Пустота. Фрагмент 3 из 4. Площадь забытых надежд

   Площадь, на которую он вышел через полчаса, была когда-то главной гордостью города. Об этом любой новый и случайный посетитель мог бы догадаться по сохранившейся планировке, по ширине проспектов, которые вели к ней, и по тому, как почтительно расступались перед этим местом дома... Только вот уже более двух десятков лет площадь напоминала лишь сцену театра под открытым небом, где после окончания какого-то грандиозного спектакля-трагедии актеров разогнали по домам, а декорации так и оставили стоять — как насмешку над чем-то великим, подвергнутым какой-то неведомой цензуре. Забытые, никому не нужные, медленно разрушающиеся под действием времени, непогоды и, конечно же, самих людей (некий имел в виду отсутствие этих самых людей).
   Две оставшиеся колонны от одной из великолепных в свои годы арок — одна напротив другой — еще держались с тех незапамятных времен, когда это место процветало, горожане играли в шахматы и другие настольные игры, занимались лечебной физической культурой, проводили субботники, читали книги с газетами и беседовали друг с другом: о прекрасном дне, о полученных новых информации и знаниях, о бытовых делах — и наслаждались всем этим тривиальным циклом... Человек, глядя на эти два столба, пытался воскресить в памяти столь дивное, такое далекое прошлое (он уже относил его к явлению, некогда стремительно произошедшему и исчезнувшему в один миг где-то в параллельной вселенной, и успевшему подменить часть его памяти на утопический рассказ о том, как "раньше было лучше"), но тут же проиграл процесс со своим разумом, поскольку мрачная картина мира в том вычеркивала какие-либо яркие моменты прошедших лет.
   Весь ансамбль из малых архитектурных форм (досадно для человека, понесший масштабные потери в своем великолепии) был возведен из железобетона, сделанного по старому ГОСТу, что мог пережить века, и, надо сказать, справился бы с этой задачей, если бы не тяжелые времена девяностых в лице различных беспардонных нарушителей порядка, не способных и не желавших видеть и ощущать красоту. И городская площадь сполна прочувствовала на себе весь хаос, творившийся ими... став навсегда прямым символом тех лет, безвозвратно застывшим во времени.

   Две оставшиеся колонны (некий считал данный факт единственным чудом их города) покрывала сеть трещин — не тех страшных, разрушительных, а мелких, старческих, похожих на морщины вокруг глаз у пожилой женщины, которая когда-то была красавицей. В них уже много лет рос мох, но зимой этого было не видно, поскольку они казались просто тенью, игрой света на камне.
   В центре этого, в свое время могущественного для горожан, ныне безмолвного и мертвого "места силы" (так он в шутку назвал площадь) стояла статуя. Она изображала человека из бронзы, в длинном пальто, полы которого развевались от несуществующего ветра — скульптор придал движению вечность (оказавшуюся очередной ошибкой человеческих мнения и веры в идеал). Одна рука была поднята в приветствии, в благословении, в указании пути — трудно сказать, что именно имел в виду автор. Важно было другое (по выводам некоего): этот человек должен был символизировать надежду. Когда-то, в прошлом веке, местные верили, что бронзовый истукан их провинциальной локации смотрит в будущее, олицетворяет его и видит в том счастье для всех. К нему всегда приходили — от пионера до пенсионера; и каждый искал в нем некую защиту, видя символ того самого "прекрасного далека".
   Теперь бронза почернела, утратив все свои блеск и красоту вместе с заложенной идеей. Черты лица металлического человека стерлись, оплыли, как у статуй на заброшенных кладбищах. Надежда, передаваемая и горевшая в данном образе, стала пеплом, превратившись в символ разрухи, или, что еще страшнее, — в напоминание о том, что сама надежда вообще когда-то была.
   "Это как старая фотография умершего человека: смотришь и думаешь — неужели он действительно жил, дышал, смеялся? Или это все выдумка, игра света и тени на пожелтевшей бумаге коллективного письма в будущее?" — огорченно усмехнулся про себя некий.
   На плече идола сидел ворон — нахохлившийся, дремавший, втянув голову в перья. Птица была неподвижной, отчего и сама слегка казалась частью монумента.
   Человек смутился, глядя на статую. Ему померещилось, что металлический символ "надежды"  тоже в ответ глядит на него — сквозь пустые глазницы, сквозь время, сквозь тьму и снегопад. И в этом взгляде не было ни упрека, ни сожаления — только холодное, нечеловеческое удивление: "Ты еще здесь, смертный? А я думал, все уже ушли и город давно опустел, оставшись затерянным пятном на карте мира.  Мне казалось, я здесь один доживаю свой век — памятник самому себе и ничему".
— Мы все здесь памятники, — сказал некий вслух, и голос прозвучал глухо, оседая в снегу, не долетая даже до колонн за спиной истукана. — Только я еще хожу. А ты вот стоишь, символ исчезающей, а может быть и исчезнувшей, веры. И не знаю, кому из нас повезло больше.

   Ворон на плече статуи лениво открыл один глаз, блестящий, черный, как сама ночь, и посмотрел на него, равнодушно оценив — не еда, не опасность, не какая-то важная переменная в ходе судьбы — и вновь заснул, уткнувшись клювом в собственную грудь. Спящий страж на останках мертвого бога.
   Некий хмыкнул про себя, оценив безразличие ворона, и решил осмотреться по сторонам: обширное одинокое пространство в самом ядре места, которое было (удивительно, но он признавал его) домом. Столько историй прошло по тротуарной плитке, но ни одна из них (он не брал в счет время разрухи) не прижилась глубоко под землей. Только завывающий стон ветра, пролетавший над открытой местностью, в котором передавалась вся боль, каким-то образом придавал остаточное чувство присутствия жизни.
   "Ничего нового", — констатировал он, потерев больное левое плечо. Только вот оказался не прав, что "ничего нового" не появилось: его взгляд вскоре зацепил одинокий стенд с афишей (явно не напечатанной, а сделанной вручную — все изображение выполнено гуашью, без финишного покрытия лаком, из-за чего оно было потрескавшимся, подобно земле во времена засухи). Спектакль, который рекламировался на ней, вызвал у человека слабое недовольство как от визуальной (модернистской мазни, переполненной гротеском), так и от смысловой составляющей освещаемого мероприятия (необоснованно длинного и абсолютно несуразного названия). Особенно от смысловой: "О синелицем полицейском и глупом преступнике, проигравшем самого себя".
   "Вот и пример очередного современного объекта культурного сочетания пошлости и глупости... Кстати, "Глупость" было бы идеальным названием для данной постановки,"  — холодно поразмыслил некий, пятый раз всматриваясь в произведение какого-то явно изощренного ненавистника логики, искусства и правил (в данном случае, композиционных правил оформления афиши). — "Даже здесь умудрились добавить этот нескончаемый мерзкий снег... Что за странный и кривой полицейский, сидящий за столом справа? Зачем эта — ладно, хотя бы прямая — железная дорога выходит перспективой из-под стола вдаль и заканчивается в каком-то небольшом белом пятне? Почему остальное пространство — тьма? И что за человек в бинтах, одетый..." — он внутри себя продолжал придираться к работе неизвестного, пока не ощутил неприятное и леденящее чувство, словно кольнувшее его невидимой иглой. - "Одетый абсолютно так же, как Владимир в нашу крайнюю беседу, перед тем как он окончательно остался в Москве? Нет, это мое сознание играет со мной злую шутку..."

   Но разум не умеет играть - он либо чист и прямолинеен, либо испорчен и искажен самим своим хозяином.

   Некий вспомнил своего единственного, на протяжении половины жизни постоянного и интересного в беседе знакомого — Владимира Мстиславовича Глупова. Этот его бывший одноклассник, и спустя годы известный и уважаемый патологоанатом, не только вел с ним многочасовые и полные пищи для ума дискуссии, но также и перехоронил практически всю его семью. Включая двух числившихся без вести пропавшими родственников человека, о чем тот так и не узнал, потому что Владимир перестал общаться с ним как пять лет, и как три крайних из которых он случайно почил под колесами "РЭКС-а". Но ничего из этого не было известным некоему, да и вряд ли стало бы когда-то интересным (по его мнению, все, кто променял даже такое мертвое, но спокойное и размеренное место обитания на Москву и "все эти удобные мышеловки", — такой индивид становился недостойным его внимания, а особенно тогда, когда Владимир до своего "побега в каменный райский ад" ровно так же хулил подобные садки человечества).
   "Да ну ее — эту дурную афишу! Не хватало мне еще для полного счастья заострять внимание на каком-то недостойном осмысления неприкрытом "шедевре" порнографии людских идеи и руки, который еще и заставляет проводить меня несуществующую связь с образом художественным и реальным из моей памяти!" — возмущался в уме человек.
   И тут он вновь был не прав, но уже в том, что афиша "недостойна осмысления". Некий в мгновение ока потерял логическую составляющую своего естества, поддавшись сиюминутному смущению души и разума от не вписывающегося в их рамки образа. Он отвлекся на столь бессмысленное явление, как беспочвенная агрессия, став подобным обезьяне под воздействием тарелки с персиками из китайских стратагем.
   Человек сам заставил забыть себя о том, что в жизни (по крайней мере, исходя из этого экзистенциального явления и его правил) каждое происходящее событие имеет равный отклик от всего и всех, с чем или кем (и даже без чего или кого) оно происходит.
   Именно, исходя из данной взаимосвязи, он и должен был зачем-то увидеть и задуматься над сброшенным ему судьбой, как кости на стол, событии, пришедшем в его жизнь в форме особенного произведения искусства, представленного рекламой довольно необычного (не было понятно, прошедшего или только предстоящего) представления в таком, казалось бы, забывшем обо всем, кроме тьмы и пустоты, городе...

   Некий постоял несколько минут, то косясь на афишу, то переводя огорченный в отношении мира взгляд на бронзового идола, и пошел дальше, оставляя площадь с ее причудами за спиной.
   Только чувство, что за ним теперь наблюдают, не отпускало. Истукан смотрел ему в затылок, и этот взгляд был тяжелее любого груза, который он когда-либо носил. Взгляд из прошлого, из несбывшегося — из того, что могло бы быть, но не случилось, и уже, возможно, никогда не случится...
   И стенд, будто специально ожидавший ухода человека, открыл свою тайну ночи и снегу — он был пуст, и никаких афиш на нем не размещалось с десяток лет. И ничего, кроме его черноты, слившейся с мраком окружающей среды, не могло бы объяснить то, что видел (или хотел видеть) некий.
   Лишь ворон напоследок каркнул, наконец проснувшись. Но глас его растворился в плотном снегопаде и гуле ветра, так и не донесшись до человека.


(В данном фрагменте упоминается мой рассказ "Тонкая грань, покрытая инием", опубликованный на Стихи.ру и находящийся в сборнике "Формат прозы". В данном произведении действующими лицами как раз являются Владимир Мстиславович Глупов и "синелицый" полицейский.)