Глава 2 Кочанные хроники

Утро вторника доктор Аркадий Семёнович встретил с головой, которая по ощущениям напоминала бетонный брикет, внутри которого поселилась паникующая курица. Голоса не только не испарились за ночь, но, кажется, выспались, приняли виртуальные контрастные души и теперь пребывали в состоянии безудержного рабочего зуда, будто у них зачесались несуществующие пятки.

«Доброе утро, капитан нашего ковчега разума! — проскрипел на всю кают-компанию, то бишь спальню, бодрячок Григорий. — Марфа уже сгоняла за эфирными булочками. А наш местный полтергейст, Шухер, клятвенно пообещал сегодня не играть в баскетбол твоими дипломами. Вроде бы. Но мы за ним глаз да глаз, потому что вчера он пытался накачать астрал гелием и чуть не улетел в форточку».

Доктор молча, с видом философа, заглянувшего в бездну и увидевшего там своё отражение с дурацкой улыбкой, выпил кофе. Он уставился в пространство над тостером, где висело прозрачное пятно с усами — Марфа. Она с сосредоточенным видом «доедала» что-то невидимое.

— Профессиональная дистанция, — бухнул он в пустоту, обращаясь к собственной совести, которая, кажется, тоже собиралась подать голос. — Вы — плод моего переутомлённого нейронного салюта. Я буду вести хроники. Наблюдать. И лечить самого себя. Системно. Научно.

«Лечить? — фыркнул Григорий тоном оскорблённого квартиросъёмщика. — Мы же не патология, мы — прорыв! Представь заголовки в „Журнале неврологии“: „О влиянии хронического недосыпа на возникновение корпоратива в черепной коробке“. Или: „Аутохтонные перцептивные феномены как новая форма досуга“. Я бы сам себя процитировал, будь у меня печатный станок!»

Кабинет встречал привычным стерильным бардаком, если не считать едва уловимого мерцания в углу, словно там поселился дешёвый голографический гоблин с неоплаченными счетами за электричество, и стойкого аромата озона — будто после грозы, но только внутри черепа и без раскатов грома.

Первой на пороге возникла та самая пациентка, Елена Сергеевна, с мозгом из капусты. Вошла она так осторожно, будто несла в черепушке не кочан, а хрупкую вазу.

— Ну что, доктор, — прошептала она, опускаясь на стул с грацией человека, боящегося расплескать содержимое головы. — Вы… провели экспертизу? Сорт установили? Это брокколи или всё-таки пекинская?

Аркадий Семёнович кивнул с видом суперсерьёзного агронома от психиатрии, которого внезапно командировали в отделение для овощных культур.

— Елена Сергеевна, начнём с азов. Когда вы впервые заподозрили подмену?

«О, понеслась! — зашептал Григорий, явно потирая невидимые ладошки и подпрыгивая на месте. — Спроси про хруст! Про вкусовые ноты! Не замечала ли она в себе склонности к квашению!»

Доктор судорожно сглотнул комок смеха, замаскировав его под приступ несварения.

— Всё началось три недели назад, — призналась женщина, нервно теребя сумочку. — Я готовила голубцы. И вдруг меня осенило: мои мысли… хрустят. Как осенний кочан под тяжёлым ботинком судьбы. А вчера… я пыталась вспомнить, сколько будет семью восемь, и ощутила во рту яркий привкус тушёной капусты с тмином. С тмином, доктор! Вы понимаете, какой ужас?

«С ТМИНОМ! — взревел Григорий так, что, казалось, задрожали стёкла в книжном шкафу и осыпалась штукатурка с потолка. — Аркаша, да это ж классический брюссельский синдром в запущенной стадии! На 90% — цветная капуста, на 10% — привкус домашнего уюта! Она не врёт! А если бы там был укроп, я бы сказал — стопроцентный салат!»

Аркадий Семёнович чуть не выпалил «Сам знаю, без тебя разберусь!», но вовремя превратил это в приступ душераздирающего кашля, за которым последовал фальшивый чих.

— Соматосенсорные галлюцинации… крайне любопытный случай, — выдавил он, лихорадочно черкая в блокноте каракули, подозрительно похожие на схему посадки рассады в теплице. — А визуальные проявления были? Не возникало ли… зелёных бликов на периферии зрения? Или, может быть, вы замечали, как мимо проплывают листья?

— Ещё как! — оживилась пациентка. — Особенно в овощном отделе супермаркета! Мне кажется, я там… вижу знакомые лица. Родственные души.

«Родственные кочаны! — прошептала с карниза Марфа, свешиваясь вниз. — Спроси, не слышит ли она их коллективный шёпот: „Не бери нас, мы тебе не пара, мы червивые“».

Уголок рта доктора предательски заплясал джигу. Он нахмурился, пытаясь придать лицу выражение гранитной скорби и многозначительной задумчивости.

— Елена Сергеевна, — начал он, борясь с диким желанием спросить про удобрения и частоту полива. — А если допустить, что это… метафора? Может, вы чувствуете, что ваши идеи не ценят? Что вас воспринимают поверхностно? Как… овощ на полке?

Женщина задумалась, и в повисшей тишине явственно послышалось лёгкое потрескивание — то ли мысли скрипели, то ли капуста давала о себе знать.

— Знаете, доктор, мой директор действительно называет наш отдел «огородом», а нас — «овощами». Особенно после планерок. Но я-то всегда надеялась, что я хотя бы цветная капуста. С изюминкой или хотя бы с сырным соусом.

«ЦВЕТНАЯ! — грянул в голове хор голосов. Григорий, Марфа и даже Шухер из угла одобрительно засвистели. — Я ж говорил! Синдром менеджера-середнячка! У неё не галлюцинации, у неё профессиональное выгорание, маскирующееся под огородную выставку достижений народного хозяйства!»

— Выгорание? — бестактно бухнул вслух Аркадий, опережая собственные мысли.

— Простите? — моргнула пациентка, и в её глазах мелькнуло подозрение.

— Я сказал… «выгорело тут», — лихорадочно вывернулся он, чувствуя, как воротник рубашки намокает от испарины. — Выгорело всё от таких нагрузок! Буквально выжженная земля! Вернёмся к директору. Он как-то… поливает ваш коллектив?

«Браво, Аркадий! — завопил Григорий. — Поливает! Прям из шланга административного восторга! Уточни, не сыплет ли он пестициды в виде еженедельных планерок и не подкармливает ли вас навозом сверхурочных!»

Доктор так сильно закусил губу, что едва не вскрикнул. Он уткнулся в блокнот, выводя срочное послание потомкам на полях: «SOS. Помогите. У меня в голове сидят стендап-комики с медицинским уклоном. Требуется срочная эвакуация или хотя бы беруши».

— Доктор, вам плохо? — участливо спросила Елена Сергеевна, подаваясь вперёд. — Вы дрожите.

— Аллергия! — выдохнул он, хватаясь за эту спасительную ложь, как утопающий за соломинку. — На… на цветение. Дубового стола. Старый, знаете ли, экземпляр. Антиквариат. Пылит страшно. У него, кажется, даже есть своя микрофлора.

«На пыльцу от стола, — флегматично процедила Марфа, раскачиваясь на карнизе, как маятник печали. — Шедевр клинического остроумия. Скажи ещё, что у него скоро появятся почки и он начнёт плодоносить скрепками».

— Так вот, — собрав остатки профессионального достоинства в кулак, продолжил врач. — Ваш «капустный мозг» — возможно, гениальная уловка вашей психики. Защитный механизм. Стать овощем — значит сбросить груз ответственности, право выбора и необходимость думать о квартальном отчёте. Никаких KPI, только фотосинтез и тихое, упрямое созревание под солнцем корпоративного равнодушия.

Женщина задумалась, а затем рассмеялась — звонко, чисто и по-настоящему.

— Знаете, а ведь и правда легчает! Когда я — капуста, мне всё нипочём. Никаких дедлайнов, никакой дурацкой отчётности, только солнышко, дождик и изредка тля. Но с тлёй я как-нибудь справлюсь.

«Успех! Полный фурор! — заорал Григорий так, что в ушах зазвенело. — Теперь выдай ей методичку по садово-огородной терапии! Пусть визуализирует себя экологически чистой, выращенной без нитратов тревоги и ГМО начальственных придирок! Пусть представит, что она с грядки — прямо в салат счастья!»

— Может… — голос Аркадия Семёновича надломился, борясь с абсурдностью происходящего, — попробуем метод… эко-визуализации? Представьте себя… чистым, органическим продуктом, который растёт вдали от городской суеты. Без… вредных примесей мирской суеты и пестицидов чужого мнения.

Он сказал это. Он, светило психиатрии, кандидат наук с тридцатилетним стажем, только что официально прописал пациентке представить себя био-капустой, выращенной на органическом удобрении самопринятия.

Тишина в кабинете стала густой, как кисель из чужих снов. Елена Сергеевна смотрела на него, широко раскрыв глаза, в которых плескалось изумление пополам с надеждой. По спине доктора побежали ледяные мурашки, организуя эстафету по позвоночнику. А в голове Григорий ржал так, что, казалось, вот-вот лопнет какой-нибудь важный ментальный сосуд и всё содержимое вытечет через уши.

И вдруг пациентка снова рассмеялась.

— Знаете, доктор, это… невероятно странно. Но почему-то звучит правильно. Как будто мне и правда нужно разрешение просто быть, цвести и пахнуть. Даже если я — кочан. Кочан, который имеет право на свой личный чернозём.

Она ушла, назначив следующий сеанс на пятницу, и на её лице играла такая улыбка, будто она только что выиграла главный приз на сельскохозяйственной выставке. Дверь закрылась с тихим щелчком.

Аркадий Семёнович плюхнулся на стул и укрыл лицо руками, как страус, который надеется, что если он не видит хищника, то хищник не видит его.

«Ну, как ощущения, товарищ Фрейд-огородник? — проскрипел довольный Григорий. — Помогло! Она аж светилась! Ты — пастырь заблудших овощей! Психотерапевтический фермер! Агроном человеческих душ!»

— Заткнись, — простонал доктор в ладони. — Я в двух шагах от того, чтобы выписать ей рецепт на еженедельное посещение фермерского рынка для социализации среди себе подобных.

«Гениально! — включилась Марфа, свешиваясь с карниза практически до пола. — Групповая терапия с баклажанами, кабачками и патиссонами! Кружок „Что нам стоит дом построить, нарисуем — будем жить“, только в овощном контексте! Представляешь, они сидят кружком на прилавке и делятся переживаниями: „А меня вчера чуть не купили на суп“, „А моего соседа пожарили с мясом“…»

Вдруг из угла с мерцанием донёсся оглушительный звон бьющейся посуды. Ничего не упало, ни одна вазочка не пострадала, но звук был настолько реальным, что Аркадий подпрыгнул на стуле, едва не свалившись на пол.

— Что это было? — взвизгнул он, хватаясь за сердце.

«Шухер балуется, — раздражённо пояснил Григорий. — Пытался материализовать тебе утешительный капучино „для поднятия духа“. Не срослось, техника пока хромает. Зато аромат корицы теперь наш постоянный спутник до конца недели. И, кажется, он ещё и пенку пытался сделать — вон, белые хлопья по углам летают».

Доктор поднялся, на подгибающихся ногах подошёл к окну и с силой распахнул его. Свежий утренний воздух ворвался в комнату.

— Слушайте, — тихо сказал он бездонному городскому небу. — Если вы и правда часть моего разума… помогите. Не слететь с катушек окончательно. И… не хохотать в лицо пациентам.

В голове наступила почти торжественная тишина, какой не бывало с самого понедельника. Затем Григорий произнёс, без обычного скрипа, почти мягко и по-отечески:

«Договорились, Аркадий. Но с условием. Иногда ты слушаешь нас. Иногда — себя. А чаще всего — того, кто сидит напротив, даже если он уверен, что его мозг — это квашеная капуста с клюквой. Потому что под этим маринадом, под этим слоем хрустящего абсурда всегда найдётся настоящая, живая боль. А её мы, пёстрой командой, как-нибудь распутаем. У нас, знаешь ли, опыт — миллион лет практики на разных экземплярах».

Доктор молча кивнул. Себе и им.

В дверь вежливо, но настойчиво постучали. Следующим пациентом был мужчина, убеждённый, что его скелет состоит из переваренных спагетти и уже начинает необратимо размягчаться от жизненных перипетий, угрожая превратить его в амёбу.

Аркадий Семёнович глубоко вдохнул и поправил съехавший набок галстук.

— Григорий… а на какой соус он жалуется? На томатный или сливочный? И не пора ли нам ввести классификацию макаронных изделий по степени психической деформации?

В ответ из глубин черепа раскатисто и одобрительно загрохотал смех, поддержанный тоненьким хихиканьем Марфы и одобрительным дребезжанием из угла, где Шухер, кажется, пытался спагеттифицировать канцелярскую скрепку.

День, полный абсурда, кулинарных метафор и странной, почти осязаемой надежды, был в самом разгаре.