Сегодня, вчера, и... Книга I Часть II глава I

ЧАСТЬ II
И...
    
Эпиграф:

Первый тайм мы уже отыграли
И одно лишь сумели понять:
Чтоб тебя на земле не теряли,
Постарайся себя не терять!

                Николай Добронравов



     1. Я вернулся, Ташкент!

     По прибытию в Ташкент, и встав на воинский учет, Алексей первое время отсиживался дома. Почти никуда не выходил и ни с кем не общался. Ехать никуда не хотелось, а в округе – близких друзей уже не было: Витька Городецкий погиб, Борька, всё ещё отбывал срок. Братишку Дмитрия, Алексей тоже не застал, ему подошел срок службы в армии, и его забрали, незадолго до возвращения Алексея. О своём дружке Салавате, Алексей даже не задумывался, а уж тем более, – чтобы переться к нему домой, – совершенно не помышлял. Нужно было, конечно, съездить к старшему брату на Чиланзар, поставить его в известность о своём возвращении, но все визиты как-то непроизвольно откладывалось на потом: потом, потом... Сейчас приятно было просто расслабиться, отбросив былые армейские обязательства: не рапортовать вечерами шефу, не выслушивать никаких нареканий старшины Кубрикова, и не цапаться с прапорщиком Будеем... Просто впитывать в себя, будоражащие голову ароматы весны. Весны, которую он оставил два года назад, вскочив на подножку воинского эшелона. В настоящее время Алексею, – было куда интересней и приятней разгребать свои доармейские бумаги, перечитывать собственные рукописи, да и просто уделить время чтению книг, а по вечерам вести обоюдно-приятные разговоры с матерью. Делиться с ней своими необузданными и многочисленными мыслями на дальнейшую жизнь – выслушивать её неприхотливые советы. Его новое, вернее настоящее положение заслуживало самого пристального внимания. Алексей хорошо помнил, какими клятвами он заверял себя, в вопросах повышения образования.
     Где теперь та Лола, что растормошила его устремления к познаниям... И что он сделал прошедшей уймой времени – чтобы приблизиться к намеченной цели?.. Ничего, – если не считать время от времени, занятия самообразованием и груды прочитанных книг. А, забот, в общем-то, хватало. Нужно было как-то выстраивать отношения с вечерней школой, а для этого нужно было определиться с работой. На кабельный завод Алексей возвращаться не собирался, – заборы и проходные, – щемили его свободолюбивую натуру.
     «Хм, кому скажешь – помрут со смеху. Тоже мне профессия: «Опрессовщик кабелей» – смехота...» – трунил над собой Алексей. Пересматривая документы, – готовясь к предстоящим действиям. Освоенные до армии хиленькие профессии, никаких вольных хлебов Ершову не сулили. Нужно было думать обо всем сразу, и выбирать стезю, более-менее отвечающую его внутренним запросам. Перспективный план он мысленно выстроил, – но как это будет реализоваться, он абсолютно не представлял, а первый, реальный, шаг уже нужно было делать сейчас, а вернее ещё вчера...
     «Хорошо, пару неделек погуляю, но потом уж непременно займусь делами...» – внушал себе Ершов.
     Но дни накладывались один на другой, и выходило, что реальным оставались только обещания: завтра, завтра – уж завтра, – точно!..   
     Ершов отсортировал армейские письма: большую их часть, без всякого сожаления, отправил в макулатуру, оставшиеся положил в тумбу стола, до следующей жесткой цензуры.  Письма от Хмелевской положил отдельно, в шкаф. Заботливо обернул калькой, разве что не поставил гриф: «Хранить вечно!», – по крайней мере, мысли такие имел.
     Наткнувшись как-то на томик Брет Гарта, конечно же, это произошло не случайно: Ершов изо дня вдень, откладывал этот экскурс, в кладезь трепетных фантазий. Он открыл заветную страницу, удовлетворённо убедился, что волос находится на прежнем месте. Вид реликвии нежно, словно дуновение легкого ветерка, тронул его душу воспоминаниями, – потянуло к «ней» – к Людмиле Хмелевской, – нестерпимо захотелось её увидеть... Однако Алексей уже научился сдерживать возникающие внезапно эмоции, и не торопился на неизбежное рандеву. «Плод должен вызреть...», – бесстыдно поощрял он себя. – «Я уже не тот безусый юнец, и вполне могу управлять своими чувствами...»
     Алексей подошел к зеркалу и стал без всяких помех внимательно разглядывать своё, так разительно преобразившееся, лицо. Он, несомненно, нравился себе: голубые глаза, на голове шапка густых русых волос, мужественность облика подчеркивал полуторанедельный велюр черной бороды. – «Хорош!..»
     Ему сейчас хотелось любви, – нет, не той любви, – с её сопутствующими переживаниями, нет – ему хотелось всепоглощающего пошлого и откровенного разврата... «Хмелевская подождет! "Любовь бежит от тех, кто гонится за нею, а тем, кто прочь бежит, кидается на шею…"» – союзно подмигнув своему отражению, припомнил он слова великого зарубежного классика. Дрожь вожделения переполнила его, когда он почти реалистично ощутил пережитые чувственные волнения с Вероникой. Движимый неудержимой страстью, Алексей решительно стал перебирать в памяти своих бывших пассий, которые могли бы удовлетворить его похотливое желание. Медноволосая Ольга – хоть и была уже замужем, однако отнюдь не исключалась из его плотского реестра. След журналистки Татьяны Седовой затерялся где-то в лабиринтах ташкентских улиц... Елизавета? Боже упаси! Решетникова?.. Что ж.. – пожалуй, это дивный вариант. Только...
     Звонок в дверь вернул Ершова в действительность.
     «Кого там могло принести?..» – недовольно поморщился он и распахнул дверь.
     На лестничной площадке, вовсю ширь своей худосочной физиономии, – от уха до уха, растянулся в улыбке Салават.
     – Что, не узнаешь мушкетер?! Что ты уставился, как будто увидел тень отца Гамлета? Приглашай своего закадычного друга!..
     – Ты откуда разузнал, что я приехал? Вроде я никого в известность не ставил.
     – Небоись, – у меня агентура работает справно. Хамида мне сказала, что видела тебя на массиве, да я не поверил. Говорю ей: что в первую очередь он бы завалился ко мне... Вот и решил удостовериться сам. Я не один, с «подружкой», – как и прежде, взахлеб, тараторил Салават, извлекая из свертка бутылку «Экстры».
     – Заходи уже, коль пришел. Разберемся...
     Ершов наскоро, что попалось под руку, организовал закуску.
     – А ты, гляжу, всё ещё держишь на меня обиду? – обезоруживающе хмыкнул Салават опрокинув рюмку, – и на письмо мое не ответил...
     – Откровенно?
     – Конечно! Обиделся, видать, что выделывался в поезде? Понесло, черт те, куда – сам не знаю с чего. Прости, если что...
     – Не скрою, было досадно. С трудом сдержал желание, чтобы не закатать тебе в лобешьник... А потом?.. Потом, – вдруг образовалась пустота... Никого. Ни бывших друзей, ни бывших подруг. Пустота...
     – Ну, и нужно было двинуть... всех делов-то, – настроенный на шутливый тон продолжал Салават. – Адрес твоей части я узнал через Людку Хмелевскую. При случае, говорит, передай ему привет. Они здесь, в Ташкенте, считают, что из Барановичей в Борисов – это как будто перейти с одной улицы на другую, – выдавливал гость искусственный смех. – Да брось ты сидеть истуканом. Кто старое помянет, тому глаз вон! – Салават протянул другу наполненную рюмку.
     – Я, Салават Халидович, – подчеркнуто холодно отозвался Ершов, – не из тех, людей кто не прощает обиды, но и не тот, кто при первом раскаянии устремляется лобызать обидчика. Давай, будем здоровы, – Алексей поднял рюмку.
     – Да-а-а, ты заметно изменился, – уже без ноток задора произнес Салават, ставя на стол опорожненную посуду. – Рассудительность философа, матерость в облике и совершенно другое лицо. Я, признаться, не знаю, кто был предпочтительнее: тот трубадур, бесшабашный мушкетер или этот красавец в маске надменности.
     Наступило молчание.
     – Ну, а с Людмилой как, – с Куколкой?.. Отношений не теряешь? – Салават попытался перевести разговор в другое русло. – Она говорит, что её последнее послание ты оставил без ответа. Вроде у вас уже что-то образовывалось...
     – Не надо касаться этой темы...  Со своими бабами я сам разберусь.
     – Ладно, что ты бычишься? Я так, по старой дружбе. Не думал я совершенно, что наша встреча окажется такой пофигистской. Наверное, за это время каждый из нас получил какие-то жизненные уроки... Не без этого. Понятно... Слава богу, нас не постигла судьба наших пацанов... Без нас, наши мальчики головы подняли, торопясь повзрослеть для войны.
     – Окуджаву припомнил?
     – Да, невольно... Ведь лучше его и не скажешь... Ты помнишь Сергея Минина и Вовчика Беспалого – парнишек из компании наших девчонок?
     – Хм, память я ещё не утратил.
     – Завтра Сергей устраивает что-то вроде проводов. Просил, чтобы подошли друзья: кто здесь, кто помнит, в общем, кто сможет.
     – В армию, что ли забирают? Ведь он же ещё...
     – Он уже служит, вернее, воюет, – перебил Салават Алексея, – там... в Таджикистане на границе с Афганистаном. По сути, там, – как говорит Сергей, уже идет настоящая война с душманами, наркодилерами и прочим сбродом. Поведал он, конечно, немногое, но жуткое. В Ташкент прибыл сопровождающим груз-200. Где в гробу был и его друг – Володька Беспалов... Росли вместе, вместе их призвали и в армию, – вроде на границу, а как оказалось попали в это неспокойное и ужасное горнило. Похоронили Володьку буквально перед моим возвращением из армии. Гроб не открывали, – матери даже не довелось поцеловать на прощание свое чадо. Сергей послезавтра снова «туда» ...
     – Прискорбно... Я почему-то их всё ещё считал допризывной шантрапой... Давай помянем погибших в ратном бою пацанов. – Ершов не таясь, перекрестился. – Царство небесное рабам божьим Владимиру и Сергею, пусть земля будет им пухом. – Алексей, не чокаясь, опрокинул рюмку.
     – Ты не понял...   Сергей-то жив!
     – Я прицепом, Халидович, за своего армейского друга – Серегу Штырёва. Тоже погибшего... Только в Сирии.
     – Прости...    
     – Как Володька погиб не знаешь?
     – Сергей рассказал лишь то, что было известно ему:
     «...По натуре Вовка был спокойным парнем. Воевал, как и должно, без остервенения. Пока однажды ночью моджахеды не вырезали почти половину нашей роты. Вот тут уж, он стал лютовать! Мстя за своих товарищей, уничтожал духов беспощадно, в плен никого не брал. Убивал заточенным для этого шомполом, слева направо, по диагонали от сердца до печени. За что и получил прозвище «Шома». Духи вскоре разнюхали про его художества и устроили, именно на него охоту. Там же у них, в Афгане – сам черт ногу сломает: ещё и через границу наркотрафик отработан, так что вражин хватало в избытке. Похоже, во время разведки группа Володьки попала в засаду. Перебили всех, а Шому взяли в плен. Для чего – догадаться было не трудно...Когда мы обнаружили его зверски обезображенное тело, подброшенное душманами к нашему расположению. Подбежавших к нему солдат – двоих уложило на месте, остальные получили разной степени ранения... Духи начинили тело Володи взрывчаткой...»
     – Вот такая история. Сообщил Сергей, – что он посчитал возможным. Ещё предупредил, чтобы особо не распространялся. Ну, я-то – только тебе.
     – Да-а-а, к сожалению, от нас почти ничего не зависит. – Мы жалкие марионетки в руках политиканов, – как мне толковал один мудрый еврей. Кстати, он мой армейский дружок и наставник, я ему многим обязан в плане образования и, как ты говоришь, философского взгляда на жизнь. – Давай за настоящих друзей!..
     – Приходи завтра вечерком к Сергею. Придешь? – Опорожнив рюмку, спросил Салават.
     – Теперь, наверное, приду.
     Сославшись на встречу с Хамидой, Салават засуетился.
     – Пойду, прошвырнусь, с ней – туда-сюда, может быть, в киношку двинем... Дождалась меня девчонка – нужно будет что-то решать...
     – Ты с работой-то определился – «решала»? Что-то дюже разгулялся, – совсем на тебя не похоже. Я вот подумываю пора гражданскую дорожку торить. Или у тебя всё уже выстроено?
     – Так я же тебя ждал, дружок!.. Вот вместе и подумаем, главное не фуфей старина, – оседлал Салават своего неунывающего конька. – На кабельный завод я уже точно не вернусь. Найдем подходящую работенку – год поработаем, этим временем подготовимся к экзаменам, и в вуз – на заочный. Вот такие планы старина – всё будет ништяк...
     Ершов в созвучие другу, но с тенью нескрываемой иронии рассмеялся:
     – Ты упустил одну немаловажную деталь. Где в твоей перенасыщенной свершениями жизни, место для твоей верной Джульетты?
     – Хм, я на кой поступаю на заочное отделение?.. Чтобы было время заниматься семейными делами. Вот увидишь, к концу осени закачу свадьбу – закачаешься... Ты ещё и шафером на моей свадьбе будешь. А то, как же, – за невестой должен быть догляд. Неравен час, уведёт ещё какой-нибудь сукин кот...
     – Значит у тебя с Хамидой всё слажено? Приношу свои поздравления!
     – Ты ладно, прости дружище, нужно спешить. У Володьки договоримся, когда займемся воплощением наших планов громадья. Дай, лапоть, – я поскакал...
     «Скачи, скачи – довольный и тщеславный стрекозёл...» – сарказмом напутствовал Алексей друга.
     Ершова вдруг взяла такая неимоверная злость, что он готов был ненавидеть всех и вся. Особенно счастливчиков, явно упивающихся своим благополучием и устроенностью, Салават не был исключением. Особенно он ненавидел себя, за своё разгильдяйство и не собранность, неумение отбросить всё лишнее, сосредоточиться на главной жизненной цели. Почему у большей части его друзей складывалось всё примечательно: Исаак Хорол – снова обрел свою Лауру, теперь в любви и согласии прибывает в Израиле. Салават! Салават нашел своё счастье с Хамидой, – имеет конкретные планы поступления в институт. Он, как должно, в своё время получил аттестат о среднем образовании, теперь мостит дорогу к диплому... Почему, только у тебя Ершов, всё растрёпано по дороге – что называется жизненный путь. Всё в клочья, как паруса «Летучего голландца» ¬– находящегося во власти стихии, не имеющего управления и гонимого не известно к каким приоритетам и жизненным целям. Тебе третий десяток, а ты ещё не закончил школу. Законно полученную профессию, вместе с годами стажа – тоже пущены на ветер... А спутница жизни? Где она? Её тоже нет!.. А ведь, и они были, – но ты и их, также беспечно, размазал по своей бесшабашной жизни. Безрассудно уверовавший в свою дурацкую исключительность, и глубоко заблуждающийся, – что всё ещё впереди...      
     До таких крайностей, в своих мыслях, Ершов ещё не доходил. Казалось, всё его радужные картины обращались в мыльные пузыри.
     – Наделал ты делов Салават Халидович, треснув мне по башке своей обустроенностью в обществе. Нужно и мне серьезно задуматься... – хмыкнув, резюмировал Алексей.
     Ввергнутый в неимоверное возбуждение, Ершов, не стал каяться и посыпать голову пеплом, а опять-таки, наперекор всякой логике, решил отправиться в пивной бар. Как он внушил себе, – успокоиться и собрать мозги в кучу.
     Бар располагался неподалеку, в паре кварталов от дома. Когда туда ступил Алексей, он гудел словно растревоженный пчелиный улей. Несмотря на то, что Ершов попал в пивной бар впервые, он мигом сориентировался. Отыскал среди столов бражников свободную кружку, ополоснул её и, вложив в щель автомата двадцатикопеечную монету, нацедил пива. Затем, вежливо попросил позволения у мужиков, пристроился за одним из стоячих столиков. Потягивая янтарный напиток, вкус которого он уже распознал, Ершов блуждал взглядом по залу в надежде увидеть, и угадать знакомых – из своей до армейской братии. Отражаясь в зеркалах декоративного оформления бара, Алексей неоднократно останавливал взгляд на своем отражении: «А ведь прав этот сукин сын, – Салават. Лицо мое действительно изменилось, и отнюдь не в худшую сторону... Поглядим, какова будет реакция Хмелевской...», – размышлял  самодовольно Ершов. После кружки пива, – хандры как небывало, душа снова распахнулась навстречу неказистым житейским радостям. Мысли о Хмелевской требовали дополнительной стимуляции... Алексей заказал у бармена стакан портвейна – обновил кружку пивом и, отхлебывая поочередно из одной и другой посуды, мостил путь в минувшее...
     Через сфумато воспоминаний и табачный дым заведения Ершов вдруг застыл на знакомом очертании. Невдалеке от себя он заприметил порядком полысевшую и слегка примятую физиономию Баха. Тот стоял в компании двух мужиков и оживленно жестикулировал. На столе кружки с пивом, рыба и бутылка водки. Алексей вперился в Баходыра, решив выяснить, насколько он изменился, и узнает ли его старый знакомый. Бах, неоднократно ловивший на себе взгляд Ершова, не выдержав, выкрикнул:
     – Че ты таращишься, борода, я че тебе, «шурик»? Петушара хреново... Что говорю, в нюх захотел, что ли?..
     Прихватив кружку и недопитый портвейн, Ершов направился к столику Баха.
     – А ну расступись, биндюжники, – не особо понимая значения этого слова, для важности бросил Ершов компании.
     – Ты че шнифты замазал, сука? Фильтруй, с кем базаришь, – ощерился Бах.
    Алексей понял, что дальнейшее сохранение инкогнито может перерасти в непредсказуемый конфликт.
     – Да брось ты, Бах! Что, не узнаешь? Неужели я так изменился?
     Баходыр уставился в лицо наглеца, и после идентификации воскликнул:
     – Леха! Ершов! Ты?.. – Бах стремительно обошел стол и обнял Алексея. – Так, братаны, по-быстрому свалили, мне нужно пообщаться со своим старым корешем.
     – Не ведись, Леха, – это шавки, – до дармовщины охочие, – пояснил Баходыр, когда его собутыльники растворились во хмелю павильона.
     Затем он взял стакан Ершова с недопитым вином и выплеснул в одну из кружек. Вместо вина налил водки и вскользь бросил:
     – Никогда не пей это дерьмо... Прости, Алексей, что не признал... Ты здорово изменился – Во! – Бах поднял большой палец. – Давай, за тебя, мужик! – он клацнул о край стакана Ершова, запив водку пивом, продолжил: – Ладно, про службу не спрашиваю, – вижу и рубашонку военную ещё не поменял. Рассказывай, как ты, где промышляешь сейчас?..
     – Что, я? Пока сачкую, привыкаю к Ташкенту, а там, в дальнейшем нужно будет разузнать, как у меня обстоят дела со школой. Я же экзамены так и не сдал... Да и насчет работы, ты прав, тоже нужно смекать...
     Все подробности своей неустроенности, от которых он пришел сегодня в подавленное состояние Ершов оглашать не стал.
     – С Людкой виделся? – Вдруг бросил Бах?
     – Ещё нет.
     – Смотри не профукай, хорошая девчонка. – Помолчав и углубившись куда-то в себя, Бах добавил, – а я ведь на Лидке женился... Помнишь, подругу Хмелевской?
     – Ну, ты скажешь?.. Помнишь...
     – Не скурвилась, дождалась, – продолжал Баходыр, по всей видимости, находясь в прострации нахлынувших воспоминаний.
     – Я тут, понимаешь, тоже не скучал... – Полгода на кичмане вялился. Зацепил ненароком одну падлу... Ничего, потом разобрались, – кто заварушку затеял, ну и выпустили меня после апелляции... – высказывал Бах, будто говоря с самим собой. – А там народу всякого хватает... Кое с кем сошелся, – в общем, похлопотали люди за меня... Теперь на пятом поезде – шефом, при вагоне-ресторане. Мотаюсь в Москву и обратно – туда-сюда... Работа не пыльная, бабки хорошие. Туда везу, дыни фрукты, назад кое-какое шмотьё, конфетки... В общем шевелюсь.  Если что, могу перетереть, и тебе местечко выкроим...
     – Благодарю, Бах, не взыщи, но мне нужно оглядеться, посмотреть, как после двухгодичной разлуки примет меня Ташкент. А то, может, придется слинять, – вернуться назад... Остаться в своей воинской части на сверхсрочную службу. Командир обещал местечко.
     Ершов не удержался и поведал Баху, какие имел мысли на после демобилизационную жизнь, а также и связанную с этим, свою главную романтическую, войсковую – историю, – любовь к капитанской дочке.
     – И по сей час я не знаю, кого люблю больше?.. Людмилу, или ту самую, Татьяну, – старался как-то мягче преподнести Баходыру свою непонятку Алексей.
     – Ни-ко-го!.. – ухмыльнулся Баходыр. – Прости, время зачастую беспощадно к чувствам... А с кем быть – с той или другой, или может вообще с третьей – тебе решать самому... – Давай, за них! Наших настоящих и будущих спутниц по жизни!
     – Ты, пожалуй, прав Баходыр. Кроме пустоты я уже ничего не ощущаю. Как будто меня выскребли словно рыбу перед жаркой.
     Повисла пауза. Затем Баходыр продолжил:    
     – Не дури! Если есть сомнения, так не хрена тебе мчаться за тысячи километров, всё образуется здесь... Ташкент тебя принял, в моем лице – точно! – Разгоряченный спиртным, Бах наставлял Ершова, призывая его выпить ещё и ещё...
     – А как же твоя учеба? Вроде и Хмелевская толковала, что ты собираешься поступать в университет. Я тебе так скажу Лёха: отбрось все свои сердечные дела, поступай учиться, а чувства они придут, и сам не заметишь когда. Главное отслужил – молодец. Чуть что я рядом, давай за твою гражданскую жизнь! Всё образуется, – давай!   
     Внезапно Баходыр прервал свою путаную речь, взглянув на часы – спохватился:
     – Завтра мне рано утром в дорогу... Ту-т-у-у! Москва-Воронеж, хрен догонишь... Нужно выспаться. Возьми! И без всяких возражений, – Бах сунул червонец в карман военной рубашки Алексея. – Гуляй, солдат, а мне пора! Давай! – Он протянул руку. – А мои обещания в силе, это не пьяный трёп. У меня завязок валом. Где живу, знаешь. Заходи, чем смогу помогу. Баходыр Бабаханов слов на ветер не бросает...
     Ершов уже плохо соображал, какие мысли он топил в алкоголе и за какие чаяния он ратовал, домой он пришел, как говорится, чуть тепленький. Мать уже пришла с работы и шумела на кухне посудой. Чтобы не огорчать её, Алексей из прихожей налимом проскользнул в свою комнату и рухнул пластом на тахту. Было, похоже, Ташкент его подлинно принял...