Глава 4. Цена крови

Дверь квартиры открылась в 19:47.

Итан переступил порог и сразу почувствовал — что-то изменилось. Не в квартире, а в самом воздухе. Он стал тяжелее, плотнее. Так пахнет в комнатах, где кто-то долго болеет, где надежда уступает место привычке, привычка — тихому отчаянию, а отчаяние — странному спокойствию тех, кому больше нечего терять.

— Я дома, — сказал он в тишину.

Голос прозвучал глухо, будто стены не хотели его принимать.

Из комнаты Лео донеслось движение. Шаги Майи — быстрые, но с той особенной осторожностью, которая появляется у людей, научившихся ходить на цыпочках мимо детской кровати.

Она появилась в коридоре — осунувшаяся, с тёмными кругами под глазами, в старом халате, который Итан помнил ещё с тех времён, когда они могли позволить себе покупать новые вещи просто так. В те времена, когда жизнь ещё не измерялась процентами.

— Ну как? — спросила она.

Итан понял: она спрашивает не о работе. За двадцать лет брака он выучил все оттенки этого вопроса, и сейчас оттенок был самым страшным.

— Нормально, — сказал он. — Закрыл одно дело, завтра новое.

Майя кивнула, но в глазах у неё было что-то такое, отчего Итана пронзило холодом.

— Итан... — начала она.

— Подожди. Дай хотя бы раздеться.

Он не хотел слышать, потому что уже знал, но оттягивал момент. Повесил пальто в шкаф, поставил кейс у стены и прошёл на кухню. На плите стоял холодный чайник, в раковине — одна чашка с засохшим на дне кофе. Значит, Майя сегодня не ела и, судя по всему, опять сидела у Лео и смотрела, как он дышит.

— Рассказывай, — сказал Итан, садясь за стол.

Майя села напротив. Сложила руки перед собой — жест, который Итан очень хорошо знал. Когда она так делала, значит, готовилась просить. Она ненавидела просить. За двадцать лет он видел этот жест всего несколько раз, и каждый раз — когда речь шла о жизни и смерти.

— У Лео был приступ сегодня, — сказала она.

Итан замер.

— Днём. Я как раз собиралась готовить обед, он играл в комнате. А потом я услышала кашель — не такой, как обычно. Глухой, будто изнутри.

— И?

— Я зашла, а он сидит на полу и дышит ртом. Лицо белое, губы синие. Я сразу измерила баланс.

Майя замолчала, глядя на свои руки.

— Сколько? — спросил Итан.

Голос сел, пришлось прокашляться.

— Сорок один процент.

Тишина стала такой плотной, что Итан слышал, как стучит его собственное сердце. Сорок один. Норма для здорового человека — восемьдесят и выше. Сорок — граница зоны риска. Тридцать — критический уровень. Двадцать — необратимые изменения.

Сорок один. Его сын. Семь лет.

— Я вызвала скорую, — продолжала Майя. — Они приехали через двадцать минут. Я считала каждую секунду. Двадцать минут — это тысяча двести секунд. Я никогда не думала, что секунды могут быть такими длинными.

Она говорила ровно, без надрыва — так говорят люди, которые уже выплакали все слёзы.

— Сделали укол. Подняли до пятидесяти трёх. Сказали, что нужно полное обследование и, скорее всего, курс инъекций.

— Инъекций чего?

Майя подняла глаза. В них блестели слёзы — те особенные, которые не проливаются, потому что человек запретил себе плакать.

— Ты знаешь чего. Донорский материал.

Итан кивнул.

Он знал. Курс инъекций «чужой радости» был стандартной процедурой для детей с энергетическим истощением. Доноры — люди с высоким уровнем подлинной радости — продавали свои эмоции по долгосрочным контрактам. Радость выделяли из крови, очищали, концентрировали и вводили пациентам внутривенно. Звучало почти как лечение, но на деле было просто перекачкой жизни от одного человека к другому.

— Сколько стоит курс? — спросил Итан.

Майя помолчала. Пальцы дрожали — чуть-чуть, на грани заметности.

— Шестьдесят процентов, — сказала она. — За две недели.

Итан закрыл глаза.

Шестьдесят процентов. Почти две трети всей его энергии. Той самой, которую он копил годами. Шестьдесят процентов — это два месяца нормальной жизни, защита от болезней, от случайностей, от самой смерти, которая всегда стояла за плечом и ждала, когда баланс упадёт до нуля.

— Это максимум, — тихо сказала Майя. — Можно дешевле, если брать неочищенный материал. Но там риск отторжения. Врачи сказали, что для Лео нужен только высший сорт. У него организм слабый, иммунитет почти нулевой. Он не переживёт экспериментов.

— Я понял.

— Итан... — Голос Майи дрогнул. — У нас есть эти шестьдесят процентов? Я посмотрела твой баланс утром. Там было девяносто четыре. Если отдать шестьдесят, останется тридцать четыре. Это... это мало.

Итан молчал.

Тридцать четыре процента — это примерно месяц жизни. Месяц, если не болеть, не нервничать, не работать слишком много. А потом — пустота. Та самая пустота, которую он видел сегодня в глазах старика на фотографии.

— Я знаю, — сказал он наконец. — Но у нас нет выбора.

— Можно взять кредит, — быстро сказала Майя. — В банке времени. Они дают под залог будущих доходов. Мы отдадим потом, я тоже буду работать, я найду что-нибудь, пойду на завод, в цех, куда угодно. Я буду работать в две смены. Мы отдадим, я обещаю.

— Майя.

Она замолчала.

Итан открыл глаза и посмотрел на жену. На её осунувшееся лицо, на седые волосы, которых месяц назад ещё не было, на руки, сжатые в кулаки так сильно, что побелели костяшки. На женщину, которая двадцать лет назад смеялась так звонко, что прохожие оборачивались.

— Кредит — это кабала, — сказал он. — Ты знаешь. Если мы возьмём кредит, мы будем отдавать годы. Лео вырастет, а мы всё ещё будем платить за его детство. И неизвестно, что с нами будет через год. Система может изменить ставки, может девальвировать энергию, может просто списать нас в ноль.

— Я знаю! — перебила Майя. — Я всё знаю, Итан! Я знаю статистику, я знаю проценты, я знаю, что половина кредитных должников не доживает до погашения. Я всё знаю!

Она вскочила, отошла к окну, встала спиной. Её плечи вздрагивали.

— Но что мне делать? Смотреть, как наш сын угасает? Смотреть, как его баланс падает день за днём? Ты не видел его сегодня. Ты не видел, как он дышал. Как хватал воздух ртом и не мог надышаться. Как смотрел на меня и спрашивал: «Мама, почему мне трудно дышать?»

Она замолчала, пытаясь справиться с голосом.

— Я не знала, что ответить. Я сказала: «Это просто сон, малыш, ты просто устал». А он посмотрел на меня и сказал: «Мама, я не устал. Мне страшно».

Тишина.

— Врач сказал, что если не начать лечение сейчас, через месяц будет поздно. Его организм просто перестанет вырабатывать собственную энергию. Он станет пустым, Итан. Наш сын станет пустым в семь лет.

Итан смотрел на её спину, на вздрагивающие плечи, на то, как она пытается сдержать рыдания и не может. Слёзы всё-таки потекли — бесплатные, неучтённые, настоящие.

— Я не возьму кредит, — сказал он.

Майя резко обернулась. В глазах у неё был ужас.

— Что?

— Я не возьму кредит. — Итан встал. — Я отдам свои проценты. Все, сколько нужно. Прямо сейчас.

— Но...

— Никаких «но». Лео — наш сын. Моя энергия — это его энергия. Так всегда было, так всегда будет. Кровь от крови.

Майя смотрела на него, и в глазах её смешивались облегчение, благодарность и ужас. Потому что она знала, что значит остаться с тридцатью четырьмя процентами.

— Итан... — прошептала она.

— Где терминал?

— В спальне. Я принесла из клиники, думала... думала, вдруг понадобится.

Он кивнул и пошёл в спальню.

---

Терминал лежал на тумбочке — небольшой серый прямоугольник с экраном и сенсорной панелью. Такие выдают в клиниках для срочных транзакций, когда каждая минута на счету.

Итан взял его в руки. Прибор был холодным — пластик, металл, микросхемы. Ничего живого. Только холодная математика, переводящая жизнь в цифры.

Экран засветился, запрашивая идентификацию.

Он приложил палец.

ИТАН ВЕЙН
ТЕКУЩИЙ БАЛАНС: 93.7%
ДОСТУПНО ДЛЯ ПЕРЕВОДА: 93.7%
ВВЕДИТЕ СУММУ

Итан замер.

Девяносто три и семь. Утром было девяносто четыре, за день потратил немного на кофе, на обед, на обычные мелочи. Три десятых процента — цена нескольких часов жизни. И всё равно — девяносто три. Целое состояние. Целая жизнь.

— Сколько точно нужно? — спросил он, не оборачиваясь.

— Шестьдесят три, — тихо ответила Майя из дверей. — Врач сказал, лучше с запасом. Чтобы наверняка.

Шестьдесят три.

Итан посмотрел на цифры. Шестьдесят три процента его жизни. Шестьдесят три процента того, что он копил двадцать лет.

Он набрал сумму.

63.0%

ПОДТВЕРДИТЕ ПЕРЕВОД

Палец завис над экраном.

В голове пронеслось: тридцать процентов остатка. Тридцать — это почти ничего. Это две недели нормальной жизни. Или месяц, если лежать пластом. Или два месяца, если питаться одними концентратами и не включать свет. А потом — пустота.

Итан вспомнил старика из утреннего дела. Пустой человек у стены булочной. Всплеск чистой энергии за две минуты до смерти. Что он чувствовал в тот момент?

— Итан, — тихо сказала Майя. — Ты не обязан. Мы найдём другой выход. Я поговорю с социальным фондом, может, они дадут субсидию. Может, есть какие-то программы. Я слышала, для детей иногда...

— Нет.

Он нажал подтверждение.

Экран мигнул.

ПЕРЕВОД ВЫПОЛНЕН
ПОЛУЧАТЕЛЬ: ЛЕО ВЕЙН (ЛИЦЕВОЙ СЧЁТ № 8847-3290-12)
СУММА: 63.0%
ОСТАТОК: 30.7%

Итан смотрел на цифры и не чувствовал ничего.

Пустота пришла не сразу. Сначала было просто число — тридцать целых семь десятых. Потом число стало ощущением. Потом ощущение разлилось по телу — холодное и тяжёлое, как ртуть.

Он перевёл взгляд на свои руки. Те же руки. Та же кожа. Но внутри что-то изменилось. Будто выключили свет в дальней комнате, которую он никогда не видел, но всегда знал, что она есть.

— Итан? — Голос Майи доносился откуда-то издалека.

Он обернулся.

Она стояла в дверях и смотрела на него с ужасом.

— Я в порядке, — сказал он.

Голос звучал чужо.

— Ты бледный, — сказала Майя. — Очень бледный. Садись.

— Я в порядке, — повторил он.

Но сел.

Майя подошла, села рядом, взяла его за руку. Ладонь у неё была тёплой — такой тёплой, что Итану стало почти больно.

— Прости меня, — прошептала Майя. — Прости, что я тебя заставила. Прости, что мы так живём. Прости, что мир такой.

— Ты не заставляла.

— Я просила. Это одно и то же.

Итан покачал головой.

— Это мой сын. Я должен.

— Ты должен жить.

— А он?

Майя закрыла глаза. По щекам потекли слёзы — наконец-то, после целого дня сдерживания.

Они сидели так, держась за руки, и молчали.

Где-то в соседней комнате спал Лео, которому только что перелили шестьдесят три процента отцовской жизни. Где-то в городе гудела Биржа, перерабатывая эмоции в цифры. Где-то старик с монетой лежал в морге, дожидаясь утилизации.

А здесь, в маленькой спальне, двое взрослых людей держались за руки и пытались вспомнить, что такое надежда.

---

Ночью Итан не спал.

Он лежал на спине, глядя в потолок, и слушал дыхание Майи. Она уснула через час — вымоталась за день, выплакалась и провалилась в сон без снов, без движений, без звуков.

Итан завидовал ей.

Он не мог уснуть. Внутри была пустота, которая не принимала сон.

Встал, накинул халат, пошёл в комнату Лео.

Мальчик спал, подложив ладошку под щеку. Лицо было спокойным — впервые за последние дни без следов боли и напряжения. Дышал ровно, глубоко. На тумбочке горел ночник в виде динозавра — тот самый, что Итан купил три года назад.

Итан сел на край кровати, посмотрел на сына.

Семь лет. Совсем ребёнок. Ещё не научившийся врать, притворяться, имитировать эмоции. Ещё живущий по старым законам — где любовь просто любовь, а не статья расходов, где радость просто радость, а не товар.

— Ты поправишься, — прошептал Итан. — Слышишь? Ты обязательно поправишься.

Лео пошевелился во сне, что-то пробормотал, улыбнулся. Наверное, снилось что-то хорошее.

Итан смотрел на него и думал о том, что тридцать процентов — это мало. Очень мало. Но ради этой улыбки он отдал бы и последний.

В дверях появилась Майя.

— Ты не спишь, — сказала она шёпотом.

— Не могу.

Она подошла, встала рядом, положила руку ему на плечо.

— С ним всё будет хорошо. Врач сказал, после курса он быстро восстановится. Месяц-два, и баланс поднимется до нормы.

— Я не о нём.

Майя замолчала.

— Итан, мы справимся. Я найду работу. В офисе, в цехе, где угодно. Я буду откладывать каждую единицу. Мы выкарабкаемся.

— Я знаю.

Он не знал. Он просто сказал это, чтобы она не волновалась.

Они постояли ещё немного, глядя на спящего сына. Потом вернулись в спальню.

Итан лёг, закрыл глаза и притворился, что спит.

---

Утром он проснулся от запаха кофе.

Настоящего, свежего кофе. Запах, от которого у Итана сжалось сердце, но не от радости, а от страха.

Сколько это стоило?

Он открыл глаза и несколько секунд лежал, пытаясь понять, что происходит. Потом вспомнил.

Тридцать процентов. Пустота внутри. Сын, которому стало лучше.

Он встал, прошёл на кухню.

Майя стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле. На столе — тарелка с бутербродами, масло, сыр, даже колбаса. Настоящий завтрак. Почти как в старые времена.

— Ты чего? — спросил Итан.

— Завтрак, — ответила Майя, не оборачиваясь. — Ты давно не завтракал нормально.

— Это же дорого.

— Я знаю. — Она повернулась, посмотрела на него. В глазах была решимость. — Но сегодня можно. Сегодня мы будем жить. Не выживать, а жить.

Итан сел за стол. Взял бутерброд, откусил. Вкус был странным — слишком ярким, слишком насыщенным. Будто он отвык от еды.

— Лео как? — спросил он.

— Спит ещё. Я проверяла баланс — пятьдесят восемь. Вырос на пять процентов за ночь. Материал работает.

Итан кивнул. Жевать стало легче.

Майя села напротив, налила ему кофе. Сделала это так, как делала двадцать лет назад, когда они только поженились, — чуть наклонив голову, улыбаясь краешком губ.

— Спасибо, — сказала она.

— За что?

— За вчера. За то, что не раздумывал. За то, что ты есть.

Итан посмотрел на неё. На её усталое, но улыбающееся лицо. На седые волосы. На руки, наливающие ему кофе. На женщину, которая двадцать лет назад выбрала его.

— Это мой сын, — сказал он. — Моя семья. Что ещё у меня есть?

— Ты сам у тебя есть, — тихо сказала Майя. — И это главное.

Итан покачал головой.

— Не знаю. Вчера, когда я переводил эти проценты, я чувствовал, как внутри что-то отключается. Как будто свет выключили в дальней комнате. Я никогда так не чувствовал раньше. Даже когда родители умерли. Даже когда ты болела. Даже когда Лео первый раз попал в больницу. Всегда что-то оставалось. А вчера...

Он замолчал, подбирая слова.

— Вчера я впервые понял, что значит быть пустым. Не в системе — внутри. По-настоящему пустым. Когда отдаёшь последнее и не знаешь, будет ли что завтра.

Майя сжала его руку.

— Ты не станешь. Мы не допустим. Я не допущу.

Итан посмотрел в её глаза. В них была решимость — та самая, которая помогла ей пережить смерть родителей, потерю работы, болезнь сына.

— Ладно, — сказал он. — Будем жить.

Они позавтракали в тишине. Кофе был вкусным. Бутерброды — сытными. Солнце светило в окно, обещая хороший день.

В комнате завозился Лео.

Итан встал, пошёл к нему.

Мальчик сидел на кровати, протирая глаза. Увидел отца и улыбнулся — той самой улыбкой, ради которой можно отдать всё, которая стоит дороже любых процентов.

— Папа, — сказал он. — Я сегодня хорошо спал. Мне не снилось ничего страшного.

— Это хорошо, — сказал Итан.

Он сел рядом, обнял сына. Лео прижался к нему, тёплый, живой, настоящий. И в этот момент тридцать процентов перестали что-то значить.

Осталась только эта секунда.

Только это тепло.

Только эта улыбка.

И пусть внутри была пустота — она была не страшной. Она была ценой.

Ценой за право держать сына в руках ещё один день.