Глава 5. Глазами Внуков

 «Почему бабушка плачет, а мама хлопает дверью?» Детский взгляд на тихую войну взрослых, где дети становятся заложниками и почтальонами

У нас есть два солнца. Одно — Мамино. Оно тёплое, повседневное, как свет из окна на завтраке. Оно позволяет нам падать и пачкать коленки. Иногда оно становится тучкой и говорит строгим голосом: «Убери игрушки», но потом снова светит. Мы знаем его ритм. Мы живём в его свете.
Другое солнце — Бабушкино. Оно особенное, праздничное. Когда оно появляется, всё становится ярче, пахнет пирогами и звучит сказками. Оно всегда дарит подарки и разрешает то, что мама не разрешает. Но иногда от него исходит странный жар — оно так сильно хочет нас согреть, что хочется отодвинуться. Оно постоянно поправляет нам волосы, спрашивает, какие у нас оценки, и говорит маме: «Он весь в тебя, такой же упрямый» — каким-то таким голосом, от которого мамина улыбка застывает, как лёд.
Мы живём в промежутке между этими солнцами. А ещё мы живём в Тишине. Есть особая Тишина, которая наступает, когда Бабушка звонит маме. Мама берет телефон, говорит «Алло», и её лицо становится гладким-гладким, как поверхность озера. Она говорит: «Да, всё хорошо. Спасибо. Угу». И мы, играя в соседней комнате, замираем. Мы чувствуем, как воздух натягивается, как струна. Мы знаем — сейчас, после звонка, мама выйдет на кухню, будет долго смотреть в окно и пить чай. И к ней лучше не подходить с дурацкими вопросами.
А когда мы приезжаем к Бабушке, бывает другая Тишина. Бабушка нас обнимает, целует, а потом спрашивает: «Мама как? Не очень устаёт?» И в её глазах столько ожидания, что хочется рассказать всё-всё, чтобы сделать ей приятно. Но мы помним мамины слова: «Не надо рассказывать бабушке, что я поздно с работы, а то она будет волноваться». И мы молчим, чувствуя себя маленькими предателями. Или начинаем врать про «всё хорошо», и Бабушка смотрит на нас печально, будто знает правду.
Мы не понимаем слова «нарцисс». Мы понимаем другое: когда Бабушка и Мама встречаются, иногда случается Буря. Не крики, нет. Это тихая буря из взглядов, коротких фраз и долгих пауз. Бабушка говорит: «Я же просто советую». Мама отвечает: «Я сама знаю». И между ними пробегает невидимая молния. Мы сидим между ними на диване, как маленький нейтральный остров, и хотим, чтобы они обе просто спросили нас, какую серию «Простоквашино» мы сейчас смотрим.
Мы любим их обеих. Безумно. Наша любовь к маме — это как любовь к воздуху, без которого нельзя. Наша любовь к бабушке — как любовь к самому красивому, волшебному празднику.
Но иногда нам кажется, что они обе любят не совсем нас. А что-то своё, взрослое и непонятное. Бабушка, кажется, любит в нас «своих внучат», которых надо правильно воспитать, чтобы ими можно было гордиться. Мама, кажется, любит в нас «своих детей», которых надо оградить от чего-то, что причинило боль ей самой. А нам-то просто хочется, чтобы они взялись за руки, посмотрели, как мы забиваем гол в игре на приставке, и закричали «Ура!» хором.
Мы — живой мост, по которому они почти не ходят. Мы — послания, которые они передают друг другу через нас. «Передай бабушке, что мы приедем в воскресенье». «Скажи маме, чтобы тебе купила новые ботинки, эти уже малы». Мы устали быть почтальонами в этой холодной войне.
Наша детская мечта проста: чтобы наши два солнца перестали тянуть нас в разные стороны, а просто осветили одну площадку, на которой мы все можем играть вместе. Чтобы мама перестала морщиться, услышав бабушкин совет. Чтобы бабушка перестала вздыхать, услышав мамино «нет». Чтобы они увидели не друг в друге противников, а союзников в одном деле — в том, чтобы мы были просто счастливыми детьми.
Потому что мы, может, и маленькие, но мы видим. Мы видим, как маме грустно. Мы видим, как бабушке одиноко. И мы носим эту грусть в себе, как два тяжёлых камешка в кармане. Мы мечтаем выбросить их и побежать дальше — навстречу ветру, держа за руки наши два, такие разные, такие нужные, такие любимые солнца.

Мне 7 лет. Меня зовут Катя.

У меня есть две бабушки. Одна — мамина мама, её зовут баба Лена. Другая — папина мама, её зовут баба Таня. Но эта история про бабу Лену. Потому что с ней всё сложно.

Баба Лена — она хорошая. Она печёт самые вкусные пирожки с капустой и всегда дарит мне подарки не только на день рождения, а просто так. У неё дома есть сундучок со старыми игрушками, в который мне можно лазить, и там лежит кукла, которой играла ещё мама, когда была маленькая. У куклы одна нога отломана, но я её всё равно люблю.

Но когда мы приезжаем к бабе Лене, мама всегда становится какой-то другой. Не такой, как дома. Она улыбается, но улыбка у неё не настоящая, я же вижу. Она говорит тихо и мало. А баба Лена говорит много-много. Она всё время спрашивает: «Как в школе? Что кушали? А шапку носишь? А мама тебе витамины даёт?» И ещё она говорит маме: «Ты бы ей купила новые ботинки, эти уже малы». А мама отвечает: «Мама, не надо». И всё.

Я не понимаю, что значит «не надо». Баба Лена же просто заботится. Так мама говорит, когда мы уезжаем: «Она просто заботится, по-своему». И вздыхает.

Моему брату Максиму 5 лет.

Он ещё маленький и ничего не понимает. Он любит бабу Лену просто так, потому что она разрешает смотреть мультики допоздна и даёт конфеты до обеда. А я уже большая, я в школе учусь. И я замечаю странное.

Когда баба Лена звонит, мама сначала не берёт трубку. Она смотрит на экран и ждёт. А потом берёт и говорит: «Да, мам. Всё хорошо. Да. Угу. Нет, не надо. Пока». Коротко так, будто слова экономит. А после разговора она долго сидит на кухне и смотрит в одну точку. Я подхожу, спрашиваю: «Мам, ты чего?» А она говорит: «Ничего, доченька. Иди играй».

Но я же вижу, что не «ничего». У неё глаза грустные. Я думаю: может, баба Лена сказала что-то плохое? Но баба Лена не говорит плохого. Она говорит про еду, про погоду, про то, что мы к ней давно не приезжали. Что тут грустного?

Недавно я подслушала разговор. Я не специально, просто играла в коридоре, а они с папой говорили на кухне. Мама сказала: «Она опять про ботинки. При детях. Я чувствую себя убогой». Папа ответил: «Она не со зла». А мама заплакала и сказала: «Какая разница — со зла или нет? Мне больно».

Я тогда испугалась. Мама плачет редко. Очень редко. Я побежала к себе и закрылась. А потом думала: это я виновата? Это из-за моих ботинок? Я подошла к маме вечером и сказала: «Мам, мне мои ботинки нравятся. Правда. Не надо новых». Она посмотрела на меня странно, обняла крепко и сказала: «Ты моя хорошая. Дело не в ботинках». А в чем? Я не поняла. Но спросить побоялась.

Я иногда думаю, что я — почтальон.

Потому что мама часто говорит: «Передай бабушке, что мы приедем в воскресенье». Или баба Лена говорит по телефону: «Скажи маме, чтобы позвонила, когда будет время». Я передаю. Но зачем? Они же могут сами друг другу сказать. Взрослые вообще странные.

Ещё я заметила: когда мы всё-таки едем к бабе Лене, мама долго собирается. Ходит по комнате, что-то ищет, хотя все вещи уже сложены. Папа говорит: «Не переживай, всё будет хорошо». А мама отвечает: «Я не переживаю». Но она переживает, я же вижу.

А когда мы приезжаем, баба Лена встречает нас у дверей, обнимает, целует.

Ничего не начинается. Все пьют чай, говорят про погоду, про наши дела. Всё вежливо, как в школе с учительницей. А потом мы уезжаем, и в машине мама молчит всю дорогу. А папа гладит её по руке.

Я не понимаю, почему нельзя просто радоваться. У меня есть баба Лена, и я её люблю. У меня есть мама, и я её люблю. А они друг друга любят? Наверное, да. Но почему тогда у мамы такие грустные глаза после встреч? И почему баба Лена иногда плачет, когда думает, что мы не видим? Я видела один раз. Она стояла у окна и вытирала глаза платочком. А когда я подбежала, сказала, что это соринка попала.

Врать детям нехорошо, меня так учили. А взрослые врут всё время. Только не про оценки, а про что-то другое. Про что-то важное.

Максим спросил на днях:

«А почему мы редко ездим к бабе Лене? Она же скучает». Я не знала, что ответить. Мама услышала и сказала: «Мы будем ездить чаще. Просто мама много работает». Но я знаю, что дело не в работе. Потому что к папиной маме, бабе Тане, мы ездим часто, и мама там смеётся и даже помогает готовить.

Я спросила у папы тихонько, когда мы остались вдвоём: «Пап, а почему мама не любит бабу Лену?» Папа вздохнул и сказал: «Она любит, Катюша. Очень любит. Просто... им трудно друг с другом. Это взрослые сложности. Ты вырастешь — поймёшь».

Я не хочу понимать взрослые сложности. Я хочу, чтобы баба Лена приезжала к нам, и мы пекли пирожки вместе. Чтобы мама не замолкала после её звонков. Чтобы на день рождения мы сидели за одним столом, и все смеялись. Как в рекламе йогурта.

Я даже рисовала такую картинку: мы все за столом, баба Лена, мама, папа, Максим и я. И все улыбаются. Я повесила рисунок на холодильник. Мама посмотрела, погладила меня по голове и ничего не сказала. А баба Лена, когда приезжала в следующий раз, долго на него смотрела. А потом сказала тихо, будто сама себе: «Если бы всё было так просто...»

А, по-моему, просто. Надо просто любить. И не делать грустные глаза. И не говорить про ботинки, если это расстраивает маму. И не молчать в машине. И обниматься чаще.

Я, когда вырасту, если у меня будут дети, я буду делать всё, чтобы они никогда не думали, что я грущу из-за них. Чтобы они знали: я их люблю. Всегда. Даже если они носят не те ботинки. Даже если они редко звонят. Даже если они спорят со мной.

Я буду говорить им это вслух. Каждый день. Потому что молчаливая любовь — она как подарок в закрытой коробке. Вроде есть, а потрогать нельзя. А дети любят трогать.

Сегодня мне приснился сон.

Будто мы все на поляне. Мама, баба Лена, я, Максим и папа. Солнце светит, мы водим хоровод и смеёмся. А потом баба Лена и мама обнялись и заплакали, но это были хорошие слёзы. Я проснулась и побежала к маме. Залезла к ней под одеяло и сказала: «Мам, давай сегодня позвоним бабе Лене. Просто так. Скажем, что мы её любим». Мама помолчала, а потом сказала: «Давай».

И мы позвонили. Баба Лена обрадовалась. Говорила долго, но мама не грустила. Она даже улыбалась. А потом, когда положила трубку, сказала: «Спасибо, доченька».

Я не знаю, за что спасибо. Я просто хочу, чтобы все были счастливы. Я же ребёнок. Это моя работа — хотеть, чтобы все были счастливы. У взрослых работа другая — делать так, чтобы это получалось. Но у них пока не очень.

Может, им помочь? Может, если мы, дети, будем чаще говорить им про любовь, они вспомнят, как это? Ведь любовь — она как велосипед. Если долго не ездить, разучиваешься. Но стоит сесть — и поехал. Главное — не бояться упасть.

Я не боюсь. Я буду говорить. И маме, и бабе Лене. А они пусть тоже говорят. Друг другу. Хотя бы через меня. Я согласна быть почтальоном, если это поможет.

Только пусть письма будут добрые. Очень прошу.

После этого разговора мама сама позвонила бабе Лене на следующий день. Я не знаю, о чём они говорили. Но вечером мама достала старый альбом с фотографиями, и мы долго смотрели, какая она была маленькая, и какая баба Лена была молодая и красивая. Мама показывала пальцем: «Смотри, это мы на море. А это я первый раз в школу. А это бабушка мне косички заплетает». На той фотографии они обе смеялись. Настоящим смехом. Я запомнила этот смех. Может, он ещё вернётся? Я буду очень ждать.