Глава 3. Вес подлинности

Лицо мертвеца смотрело на Итана с экрана уже пятую минуту, хотя регламент отводил на первичную идентификацию всего тридцать секунд — ровно столько, чтобы зафиксировать антропометрические данные, сверить с базой, отметить особые приметы и закрыть файл. Тридцать секунд — и человек превращается в статистику, в цифру, в дело с номером, уходящим в архивное хранилище, где пылятся миллионы таких же папок, тысячи таких же судеб, множество жизней, сжатых до нескольких строк машинного кода.

Итан смотрел дольше — не потому, что должен был или искал что-то особенное: он просто смотрел и не мог отвести взгляд. У старика были глаза его отца: тот же провал под скулами, та же линия губ, навеки сжатых, будто в последнюю минуту он хотел что-то сказать, но передумал; будто все слова уже были сказаны — и не услышаны; словно жизнь научила его главному: говорить бесполезно. В мире, где эмоции стали валютой, слова вообще потеряли цену.

— Вейн, ты там уснул? — Голос из динамика был резким, нетерпеливым, с металлическими нотками, которые въедаются в речь людей, слишком долго проработавших в системе. Голос, утративший интонации, ставший таким же плоским, как экраны, на которые они смотрели по десять часов кряду.

— На месте, — ответил Итан, не отрывая взгляда от монитора.

— У тебя выезд через час. Завод «Металлопласт». Не опаздывай.

— Принято.

Динамик щёлкнул и умолк. Итан закрыл файл старика, задержав на прощание взгляд на графе «личные вещи»: пустой кожаный мешочек — и всё. Ни фотографий, ни писем, ни амулетов. Только старая потёртая кожа, хранившая тепло ладони, которой уже нет. Только то, что нельзя конвертировать в проценты.

Что ты нёс в этом мешочке, старик? И почему, когда ты ушёл, система зафиксировала всплеск чистой энергии — той самой, которую нельзя произвести искусственно, купить, продать, обменять?

Вопрос повис в воздухе без ответа.

---

Завод «Металлопласт» находился в промзоне, куда городской транспорт доходил редко, а люди — ещё реже. Итан ехал в служебном электромобиле, глядя, как пейзаж за окном теряет человеческие черты: жилые кварталы с рекламой и сканерами сменились пустырями, пустыри — складами, склады — цехами. Воздух стал гуще, тяжелее, пропитался железом и машинным маслом. Здесь дышали иначе — глубже, с усилием, будто каждый вдох приходилось вырывать у атмосферы.

Водитель — молодой парень с имплантом в виске — молчал всю дорогу, и Итан был благодарен ему за это: разговоры отнимали энергию, а сегодня она требовалась для другого.

Он раскрыл планшет, пролистал дело.

САЙЛАС БРУК, 47 лет.
Оператор плавильной линии, стаж 12 лет.
Баланс: средний стабильный (62–68%).
История транзакций: без отклонений.
Характер нарушения: подозрение в фальсификации эмоции «глубокая печаль» при оплате обеда.

Итан смотрел на цифры и видел то, чего не видел алгоритм: двенадцать лет у плавильной печи — это срок, после которого человек либо превращается в металл, либо учится чувствовать так глубоко, что никакой датчик не может этого измерить. Датчики созданы для живых, а те, кто прошёл через двенадцать лет у печи, — уже не совсем живые. Они — сплав плоти и стали, и горе у них особенное, тяжёлое, как расплавленный чугун.

Система считала Сайласа Брука посредственным, одним из миллионов. Она не видела того, что видел Итан, даже не встретившись с человеком: двенадцать лет у печи оставляют след не на коже, а в душе, и след этот не измеряется процентами.

— Приехали, — сказал водитель.

Машина остановилась у проходной.

---

Внутри завода было шумно: грохот металла, шипение пара, лязг конвейеров — звуки смешивались в один сплошной гул, который, как знал Итан, система учитывала отдельной строкой. Шум снижал энергетическую эффективность работников на восемь процентов, завод платил за это штрафы, но предпочитал платить, а не тратиться на шумоизоляцию. Дешевле было списывать проценты, чем вкладываться в тишину. Тишина в этом мире вообще стала роскошью: её покупали по минутам, как раньше покупали дорогой коньяк или билеты в театр.

Итан шёл по цеху, лавируя между рабочими в синих комбинезонах. Они смотрели на него подозрительно — аудитор всегда враг, даже если пришёл не за тобой. Взгляды скользили по лицу, планшету, бейджу и тут же уходили в сторону. Никто не хотел привлекать внимание, никто не хотел стать следующим делом.

Начальник цеха ждал у входа в административную пристройку — грузный мужчина с лицом, изъеденным многолетним жаром, с кожей, блестящей, как старая, слишком много раз приближавшаяся к огню. Глаза смотрели устало, но цепко — глаза человека, который двадцать лет следит за тем, чтобы другие не сгорели заживо.

— Вейн? — спросил он, протягивая руку. Ладонь была горячей, шершавой, с въевшейся в поры металлической пылью.

— Да.

— Стивен Харпер, начальник цеха. — Он говорил с лёгким акцентом, будто английский не был его родным языком, но за десятилетия работы стёрся до универсального индустриального диалекта. — Пойдёмте, провожу.

Комната для допросов оказалась маленькой, с пластиковым столом и двумя стульями. Здесь пахло потом и страхом — запахи, которые не выветривались годами, въедались в стены, мебель, воздух. Итан знал этот запах: он сопровождал его всю профессиональную жизнь.

— Сайлас уже там, — Харпер кивнул на дверь в соседнее помещение. — Ждёт.

— Что скажете о нём?

Харпер пожал плечами — жестом тяжёлым, усталым, потому что начальник цеха тратил энергию иначе, чем офисные служащие. Здесь каждый жест имел вес, каждое движение отнимало силы, которых и так в обрез.

— Нормальный мужик. Работает десять лет. Ну, двенадцать уже. Никогда проблем не было. А тут — на тебе. Фальшивка. — Он покачал головой. — Я не верю.

— Система ошиблась?

Харпер усмехнулся, обнажив жёлтые зубы.

— Система? Система не ошибается. Система просто делает свою работу. А люди ошибаются. Может, он просто устал. Может, ему правда было грустно, а датчики сломались.

— Датчики не ломаются.

— Знаю. — Харпер вздохнул, и в этом вздохе было что-то такое, отчего Итан почувствовал знакомую тяжесть в груди. — Ладно, идите. Он там.

---

Сайлас Брук сидел на стуле, ссутулившись, и смотрел в пол — крупный мужчина с широкими плечами, мощными руками, покрытыми сетью мелких шрамов и ожогов. Лицо обветренное, грубое, с глубокими морщинами у глаз — теми особенными, что появляются, когда человек много лет вглядывается в пламя. Таким лицам система автоматически присваивала пониженный коэффициент подлинности: грубая кожа хуже передавала микровыражения, делала человека «нечитаемым» для машин.

— Мистер Брук, — сказал Итан, садясь напротив. — Я Итан Вейн, энергоаудитор. Вы знаете, зачем я здесь?

Сайлас поднял голову. У него были глаза человека, который видел слишком много. В этих глазах не было страха — только усталость и что-то ещё, чему Итан не сразу нашёл название. Смирение. Не то смирение, которому учат в школах эмоциональной грамотности, или то, которое продают в салонах психологической разгрузки, а другое — глубокое, древнее. То, с которым люди тысячи лет принимали неизбежное.

— Знаю, — сказал Сайлас низким прокуренным голосом. — Фальшивка.

— Вы подтверждаете?

— А смысл отрицать? Система сказала — фальшивка. Значит, фальшивка.

Итан молчал. Он смотрел на Сайласа и чувствовал, как внутри включается то, что мама называла даром, а система — профессиональной компетенцией. Эмпатия высокого уровня, способность различать подлинные эмоции и их имитацию с точностью до девяноста четырёх процентов. Сейчас дар работал на пределе.

Сайлас Брук был наполнен горем. Оно лежало в нём слоями — годы горя, спрессованные в одну плотную массу. Оно не выплёскивалось наружу и не искало выхода или сочувствия — оно просто было. Как гравитация. Как давление на дне океана или пласт породы, которую не сдвинуть никакими взрывами.

— Расскажите, что случилось четырнадцатого марта, — сказал Итан.

Сайлас посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом, потом перевёл глаза на окно — маленькое, грязное, выходящее в стену соседнего цеха.

— Собака у меня была, — сказал он наконец. И эти простые слова ударили Итана сильнее, чем любой крик.

— Шестнадцать лет. Ещё до Сдвига взял щенком. Дворняжка — подобрал на улице, мокрую, грязную, с перебитой лапой. Думал, не выживет. Выжила.

Он замолчал, глядя в окно. Итан ждал. В комнате было слышно только гудение вентиляции — монотонное, бесконечное, как сама система.

— Очень умная. Я таких не видел. Она понимала всё без слов. Встречала каждый день — с работы, после ночной смены, из больницы, когда жена уходила. Всегда встречала. Хвостом машет, смотрит в глаза, будто говорит: «Всё хорошо, папа. Я здесь».

Тишина стала плотной, осязаемой, давящей на уши, как на большой глубине.

— Четырнадцатого утром она не встала. Я пошёл на смену — думал, вечером вернусь, может, полегчает. Не полегчало. Когда пришёл, она уже холодная была. Лежала у двери, носом к порогу. Ждала.

Сайлас замолчал, глядя в одну точку на стене. Итан чувствовал каждое его слово: они ложились в пространство тяжело, как камни. Это была не глубокая печаль по классификации системы, а настоящая боль. Чистая, без примеси, не предназначенная для продажи. Боль, которую нельзя конвертировать в проценты, потому что она — не товар. Она — цена, которую платит человек, чтобы оставаться живым.

— В столовой я вспомнил, — продолжал Сайлас. — Как она меня встречала. Хвост. Глаза. Тёплая такая, пахнет псиной и счастьем. Вспомнил — и накрыло. А система, наверное, определила, что я имитирую.

Он повернулся к Итану.

— Вы знаете, что такое шестнадцать лет? Это почти жизнь. Целая жизнь собаки. И половина моей. Она была частью всего: когда уходила жена, она была рядом; когда появилась дочь — обнюхивала коляску, ложилась возле неё и охраняла. К тому времени, как дочь выросла и уехала, она всё ещё ждала у двери, думая, что та вернётся. И я тоже ждал.

Голос его дрогнул — чуть-чуть, на грани слышимости. Но Итан услышал.

— А теперь её нет...

Итан сидел неподвижно. Дар эмпатии работал так, что хотелось закрыть глаза — слишком ярко, слишком больно, слишком настояще. Это была эмоция, которую система не могла обработать. Которая не влезала ни в один эталон, ломала алгоритмы, потому что была человечнее любых алгоритмов.

— Почему вы не оплатили другой эмоцией? — спросил Итан. Голос прозвучал тише, чем он ожидал. — У вас был выбор.

Сайлас усмехнулся — горько, безрадостно, одними уголками губ.

— Какой выбор? Радости у меня не было. Удивления — тоже. Интереса — ноль. Благодарность? За что? Осталась только печаль. Она у меня всегда есть. В любую минуту. Бери — не хочу.

Он посмотрел на Итана в упор.

— Вы думаете, я не знаю, что это невыгодно? Знаю. Печаль — самый дешёвый товар. Рынок переполнен. Все грустят, никто не покупает. Но что мне делать, если другого нет? Если внутри только это?

Итан молчал. Он думал о том, что Сайлас Брук — идеальный гражданин Нового Мира. Он работает двенадцать лет у печи, платит налоги, не нарушает правил. Он даже грустит по тарифу — дёшево, скромно, не предъявляя претензий. И система считает его фальшивкой. Потому что его горе не укладывается в шаблон и потому что его любовь к собаке не имеет рыночной стоимости.

— Мистер Брук, — сказал Итан, закрывая планшет. — Я закрываю это дело. Нарушение не подтверждено. Ваш баланс будет восстановлен в течение часа.

Сайлас поднял брови. Впервые за весь разговор на его лице появилось что-то похожее на удивление.

— Просто так?

— Просто так. Система ошиблась.

— Не бывает, — сказал Сайлас. — Система не ошибается.

— Сегодня ошиблась.

Они смотрели друг на друга. В глазах Сайласа мелькнуло что-то — благодарность? недоверие? страх перед непонятной удачей? — Итан не стал расшифровывать. Он встал, протянул руку.

— Держитесь, мистер Брук.

Сайлас пожал руку. Ладонь у него была горячей, шершавой, сильной — рука человека, который всю жизнь работал с металлом и привык держать тяжёлое.

— Спасибо, — сказал он тихо. — За то, что поверили.

Итан кивнул и вышел.

---

Харпер ждал в коридоре, прислонившись к стене.

— Ну что? — спросил он. В голосе не было любопытства — только усталость и готовность к любому ответу.

— Чист, — сказал Итан. — Система дала сбой.

Харпер присвистнул — тихо, одними губами.

— Ничего себе. Первый раз слышу, чтобы система давала сбой. Вы уверены?

— Уверен.

— И что теперь?

— Ничего. Работайте дальше. Ваш человек не виноват.

Харпер покачал головой, но спорить не стал — аудитор есть аудитор, его слово здесь закон.

Итан вышел из цеха, сел в машину и только тогда позволил себе выдохнуть.

— В офис, — сказал он водителю.

Машина тронулась. За окном поплыли серые стены, трубы, пар, небо, выбеленное до немоты. Итан смотрел на этот пейзаж и думал о Сайласе Бруке, его собаке, ждущей у двери, горе, которое лежит в человеке слоями, спрессованное годами, системе, принявшей это горе за фальшивку, потому что оно не соответствовало эталону.

Итан усмехнулся. Кто составлял эти эталоны? Кто решил, что горе должно выглядеть именно так, а не иначе? Кто прописал частоты, амплитуды, длительности — и назвал это «подлинностью»?

В планшете пискнуло сообщение — автоматический отчёт по делу Сайласа Брука.

ДЕЛО № 2027-84-351
СТАТУС: ЗАКРЫТО
ВЕРДИКТ: ФАЛЬСИФИКАЦИЯ НЕ ПОДТВЕРЖДЕНА
ПРИЧИНА: ОШИБКА ПЕРВИЧНЫХ ДАТЧИКОВ
РЕКОМЕНДАЦИИ: ПРОВЕСТИ КАЛИБРОВКУ ОБОРУДОВАНИЯ В СТОЛОВОЙ ЦЕХА №4

Итан смотрел на экран и чувствовал то, что всегда чувствовал в такие моменты: пустоту. Ошибка первичных датчиков. Сбой оборудования. Техническая неполадка. Никто никогда не узнает, что Сайлас Брук просто любил свою собаку. Никто не запишет это в базу данных. Никто не учтёт при расчётах. Человеческое горе стало статистической погрешностью, которую нужно устранить калибровкой.

Итан смотрел в окно на проплывающие мимо заводские стены и думал о том, сколько ещё таких «ошибок» система совершает каждый день. Сколько настоящих эмоций она отметает как фальшивку, потому что они не влезают в шаблон. Сколько людей сидят в таких же комнатах и пытаются объяснить машинам, что они живы.

Машинам плевать.

Машины считают.

---

В офисе его ждало сообщение — красным по белому, с пометкой «срочно».

ВЕЙН И.
ЯВИТЬСЯ В КАБИНЕТ 401 ПО ОКОНЧАНИИ СМЕНЫ.
ПОВЕСТКА: ДЕЛО СТАРИКА (№ 2027-84-332)

Итан замер. Дело старика — с всплеском чистой энергии за две минуты до смерти, пустым кожаным мешочком и глазами, похожими на отцовские. Он посмотрел на таймер: до конца смены два часа. Два часа, чтобы решить, хочет ли он знать правду.

---

Оставшееся время он работал механически: закрывал другие дела, подписывал отчёты, отвечал на запросы. Но мысли всё равно возвращались к старику с мешочком и Сайласу Бруку с его горем.

Где-то внутри Итана зрело сомнение в системе, которой он служил двадцать лет, в цифрах, которые он проверял, в эталонах, по которым он судил людей. Если система ошиблась в Сайласе Бруке — где гарантия, что она не ошибается везде? Если старик смог произвести чистую энергию за минуту до смерти — откуда она взялась, если он был пуст?

Вопросы роились в голове, жужжали, не давая покоя.

В 17:55 Итан встал, поправил пиджак и направился к лифту.

---

Четыреста первый кабинет находился на последнем этаже. Лифт поднимался медленно — этажи мелькали на табло: 12, 15, 22, 31, 39. С каждым этажом воздух становился чище, тишина — глубже, ковры под ногами — мягче. Здесь пахло дорогим кофе и кожей кресел. Наверху работали люди, которые никогда не выезжали на заводы. И принимались решения, о которых простые аудиторы не должны были знать.

Кабинет 401 был в конце коридора. Итан постоял секунду перед дверью, собираясь с мыслями, потом постучал.

— Войдите.

Он открыл дверь и шагнул внутрь. За столом сидела женщина лет пятидесяти — с идеальной осанкой, лицом, не выражающим ничего, и глазами, которые видели слишком много, чтобы удивляться чему-либо. Элинор Грей, начальник отдела аудита подлинности. Легенда Биржи. Человек, который, как говорили, видел фальшивку за километр и не прощал никому.

— Садитесь, Итан, — сказала она, не поднимая глаз от планшета.

Он сел.

— Вы уже видели дело старика?

— Да.

— И?

— И что?

Элинор подняла глаза. В них не было ни угрозы, ни профессионального интереса, а что-то совсем иное, почти человеческое и уязвимое, чего Итан раньше не видел.

— Вам не кажется странным, — сказала она медленно, — что пустой человек за две минуты до смерти производит всплеск чистой энергии, который не может зафиксировать ни один прибор?

— Кажется.

— И вы, конечно, думали об этом.

— Думал.

— И?

Итан помолчал.

— Я думал, что это невозможно. Но система сказала, что это было. Значит, возможно.

Элинор кивнула.

— Хороший ответ. Логичный. Правильный. — Она встала, подошла к окну. — Но неполный.

За окном лежал город: сотни тысяч огней, миллионы жизней и маленьких экранов, на которых горели проценты. Люди-муравьи сновали по своим делам, не подозревая, что кто-то наверху смотрит на них и думает о том, как они устроены.

— Итан, сколько вы работаете на Биржу?

— Двадцать лет.

— Двадцать лет. И за это время вы ни разу не задавались вопросом, откуда берётся энергия?

— Она берётся из людей. Из эмоций. Из жизни.

— Но что, если источник не там? — Элинор повернулась к нему. — Что, если мы ошиблись?

Итан смотрел на её спину — идеально выглаженный пиджак, седеющие волосы, собранные в строгий пучок. Смотрел и ждал.

— Я не понимаю, — сказал он.

— Я тоже, — ответила Элинор. — Но я хочу понять. И вы мне поможете.

Она вернулась к столу, села, открыла планшет.

— Дело старика передаётся вам. Официально — как рядовое расследование. Неофициально... — она помедлила, — неофициально вы будете искать правду.

— Какую правду?

— Откуда взялась энергия в пустом сосуде. И почему система не смогла её учесть.

Итан молчал. Внутри него что-то происходило — медленно, тяжело, как сдвигается пласт земли перед оползнем.

— Если я найду что-то... неудобное?

— Никто не сможет вас защитить. Это неофициальное расследование. Официально вы просто закрываете рядовое дело. Всё, что узнаете, останется между нами.

— И зачем вам это?

Элинор посмотрела на него долгим взглядом.

— Потому что я тоже человек, Итан. Иногда я об этом забываю. Но старики с пустыми мешочками напоминают.

Она протянула ему планшет с доступом к архивам.

— Завтра получите полный доступ. И помните: если система узнает, что мы ищем... нас просто не станет. Не в базе — в реальности. Такие вещи система не прощает.

Итан взял планшет. Рука не дрожала — профессиональная выдержка, двадцать лет тренировок. Но внутри дрожало всё.

— Я согласен, — сказал он.

Элинор кивнула.

— Хорошо. Вы свободны.

---

Он вышел из кабинета в 18:30. Лифт спускался медленно, и Итан смотрел, как мелькают цифры этажей — 39, 31, 22, 15, 12. Каждый этаж приближал его к реальности, которая только что перестала быть простой.

На первом этаже он пересёк вестибюль и вышел на улицу. Город жил вечерней жизнью: реклама горела ярче, люди спешили быстрее, воздух пах озоном и усталостью. Солнце садилось, окрашивая небо в багровые тона — цвета старой меди — той самой монеты, что ушла на дно, унося с собой тайну, которую система никогда не сможет измерить процентами.

Он достал телефон. Экран светился синим — 92.4%. Достаточно, чтобы прожить ещё один день. Достаточно, чтобы думать и сомневаться.

Пальцы сами набрали знакомый номер.

— Майя? — сказал он в трубку. — Я скоро буду. Как Лео?

— Спит, — ответила жена. Голос у неё был уставший, но тёплый. — Кашель вроде отпустил. А ты как?

— Я... — он запнулся. — Я, кажется, начинаю искать то, чего не существует.

— Или то, что существует вопреки всему, — тихо сказала Майя. — Возвращайся скорее. Я тебя жду.

Он убрал телефон. Город гудел, перемалывал жизни в проценты, считал, взвешивал, конвертировал. Но где-то там, в темноте, под решёткой ливнёвки, лежала монета. Медь, у которой нет цены. Память, которую не купишь.

Итан глубоко вздохнул и шагнул вниз, в город, к жене, к сыну, к правде, которую только предстояло найти.