Сказка о монастырской свече...

Это зело премудрая история произошла в одном из монастырей, что крылом подбитого лебедя расположился вдоль реки Волги.

Всё зачалось не то с соры, не то с разногласия между свечных дел мастером отцом Каламоном и братом Порфирионом.

*Каламон и Порфирион — две египетские пустыни, в коих подвизались монахи.
В конце IV или начале V века преподобный Кассиан Римлянин посетил их и отметил, что в сравнении с иноками из пустыни Скит местные обитатели, находясь, казалось бы, в полном уединении, далеко от городов, уступают в своем духовном развитии тем же братиям из пустыни Скит, что, напротив, расположилась вблизи от города Александрии. Он увязал это с тем, что, к примеру, Каламон был плодороден, и тем самым монахи уделяли много времени созерцанию и работе на земле, нежели на небе.

Отец Каламон, как и положено, нёс своё послушание в свечной мастерской, а брат Порфирион, будучи послушником, был приставлен к свечной лавке в храме. Всё бы хорошо, да вот однажды восковик замешкался в мастерской и почти бегом добирался по снегу в трапезную.

«Ох, и не любит же отец настоятель, когда братия опаздывают!» — думалось ему, вытаскивая валенки из глубокого снега.

До трапезной он добрался минута в минуту — ровно тогда, когда игумен широким шагом направлялся к настоятельскому столу. Крылья игуменского клобука от быстрого шага развевались, словно на ветру. Увидев это, Каламон покорно опустил голову и тут же заметил, что одну из калош он потерял — видимо, где-то в сугробе. Глянул в окошко — метель и не думала униматься, отчего он еще более приуныл.

«Теперь её до весны не сыскать…» — вздохнул он про калошу.

Отец настоятель позвонил в колокольчик, и братия запела «Отче наш». Тогда страдалец протиснулся к своему столу и с удивлением увидал: на его месте сидел брат Порфирион, который обычно обедал в другом месте. Порфирионовой тарелки не было, и сесть оказалось некуда.

— Давай, изыди, — процедил он сквозь зубы.

— Я первый пришёл, — проблеял в бородку послушник. — Тут не подписано.

— Да я всегда тут сижу! — начал было Каламон, но поймал орлиный взгляд настоятеля и тут же отыскал место рангом пониже — за столом у трудников.

Работники заулыбались и пододвинули ему постную тарелку. Такой невкусной еда Каламону не казалась никогда.

«Ну я тебя проучу! Несносный мальчишка! Да ты у меня мячиком запрыгаешь!» — не в силах совладать с собой неслось в его голове.

***

Возвратился он к себе в мастерскую. Свечи сразу почуяли: настроение у зиждетеля не боголепное.

— Только бы нас не переломал, — проговорила одна свеча.

— Да ладно, если поломает, — отозвалась другая. — А то тут, до него, брат Феофилакт послушание нёс — так он вообще нашей сестрой печь разжигал.

— Авось и милует Бог в этот раз, — промолвила старая лампада.

— Тебе-то хорошо, — сетовали восковые жертвенницы. — Ты висишь в уголке. А мы для чего сотворены? Чтобы в храме растаять.

— Чтобы Богу молитва угодна была.

— Ну вот, попадёте туда, и увидите, много ли человек с Богом беседует, — отвечала им масляный светильник.

Все притихли, потому как мастер опять принялся топить воск. И вот, что из этого вышло...

***

После изготовления свечи тут же поступали в свечную лавку, а уже оттуда — прислужники ставили их на подсвечники или же вносили в алтарь. На навечерие Богоявления и на сам праздник должен был приехать местный епископ и сослужить настоятелю, а потому игумен самолично подошёл к отцу Каламону и испросил его "изваяти особные свечи" для такого события.

Верно, бесёнок нашёптал иноку, как насолить брату. Свечных дел мастер расплавил воск, сделал свечи и у одной, епископской, вытащил фитилёк. Потом аккуратно всё завернул в пергамент, перевязал холщовой ниткой и, трясущимися руками, с возвеселением отнёс изделия брату Порфириону в лавку.

— Смотри не отверзай до праздника, а то посохнут! — наказал он послушнику.

— Ладно, — сонно кивнул Порфирион и убрал свечи в ящик.

Эту проказу свечник придумал неспроста: он и сам видал, да и слыхивал, что молодой послушник слаб зубами, а потому после обеда нет-нет да и вытащит фитилёк из свечечки, чтобы выковырять застрявшую корку. Расчёт был верным: приедет владыка, в одной свече не окажется фитилька — скажут: «Порфирька, не инако, зубы ковырял».

Так и получилось.

Приехал в монастырь местный епископ, и когда служба шла самым наилучшим для настоятеля ходом, владыке в трикирий воткнули две большие свечи и одну маленькую… После службы тот бранил игумена:

— Мог бы уж и иначе указать, что у тебя в обители денег нет. А то вынес мне два полешка да один прутик…

Как ни старался настоятель оправдаться, не вышло.

После этого брат Порфирион месяца три нёс послушание на кухне — среди грязных кастрюль, тарелок и черпаков, пытаясь в скуфейку спрятать красные уши.

***

Свечку без фитилька бросили на окошко и забыли. Правда, нет-нет да чья-то рука поднимала её с подоконника, искала фитилёк, но тут же возвращала на место.

«И что за судьба у меня такая?» — размышляла бедняжка. Ведь родилась она такой же, как все, даже не обычной, а осеняльной - епископской свечой. Судьба её была — быть на дикирии или даже на трикирии, а тут лежи на подоконнике. «Почему? Зачем?»

Так она пробыла в подоконном затворе около года и однажды взмолилась:

— Спостницы! — кричала она ночью. — Примеите мя к себе!

— Куда это? — отозвались те.

— К вам, на подсвечник! Дайте настоящей жизнью пожить! Я промеж вас встану, а вы возгорите. Вот своим жаром меня и растопите.

— Придумала! Нам бы самим спастись, чтобы раньше срока не угасили, а тут ещё тебя грей.

— Ох, тяжек путь, сестры мои возлюбленныя!

— А ты смиряйся, — отвечали ей подсвечники. — Каждому по делам его.

Повздыхала-поохала страдалица и замолкла.

С неделю не прошло — она снова просится к сёстрам, теперь только на канун.

— Ну вы-то хоть возьмите! — вопрошала она. — Имейте сострадание!

— Ну куда? Куда? — отвечали те. — Видишь, расстояние друг от дружки какое? Ты дебелая, нас воском зальёшь, потушишь… Ну войдёшь ты к нам — сразу тебя и повытащат...

— Горе мне, яко житие мое аки трава увядает, а дела благая не творю! — плакала она.

***

За годы пребывания в своей оконной келье свеча пробовала договориться, чтобы фитиль для неё сплёл из паутины местный паук. Сначала тот было отказался, сославшись, что никогда такого не делал. Но страдалица пообещала приманивать своим запахом насекомых к его уголку, и тогда тот согласился попробовать. К несчастью, ниточка получилась маленькая и тонкая: как только поднесли к ней огонёк, она тут же вспыхнула и исчезла.

Ещё свеча упрашивала богослужебные книги, чтобы те надергали из своих переплётов ниток, но те наотрез отказались: им нужно беречься, не то тут же попадут в переплётную. А там ножом подрежут, кожу снимут, новую наденут — и неизвестно, куда после этого попадёшь: в трапезную, в библиотеку или на клирос. В общем, никто не соглашался.

Удалось-таки уговорить несколько старых подрясников пожертвовать лоскутки для фитилька, и те даже дали. Но когда фитилёк был готов, он так закоптил, что сама свечка его затушила и заплакала.

Служба за службой уходили поколения свечей. Безфитильная же страдалица продолжала лежать на своём месте. И совсем было отчаялась, как однажды кто-то из молодых послушников распахнул годами не открывавшиеся окна храма. Тут же внутрь хлынул поток свежести, смешавшийся с юным, задорным запахом наступившего лета.

Свеча вдохнула это благолепие и, закрыв глаза, начала снова, по-другому обдумывать свою незавидную судьбу.

«Давным-давно, три Пасхи тому назад, — так мерилось время в свечном летоисчислении, — мог отец Каламон выбрать вовсе не меня, а ту, другую… И всё произошло бы не со мной. "Аще не быша страдания, не быша и слезы" — была бы простая свечная жизнь: воск — свечка — пламя… А молитва? Да есть ли у нас молитва? Кто в сущности молился? Да кто я, чтобы судить? Почему же я страдала? Да потому, вдруг нащупала она что-то в своей душе, что всё время хотела прожить жизнь так, как Я- епископская считаю правильным. Но ведь в этом-то и ошибка. Мы должны жить, не имея своей воли. Всё, что происходит с нами, подобает принимать смиренно. Худо или хорошо — не нам решать. Господь мертвит и живит, смиряет и высит. Ему так угодно — значит, для нас так лучше. Если так, тогда всё случающееся с нами станет и нашими чаяниями, нашими упованиями, потому как мы волю свою и помыслы о жизни отдали Богу. А Его воля да пребудет в нас во спасение!»

Вдруг солнышко выкатилось из-за густого клёна и всей своей силой и горячей тяжестью навалилось на маленькую церковную свечечку. Через пару часов её не стало. По подоконнику растёкся золотистый воск. Находившиеся в храме свечи говорили, что с воском были намешаны слёзы, но о том нам неведомо. Об этом нужно спросить местных пчёл — они, почуяв восковое миро, тут же перетаскали его к себе в улей.

Богомудрые труженицы, принеся ношу в семью, сотнями пчелиных ручек оттянули прозрачную вощину — шестигранные колыбели пахнущие мёдом. Вскоре, в них матка отложила продолговатенькие яички — хрупкие зачатки новой жизни, будущих пчёл. В те мгновения свечечка чувствовала: она более не воск, она — дом для будущей новой жизни.

***

Так и ты, мой дорогой маленький читатель, внимая этой светлой сказке, помни: тело твоё всегда влечёт тебя к тем, чья кровь горячее твоей. Плоть вечно будет наставлять ноги на широкую дорогу — ведь там легко, привольно — и сама будет проситься в сборище лукавых. А ты, не слушаясь мышц своих, говори «нет» утробе своей и ступай по узкому пути, а ещё лучше — по тропинке, заросшей тернием. А разгорячённых людей гордынею, мшелоимством, кичащихся своей красотой и богатством, обманщиков и прелюбодеев — сторонись как огня!

Неважно, куда забросит тебя жизнь: в монастырь или на базарное игрище. Люди всюду одинаковы. Оттого что человек одел рясу или халат врача, не значит, что он тотчас же приобрёл веру, любовь и сострадание. Всё это куётся в одиночестве, лицом к лицу с собственной слабостью и пороками, в оплакивании ветхого человека.

Помни: у каждого свой путь — к вечной жизни или к забвению, ко спасению или к погибели. То решает сам человек. Истина лишь в том, насколько глубоко сумеешь заглянуть себе в душу и не соврать, сколько в тебе греха.

А не послушаешься, породнишься с родом двоедушным, с нечестивцами да беззаконниками, соберёшь вокруг себя таких — и спалят, растопят тебя, как свечечку.

А вытерпишь, пройдёшь по узкой тропинке, то и прилетят к тебе добрые пчёлы и унесут в свой улей и даруют новую жизнь.