Квантовая симуляция будущего. Глава 6

6. Победа власти над интеллектом.

Олег Геннадьевич, дождавшись, пока стихнет гул в коридоре, прикрыл дверь и обернулся к ученикам. Его лицо теперь казалось строже, чем обычно.

— Итак, — начал он, — мы остановились на самом болезненном моменте. На вопросе: что же произошло после 1970 года? Почему страна, которая сбивала ракеты и строила лучшие в мире компьютерные архитектуры, вдруг оказалась в роли вечного догоняющего?

Учитель подошёл к доске и размашисто провёл жирную черту.

— Представьте себе советскую индустрию ЭВМ шестидесятых. Это был настоящий кипящий котёл идей. Выпускалось более пятидесяти моделей компьютеров! Разные заводы, разные КБ, постоянные эксперименты. Революция за революцией. Но у этого праздника жизни был один фатальный недостаток — полное отсутствие стандарта.

— В смысле? — подал голос Антон. — Они что, не могли дискету из одного компьютера в другой вставить?

— Хуже, Антон, — усмехнулся Олег Геннадьевич. — Почти у каждого компьютера была своя уникальная операционная система. Программы, написанные для одной машины, были абсолютно бесполезны для другой. Это был цифровой Вавилон. Представьте, что сегодня у каждого производителя ноутбука был бы собственный интернет, несовместимый с остальными.

Класс загудел, представляя такой кошмар.

— Нужно было выбирать что-то одно, — продолжил учитель. — Создание собственного стандарта с нуля требовало времени, которого, как всегда, не было. К тому же мы начали сильно отставать в программном обеспечении. И тогда на стол легла идея: «А давайте возьмём готовую западную архитектуру. Там уже всё написано, всё отлажено». Экономически это казалось чертовски выгодным. Выбирали между британской System-4 от ICL и американской System/360 от IBM. Поскольку IBM занимала восемьдесят процентов мирового рынка, наши чиновники решили: «Берём их».

— Но это же означало, что мы будем зависеть от их обновлений? — нахмурившись, спросил Сергей Игнатьев. — Мы сами себя привязали к чужому коду?

— Именно, Серёжа. С этого момента всё советское компьютеростроение должно было двигаться в сторону полной совместимости с IBM-360. А эта архитектура понимала только латиницу, арабские цифры и служебные символы. Весь наш программный мир в один миг стал англоязычным. Мы добровольно отказались от собственного языка в общении с машинами.

Олег Геннадьевич прошёлся вдоль парт, постукивая пальцами по столам.

— Но самое обидное, ребята, в том, что у нас был свой ответ. И он был не хуже. В Пензе, в НИИ управляющих машин, Башир Рамеев создал семейство «Урал». Сначала «Урал-10», потом 11, 14 и 16. И знаете, что самое удивительное? Рамеев пришёл к идее программно совместимых машин самостоятельно, практически одновременно с американцами.

— И они были мощнее? — с надеждой спросила Катя Соколова.

— В чём-то — значительно, — Олег Геннадьевич остановился и поднял палец. — В отличие от первых IBM-360, наши «Уралы» изначально проектировались для работы в сетях. Это были «открытые» системы, которые можно было наращивать, как конструктор. А скорость каналов связи? В конце шестидесятых «Уралы» поддерживали передачу данных со скоростью более двух мегабит в секунду. Для того времени это был космос. На IBM-360 построить такую сеть было практически невозможно.

Учитель замолчал. В классе стало слышно, как гудит старый кондиционер.

— В 1969 году Рамеев завершал работу над «Уралом-25» и уже проектировал «Урал-21» на интегральных схемах. Это был наш честный пропуск в четвёртое поколение. Но проект закрыли. Зачем своё, если можно скопировать чужое? Рамеев, Глушков и Лебедев восстали. В октябре шестьдесят седьмого года они написали письмо в Министерство радиопрома. Я помню эти строки почти наизусть… Они предупреждали: «Копирование исключит использование нашего опыта и на годы затормозит развитие страны. Мы перестанем быть творцами и станем подражателями».

— И что им ответили? — тихо спросил Богданов.

— Им не ответили. Их просто отодвинули, — горько произнёс Олег Геннадьевич. — Власть выбрала «безопасный» путь. Но цена оказалась страшной: мы потеряли лидерство в микроэлектронике и гарантированно отстали во всех смежных отраслях. Тот, кто идёт по чужим следам, никогда не обгонит идущего впереди.

Олег Геннадьевич сделал паузу, налил себе воды из графина, стоявшего на тумбе. В классе было так тихо, что звук льющейся струи показался громом.

— Но самое удивительное в этой истории, — продолжил он, поставив стакан, — что даже после рокового решения 1970 года наши инженеры не опустили руки. Да, их пытались загнать в «стойло», заставляя копировать западное «железо». Творческие коллективы расформировывали, перспективные проекты закрывали, чтобы все силы бросить на создание ЕС ЭВМ — Единой системы, клона IBM-360.

— Это же как если бы художнику запретили писать свои картины и заставили делать копии чужих репродукций? — спросила Лена Корнеева, та самая отличница, которая всегда докапывалась до сути.

— Именно так, Лена. Это был оглушительный удар по амбициям целого поколения. Михаил Сулим и Башир Рамеев в знак протеста ушли со своих высоких постов. А великий Сергей Лебедев фактически саботировал работу по линии IBM. Он отказался тратить свой талант на подражание. В Институте точной механики и вычислительной техники он продолжал гнуть свою линию — развивать оригинальную советскую платформу.

Учитель быстро написал на доске фамилии: Бурцев, Бабаян, Пентковский.

— После смерти Лебедева эстафету принял Всеволод Бурцев. Вместе с Борисом Бабаяном и Владимиром Пентковским они создали «Эльбрус» — уникальную машину с архитектурой, опережавшей своё время, и собственным языком программирования Эль-76. Но поскольку государственная машина уже катилась по рельсам копирования IBM, «Эльбрус» не получил широкого распространения.

Олег Геннадьевич подошёл к задним партам, где сидел Дима Петров, увлечённо разбиравший старую мышку.

— А что же микропроцессоры, Дима? Думаешь, их у нас не было? В 1966 году в Зеленограде создали Научный центр микроэлектроники. Там начали выпускать серию «Электроника НЦ» с абсолютно оригинальной архитектурой, не уступавшей зарубежным аналогам. Но в 1981 году министерство снова ударило по рукам: «Хватит самодеятельности! Копируйте PDP-11 фирмы DEC». И зеленоградцы тоже пошли по пути запрограммированного отставания.

— Получается, мы сами себя душили? — с негодованием воскликнул Богданов.

— Не просто душили. Всевластие бюрократии в позднем СССР губило любую живую мысль. А когда в 1991 году Союз распался, это стало последним гвоздём в крышку гроба отечественной электронной науки. В девяностые инженеры массово уезжали за границу. И знаете, кто особенно интересовал Запад? Команда «Эльбруса».

Учитель обвёл класс взглядом.

— Борис Бабаян стал первым европейцем, получившим звание заслуженного инженера-исследователя корпорации Intel. А Владимир Пентковский — запомните это имя. Именно он в Intel руководил разработкой архитектуры Pentium III. То, что вы считаете чисто американским триумфом, во многом основано на идеях советских учёных, которым не дали работать дома.

— Но ведь военные свои компьютеры сохранили? — спросил Антон. — Не всё же уехало?

— Сохранили. Благодаря военным заказам «Эльбрусы» выжили. Именно советская ЭВМ управляла единственным триумфальным полётом «Бурана» в автоматическом режиме. Но общее отставание в производстве элементной базы всё равно со временем ударило и по ним.

Лена Корнеева снова подняла руку. Её лицо было сосредоточенным и немного сердитым.

— Олег Геннадьевич, я не понимаю. Получается, в этом позоре виноваты всего несколько человек? Те, кто подписывал приказы? Они были предателями? Или просто недоумками?

Олег Геннадьевич тяжело вздохнул и присел на край стола, глядя прямо в глаза Елене. В классе повисла такая тишина, что было слышно, как за окном покачивается ветка берёзы.

— Нет, Лена. Они не были ни теми ни другими. Всё гораздо сложнее. В этом и заключается трагедия: умные люди, не будучи предателями, могут нанести стране серьёзный урон, если система, в которой они живут, диктует им свои правила.

Учитель подошёл к доске и стёр остатки схем процессоров.

— Официально в СССР признавали три класса: рабочих, крестьян и интеллигенцию — «прослойку». Но со временем внутри системы сформировался ещё один класс — номенклатурная элита. Это были чиновники и партийные руководители, получившие власть не демократическим путём, а по назначению. В отличие от простых членов партии они имели доступ ко всем благам и дефицитным ресурсам. Но чтобы понять их логику, нам придётся ненадолго стать психологами.

Он быстро начертил таблицу и разделил характеры на три психотипа,
сформировавшиеся в позднем Союзе:

1. Политико-эксплуататорский. Основные черты: амбициозность, стремление к власти и статусу, агрессивность, эгоцентризм, склонность к манипуляциям. Жизненные принципы: власть, деньги, удовольствия.

2. Творческо-аналитический. Основные черты: инициативность, стремление к самореализации и истине, независимость мышления, глубокая интеллектуальная вовлечённость. Жизненные принципы: истина, свобода творчества, гуманизм.

3. Рецептивный. Основные черты: пассивность, отсутствие чётких целей, склонность «плыть по течению», поиск сильного покровителя. Жизненные принципы: избегание ответственности, потребление.

— Видишь ли, Лена, только представители творческо-аналитического типа могли предвидеть последствия копирования западных технологий. У них хватало прозорливости. Но власть была сосредоточена в руках политико-эксплуататорского типа. А им недоставало ни интеллекта, ни дальновидности, чтобы оценить долгосрочные риски.

— А остальные? — спросил Богданов. — Те, «рецептивные»? Они просто наблюдали со стороны?

Учитель взял мел и обвёл дату: 30 декабря 1967 года.

— В этот день ЦК КПСС и Совет министров подписали постановление. Бюрократия от политики победила бюрократию от науки. Институтам приказали свернуть собственные разработки и начать копировать IBM-360 трёхлетней давности.

Елена Корнеева задумчиво вертела в руках ручку.

 — Значит, виноваты не люди, а система? — тихо спросила она. — Система, в которой решения принимают не самые умные, а самые властные?

— Именно так, Корнеева, — огорчённо покачал головой Олег Геннадьевич. — Нам не удалось построить общество, где у руля стоят честные и компетентные интеллектуалы. И теперь вся надежда — на вас.

Он подошёл к окну и посмотрел на улицу.

 — Только прошу вас: не ставьте эксперименты на живых людях, как это делали последние семьдесят лет. Моделируйте общества на компьютерах. Просчитывайте варианты, ищите ошибки в коде социальной системы до того, как воплощать её в жизнь. Думаю, лет через двадцать появятся машины, способные на это.

Елена Николаевна Корнеева в тот день уходила из школы последней. Она уже знала, что поступит на факультет прикладной математики. Слова учителя о компьютерном моделировании социальных систем стали для неё не просто теорией, а жизненной целью. Она решила: если строить новый мир, то сначала его нужно правильно рассчитать.