Глава 2. Богатый человек

Пробуждение всегда было актом насилия — не физического, а экзистенциального. Каждое утро Итан Вейн заново рождался в мире, где его существование имело цену, секунды дробились на проценты, доли, микроединицы — и всё это учитывалось, взвешивалось и конвертировалось где-то в глубине огромной системы, равнодушной, как гравитация.

Он открыл глаза за минуту до сигнала — это уже стало рефлексом за двадцать лет: просыпаться раньше времени, чтобы отнять у судьбы несколько чистых, не оплаченных минут; лежать в полумраке спальни, слушать дыхание жены и думать, что воздух пока ещё бесплатен.

Потолок над кроватью был белым и матовым, с едва заметными разводами — следы протечки с верхнего этажа, которую не могли починить три года. Ремонт стоил энергии, энергия стоила жизни, а жизнь оценивалась ровно в том, что на ней можно было заработать.

Рядом спала Майя. Итан повернул голову и увидел её лицо, свободное от дневных забот, — такое спокойное, как будто сон забрал у неё возраст и тревоги, оставив только то, что было до всего: до Лео, до болезни, до Сдвига. Она выглядела девочкой, которой он сделал предложение двадцать лет назад под дождём, когда мир ещё не считал чувства валютой. Тогда он мог сказать «люблю» просто так; теперь это слово стоило трёх процентов годового дохода.

Итан осторожно поднялся — пружины матраса не скрипнули: он знал каждую точку давления, траекторию, позволяющую не разбудить жену. Тело помнило всё: как красться в ванную, как дышать тише, как существовать, занимая минимум места.

В ванной горел автоматический свет — тусклый, экономный. Лампочки низкого потребления давали ровно столько люменов, чтобы не расшибиться о раковину, и ни ватта больше. Красота давно стала непозволительной роскошью — осталась только функция.

Над раковиной висел Он. Итан никогда не называл прибор иначе — просто «Он», как древние называли божество: без имени, с заглавной буквой, со страхом в подкорке.

Глюкометр. Официально — Индикатор личного энергетического запаса. В быту — Счетчик, Весы, Приговор.

Матовый диск диаметром с ладонь, в центре — сенсорная пластина, отполированная миллионами прикосновений до зеркального блеска. Итан смотрел на него и видел своё отражение — искажённое, вытянутое, с глазами, запавшими так глубоко, что казалось, они смотрят из другого измерения.

Он протянул руку. Это движение повторялось двадцать лет: каждое утро — кроме тех, когда страх был настолько силён, что он позволял себе пять минут неведения. Пять минут, в которые можно притворяться, будто ты ещё жив по-настоящему, а не просто числишься в базе данных.

Пальцы коснулись холодной поверхности. Секунда — и диск засветился.

Синий. Глубокий, насыщенный, почти фиолетовый по краям — цвет жизни и богатства, цвет, который Итан видел реже, чем хотел бы, и чаще, чем имел право.

ИТАН ВЕЙН
ИНДИВИДУАЛЬНЫЙ НОМЕР: 7143-5438-56
ТЕКУЩИЙ БАЛАНС: 94.3%
СТАТУС: АКТИВНЫЙ ПЛАТЕЛЬЩИК (КАТЕГОРИЯ А)
ПРОГНОЗ НА ДЕНЬ: СТАБИЛЬНЫЙ ВЫСОКИЙ ТОНУС
РЕКОМЕНДАЦИИ: ИЗБЕГАТЬ КОНТАКТОВ С НОСИТЕЛЯМИ НИЗКОГО ЭНЕРГЕТИЧЕСКОГО УРОВНЯ. ОГРАНИЧИТЬ ЭМПАТИЧЕСКУЮ НАГРУЗКУ.

Девяносто четыре и три десятых процента.

Итан выдохнул — он не замечал, что задерживал дыхание, пока воздух не хлынул в лёгкие обжигающей волной. Девяносто четыре. Это даже больше, чем вчера и позавчера. Это пик, потолок, почти неприлично много в мире, где люди умирают от нехватки трёх процентов.

В бытовых единицах: четыре месяца среднего существования или два месяца интенсивной работы, а может — одна сложная операция сыну с анестезией и реабилитацией.

Итан смотрел на синее свечение и думал: в старом мире богатство измеряли нулями на счетах, теперь — процентами в крови. И сегодня он, энергоаудитор пятого ранга, не просто обеспечен — он был неприлично богат. Богат настолько, что мог позволить себе не думать о завтрашнем дне целых пять минут.

Он умылся ледяной водой. Подогрев стоил энергии, а тратить ресурс на комфорт, когда сыну нужна каждая капля, было не просто расточительством — это граничило с предательством. Вода обожгла кожу, выгоняя остатки сна. Боль — единственное, что ещё не внесли в прейскурант.

Обтерся полотенцем — старым, махровым, помнившим запах прежней прачечной, где стирали просто за деньги.

Из спальни донеслось движение: шорох простыней, лёгкий вздох. Майя проснулась.

Итан вышел из ванной и остановился в дверях кухни, вглядываясь в жену. Она сидела на кровати, поджав ноги, укутанная одеялом так, будто спасалась от холода, которого не было. Тёмные волосы спутались, на щеке — след от подушки. Глаза — карие, огромные, с той особенной прозрачностью, какой бывает лишь у людей, выплакавших все слёзы и научившихся обходиться без них.

Она смотрела на него, и Итан читал это лицо как открытую книгу: тревогу — в складке между бровей, надежду — в том, как приподняты уголки губ, вину — в опущенных плечах, любовь — во всём сразу, в каждой линии и каждом миллиметре. Энергоаудитору не нужны приборы, чтобы видеть жену. Её эмоции были единственными, которые он принимал без проверки — бесплатно, по старой памяти.

— Лео? — спросил Итан.

— Спит. — Голос Майи был хриплым после сна. — Ночью просыпался. Кашель.

Итан кивнул. Кашель. Обычный кашель, который раньше лечили горячим молоком с мёдом. Молоко теперь стоило двенадцати минут спокойной радости, мёд — восемнадцати минут благодарности, а подогрев — отдельно, по тарифу комфорта.

— Зайду в аптеку после смены.

— У нас счёт…

— Я знаю. Девяносто четыре.

Майя моргнула. На мгновение её лицо стало пустым — так компьютер перезагружается между операциями. Потом в глазах вспыхнуло что-то, чему Итан не мог подобрать названия: облегчение? изумление? страх перед таким количеством жизни?

— Это… — она запнулась. — Это много.

— Это достаточно.

Он пересёк комнату, наклонился, прижался губами к её лбу. Кожа пахла сном и чем-то давним, детским, неуловимым. Она не отстранилась, но и не прильнула — просто замерла в промежутке между принятием и отдачей, который стал нормой для них обоих. Поцелуи тоже превратились в валюту, их стоимость исчислялась в пикоединицах привязанности, и система учитывала даже мимолётные касания. Но между ними это пока оставалось бесплатным. Пока.

— Я приготовлю завтрак, — сказал Итан.

— Не трать…

— Это утро, Майя. Мы ещё можем позволить себе утро.

Кухня была маленькой — шесть квадратных метров, вмещавших стол, три стула, плиту и целую вселенную прошлого. Итан любил эту тесноту: в замкнутом пространстве уютнее прятаться от мира, здесь, между холодильником и раковиной, можно на несколько минут забыть, что за окном город перемалывает человеческие души в энергетические единицы.

Он поставил чайник. Вода в нём была вчерашняя — экономия. Нагрев шёл от городской сети, которую оплачивала корпорация — одно из немногих преимуществ работы на Бирже, базовый тариф на существование.

Пока вода закипала, Итан выглянул в окно.

Город просыпался. Это зрелище он видел каждый день двадцать лет. Центральный проспект наполнялся людьми — серой рекой в серых одеждах, потому что цвет стоил дополнительных процентов. Лица были обращены вперёд или вниз — никто не смотрел вверх: глядеть на небо опасно, оно не приносит дохода, не генерирует энергию, не продлевает контракты.

Итан видел то, что не замечали другие. Энергоаудитор за два десятилетия научился читать город как кардиограмму — по мелким деталям, по микроскопическим отклонениям.

Вон та женщина в синем платке смеётся, запрокинув голову, заразительно, открыто — так, что прохожие невольно улыбаются в ответ. Но Итан видит: уголки её губ напряжены чуть сильнее, чем нужно, глаза — чуть шире, чем при настоящей радости. Она не смеётся — она транслирует смех, оплачивая коммунальные счета: три минуты качественного веселья — и месяц света в квартире.

А вон тот мужчина на остановке плачет — плечи трясутся, лицо закрыто руками, спина согнута под тяжестью горя. Люди обходят его по широкой дуге: чужое страдание заразно, может снять несколько процентов при близком контакте. Но Итан замечает: мужчина поглядывает сквозь пальцы на таймер в углу импланта. Ещё двадцать секунд качественной скорби — и хватит на лекарство для матери. Он плачет ровно столько, сколько нужно: ни слезой больше, ни герцом эмоций сверх нормы.

Город платил жизнью за жизнь. Каждый смех — транзакция, каждая слеза — платёж, каждое объятие — кредитный договор. Люди разучились чувствовать просто так — они чувствовали, потому что это выгодно.

Итан смотрел на карнавал подлинности и думал: древние были правы, боясь ада. Ад — не пламя и неразличимая сера. Ад — место, где твои чувства становятся валютой, где ты обязан отчитываться за любовь перед налоговой.

Чайник щёлкнул, отключаясь.

Итан заварил чай — настоящий, листовой, из старых запасов. Чай не числился среди предметов первой необходимости, но он считал иначе. Чай был якорем, напоминанием: мир не всегда состоял из процентов и контрактов, когда-то люди пили чай просто так — потому что хотели пить, хотели согреться или просто побыть вместе.

— Папа?

Он обернулся. В дверях кухни стоял Лео.

Семь лет, тонкие руки, ещё не знавшие тяжёлой работы, большие глаза, вмещавшие слишком много понимания для такого возраста, пижама с выцветшими динозаврами — Итан купил её три года назад, когда динозавры были просто динозаврами, а не метафорой вымирания.

— Проснулся, малыш?

Лео кивнул — и тут же закашлялся. Кашель был сухим, рвущим грудь изнутри — тот самый, о котором говорила Майя и который когда-то лечили молоком с мёдом, а теперь — процентами и кредитами.

Итан опустился на корточки, взял сына за плечи. Кожа под тонкой пижамой горела — за ночь температура явно поднялась.

— Сильно болит?

— Немножко, — прошептал Лео. — Я пил воду.

— Молодец.

Итан прижал сына к себе. Лео обхватил его за шею — крепко, доверчиво, всей той детской силой, которая ещё не научилась себя экономить. В этих объятиях было столько чистой, беспримесной любви, что система, если бы могла её измерить, обанкротилась бы от жадности в первую же секунду.

Итан закрыл глаза и позволил себе просто быть отцом — без процентов, без учёта, без мыслей о том, сколько стоит эта минута.

Пять секунд. Десять. Пятнадцать.

Потом в голову заползла предательская мысль: «Если бы кто-то продавал такие объятия, цена была бы астрономической».

Он открыл глаза.

— Ты сегодня на работу? — спросил Лео в плечо.

— Да. А твоя задача — лежать и выздоравливать.

— Можно я с тобой?

— Нельзя. Там скучно. Там дяди и тёти платят друг другу грустью. Ты будешь смеяться, и смех там — это валюта. Тебя могут принять за богатого и ограбить.

Лео задумался. Он уже знал, что значит «богатый», уже понимал: иметь много процентов — это важно. И знал, что папа сегодня богатый.

— А я могу заплатить, чтобы не кашлять?

Тишина.

Итан замер. Сердце пропустило удар — тот самый, который система засчитала бы как микроинфаркт и списала бы пару десятых за экстренную терапию.

Семилетний ребёнок, уже мыслящий категориями энергообмена, усвоивший главный закон Нового Мира: всё имеет цену, всё продаётся и покупается. Даже тишина в груди. Даже возможность дышать без боли.

— Ты ничего не должен платить, — сказал Итан. Голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Ты ребёнок. Мы с мамой платим за тебя. Так устроен мир. Так он должен быть устроен.

Лео посмотрел на него снизу вверх. В глазах не было непонимания — только принятие. Он не спрашивал «почему», он спрашивал «как».

— А если вы устанете?

Итан открыл рот — и не нашёл слов. Вопрос висел в воздухе, тяжёлый, как ртуть: «А если вы устанете?» — не детское любопытство, а экзистенциальный ужас, облечённый в семь простых слов: родители не бесконечны, даже у них есть предел, и однажды счёт может кончиться.

— Мы не устанем, — сказала Майя.

Она стояла в дверях кухни, прислонившись к косяку, и смотрела на них. Лицо её держало спокойствие, которое появляется лишь у людей, решившихся на то, о чём никто не знает.

— Мы никогда не устанем, — повторила она. — Иди завтракать.

Лео отпустил отца и полез на стул. Майя встретилась с Итаном взглядом. В её глазах было то, что нельзя измерить глюкометром, что не подлежало конвертации в валюту: беспомощность и решимость, и что-то ещё, чему Итан не находил названия, но отчего у него похолодело внутри.

Он молча кивнул.

Итан вышел из дома в 7:43. Лифт спустил его на первый этаж, двери разошлись — и город обрушился на все рецепторы сразу: запах выхлопов (электрических, но электричество тоже пахнет — озоном и большими деньгами), гул голосов, шагов, работающих имплантов, систем жизнеобеспечения, слежения, учёта; свет рекламы, бьющей прямо в сетчатку, минуя веки.

«КУПИ СЕБЕ УТРО! СКИДКА НА ПЕРВЫЙ ЧАС СЧАСТЬЯ!»
«ТВОЯ ПЕЧАЛЬ — НАШЕ ТОПЛИВО. СДАЙ ЭМОЦИИ ПО ВЫГОДНОМУ ТАРИФУ!»
«БАНК ВРЕМЕНИ: ЖИВИ СЕЙЧАС, ПЛАТИ ПОТОМ!»
«ЭНЕРГИЯ — ЭТО ТЫ. ТЫ — ЭТО ЭНЕРГИЯ. НЕ РАСТОЧАЙ СЕБЯ!»

Он двигался через это, почти не замечая, с фильтрами восприятия, выработанными годами. Видел лица, но не смотрел в глаза, слышал смех, но не вслушивался в интонации, чувствовал запахи и не позволял себе ассоциаций. Иначе можно сойти с ума — увидеть за каждой улыбкой кредитный договор, за слезами налоговую декларацию, за каждым объятием акт купли-продажи.

На углу проспекта и улицы Мира он остановился у кофейного лотка. Название улицы — ирония, которую уже никто не замечал, — стерлось от постоянного повторения, как старая монета.

— Двойной эспрессо, — сказал он продавцу.

— Пять минут лёгкого интереса, — отозвался тот, даже не подняв глаз. — Или одна минута удивления с подтверждением подлинности.

— Интерес.

Итан приложил запястье к сканеру. Короткий писк — и внутри что-то сжалось. Пять минут чистого, незамутнённого интереса, которые он мог потратить на сына, жену, себя, ушли на кофе.

Он взял стаканчик, отхлебнул. Горечь обожгла язык, прошла по горлу, обрушилась в желудок горячей каплей. Хорошая горечь, подлинная. Кофе пока не научились фальсифицировать — это последний честный продукт в мире тотальной симуляции.

Дальше он шёл медленно. Время ещё было — смена начиналась в девять, биржа в пятнадцати минутах ходьбы. Пятнадцать минут, принадлежавшие только ему и за которые никто не спрашивал отчёта.

Он смотрел по сторонам и видел то, что видел каждый день, то, от чего хотелось закрыть глаза и не открывать.

Молодая пара целуется у витрины ювелирного магазина — долго, страстно, на глазах у всех. Но Итан замечает: юноша косится на таймер в углу глаза. Три минуты поцелуя — стандартная транзакция: она продаёт нежность, он платит вниманием. Романтика Нового Мира: любовь с поминутной тарификацией.

Пожилой мужчина в аптеке держится за сердце — не потому что болит: он проверяет, бьётся ли оно вообще. У него осталось два процента. Если не успеет купить лекарство до обеда, сердце остановится. И это будет не инфаркт — это будет банкротство, самая частая причина смерти.

Девочка лет десяти с ранцем, расписанным цветами, смеётся, бежит в школу. Смех звонкий, настоящий — дети ещё не научились симулировать. Но Итан знает: через пять лет она научится. Через пять лет школа эмоциональной грамотности объяснит ей, что смех — это ресурс, что плакать выгодно, если выбрать правильный момент, и глупо разбрасываться ими бесплатно.

Он отвернулся.

Биржа чувств начиналась за километр до того, как к ней подходили.

Сначала появлялся запах — странная смесь озона от тысяч серверов, дорогого парфюма сотрудников высшего ранга и чего-то сладковато-металлического, неуловимого. Это пахло жизнью, конвертированной в деньги: кровь, пот и слёзы, упакованные в корпоративный бренд.

Потом — звук: низкое, вибрирующее гудение, похожее на дыхание гигантского зверя. Это гудели серверные фермы под зданием — двадцать подземных этажей, набитых оборудованием, обрабатывающим миллиарды эмоциональных транзакций в секунду. Каждая улыбка, вздох, содрогание — всё фиксировалось, учитывалось, конвертировалось.

Потом — само здание: сорок этажей чёрного стекла, отражавшего небо так, что казалось, здания нет, есть только пустота, принявшая форму параллелепипеда. Стекло тонировано золотом — самым дорогим материалом, ведь золото лучше всего отражает тепло, а экономия на кондиционировании стоила миллионов.

Наверху, под самой крышей, горела надпись, видимая за десять километров:

БИРЖА ЧУВСТВ
Торгуй жизнью осознанно

Итан вошёл в вестибюль. Здесь было тихо — мрамор, стекло, живые растения в кадках. Воздух пах свежестью и деньгами. Сотрудники в строгих костюмах скользили к лифтам, почти не касаясь пола — походка людей, которые никогда не бегают: бегут только те, у кого мало времени.

Никто не разговаривал: общение до начала смены — лишняя трата энергии, которую можно продать.

Итан подошёл к турникету, приложил запястье.

ИТАН ВЕЙН
ЭНЕРГОАУДИТОР 5 РАНГА
ДОПУСК: ПОЛНЫЙ
ТЕКУЩИЙ БАЛАНС: 93.8%
ВХОД РАЗРЕШЕН

Турникет щёлкнул, пропуская.

В лифте он ехал один — сорок этажей, сорок секунд тишины. Он смотрел на своё отражение в полированной стали и думал: что сегодня скажет начальник? Вчера пришло уведомление, красным по белому: «Срочное совещание. Отдел аудита подлинности. Явка обязательна».

Что-то случилось. Итан чувствовал это кожей — тем самым профессиональным чутьём, которое позволяло за версту определять фальшивую радость. В системе произошёл сбой. Кто-то научился обманывать смерть.

Двери раскрылись.

Он вышел в коридор сорокового этажа. Здесь стены были стеклянными — от пола до потолка. За ними лежал город, игрушечный, далекий, почти нереальный. Люди внизу казались муравьями, снующими по делам. Каждый нёс в себе маленький огонёк жизни и горел, чтобы система могла согреться.

Итан вошёл в свой кабинет.

Двенадцать квадратных метров: стол, кресло, три монитора, окно во всю стену. На первом мониторе — поток транзакций, на втором — графики подлинности, на третьем — сегодняшние задания.

Он сел, отхлебнул остывший кофе и посмотрел на первый файл в списке.

ДЕЛО № 2027-84-332
КАТЕГОРИЯ: ПОДОЗРЕНИЕ В ФАЛЬСИФИКАЦИИ ЭМОЦИЙ
КЛИЕНТ: МУЖЧИНА, 83 ГОДА
СТАТУС: НУЛЕВОЙ БАЛАНС (ПУСТОЙ)
ОБСТОЯТЕЛЬСТВА: Обнаружен без признаков жизни утром 15 марта у входа в булочную на Центральном проспекте. Предсмертные показания импланта отсутствуют. Система зафиксировала…

Итан замер, глядя на эти строки, и впервые за долгое время почувствовал не просто профессиональный интерес, а что-то иное. То, чему система пока не нашла названия.