Глава 3. Синдром разваривающегося спагетти

Аркадий Семёнович встретил новое утро с обновлённой жизненной стратегией: «Не сопротивляйся — возглавь». Если у тебя в голове поселился шумный саркастичный скворечник, глупо пытаться выкурить его оттуда ватными палочками. Надо брать блокнот и изучать фауну. Так на свет появился документ, озаглавленный «Полевые заметки о коренных обитателях моего личного дурдома».

Классификация на первой странице выглядела многообещающе:

«Григорий — вид: саркастикус вульгарис (Сарказм Обыкновенный). Ареал обитания — подкорка. Питается моими неудачами, размножается спорами.

Марфа — ворчунья спектральная (лат. Murmura domestica). Терпит уют, но ненавидит сквозняки в эфире и мою привычку не завтракать.

Шухер — полтергейст-подросток, нестабилис шумный. Половое созревание в условиях невидимости протекает тяжело: материализует ерунду и оглушительно хлопает дверьми астрала».

— Утречко, командор кушетки! — проскрипел внутренний будильник голосом Григория. — Марфа ворчит, что ты встал ни свет ни заря и нарушаешь священные циклы призрачного сна. Но у меня для тебя оперативная сводка! Я провёл глубинный анализ нашего макаронного клиента!

Аркадий Семёнович замер с бритвой у щеки. В зеркале отражался мужчина, который только что мысленно побеседовал с галлюцинацией и не выказал при этом ни удивления, ни желания вызвать санитаров. Прогресс.

— Излагай, — разрешил он, стараясь не отрезать ухо.

— Это не просто идентификация с макаронами! — затараторил Григорий. — Это гастрономическая поэзия чистой воды! Пациент уверен, что Жизнь-Повариха швырнула его в котёл ровно к 35 годам, сварила до состояния «al dente», а теперь, вместо того чтобы выключить конфорку, продолжает кипятить! Кризис среднего возраста, поданный с гарниром из рутины! Хоть сейчас в кулинарную рубрику!

— Ты пугающе быстро учишься, — признал доктор, смывая пену. — Я почти горжусь тобой.

В кабинете витал запах, заставивший ноздри Аркадия Семёновича затрепетать. К традиционному аромату валерьянки примешивались наглые ноты корицы и оливкового масла extra virgin. Шухер, судя по всему, осваивал программу кулинарного колледжа.

Пациент, Виталий Александрович, возник на пороге ровно в 10:00. Это был мужчина с осанкой свежесваренной лапши и глазами грустного пельменя, который уже понял, что его съедят, но ещё надеется, что его хотя бы посыплют укропом.

— Доктор, — прошептал он, осторожно оседая на стул, словно боялся, что если сядет слишком резко, то растечётся по линолеуму. — Вчера... вчера я нагнулся за упавшей авторучкой. И в пояснице... я почувствовал, как что-то обмякло. Совсем. Как переваренный спагетти, который забыли в кипятке на полчаса.

— Есть контакт! — взвизгнул Григорий где-то в районе теменной доли. — Симптоматика плюс-минус совпадает! Аркаша, не упусти главного — про соус! Спроси про соус!

Аркадий Семёнович с видом заговорщика наклонился вперёд, сложил пальцы домиком и сделал пометку в блокноте: «Страх утраты тургора. Макаронная метафора как крик души, уставшей быть лапшой».

— Виталий Александрович, — начал он голосом, каким обычно говорят: «Не бойтесь, будет больно, но терпимо». — Давайте разберем рецепт. Вы сказали «al dente». Это подразумевает наличие Шеф-повара. Того, кто вас забросил в кипяток и засекал время?

Пациент ожил. Его глаза сверкнули, как две жирные маслины, упавшие в пустой салатник.

— Ну конечно! Жизнь! Обстоятельства! Социум с его дресс-кодом и ипотекой! Меня швырнули в бурлящий котёл обязательств и варили ровно до того момента, пока я не перестал хрустеть, но ещё держал форму! А теперь газ не выключают, и я неудержимо ползу в состояние макаронного теста для ленивых вареников!

— Браво! — зааплодировал внутренний голос. — Это тебе не Фрейд с его либидо, это «Илиада» на кухне общепита! Аркадий, выпиши ему рецепт на смену гарнира! Пусть будет стейком! С корочкой!

Щека доктора нервно дёрнулась в тике, который пациент, к счастью, принял за глубокую эмпатию.

— И позвольте поинтересоваться... — Аркадий Семёнович затаил дыхание, чувствуя, как внутренний хор замер в ожидании, — какой соус сопровождал данный кулинарный процесс?

— УРА! — грянуло в черепной коробке. — В яблочко! То есть в пармезан!

Виталий Александрович задумался, подперев щеку рукой.

— Соус... — протянул он. — Соус комплексной вины с насыщенным оттенком хронической тревоги. Сверху посыпано щепоткой нереализованных амбиций. А иногда мне кажется, что плавают там ещё и каперсы сомнений...

В углу кабинета что-то гулко грохнуло. С полки, где мирно стоял Фрейд, сам собой, без посторонней помощи, рухнул на пол увесистый том Юнга. Шухер явно не выдержал накала кулинарного драматизма.

Аркадий Семёнович вскочил, чтобы восстановить справедливость и поднять литературу, и замер. На его ладони лежала... идеальная, тонкая спагеттина. Самая настоящая. Материальная. Он сжал пальцы. Макаронина не исчезла. Мир вокруг дал трещину.

— Ох ты ж! — восхитился Григорий. — Шухер, ты это освоил? Материализация углеводов из тонких материй? Это не полтергейст, это призрачный шеф-повар! Прорыв в астральной кулинарии!

Из угла донеслось смущённое хихиканье.

Доктор медленно разжал пальцы. Спагеттина растаяла, оставив лишь лёгкий мучной налёт на коже. Он опустился в кресло. Мир качнулся. Мысль, от которой у любого психиатра случился бы профессиональный инфаркт, вползла в сознание: а что, если тонкий мир реален? Что, если его черепная коробка — это дырявое сито, сквозь которое в грубую реальность просачиваются макаронные изделия и душевные терзания?

— Доктор, вы в порядке? — встревожился Виталий Александрович. — У вас такой вид, будто вы призрака увидели.

— Всё хорошо, — голос Аркадия звучал глухо, как из кастрюли с крышкой. — Просто... осенило. Мы все в какой-то степени паста. И всех нас кто-то варит. Вопрос лишь в том, можем ли мы выбрать себе соус по вкусу?

Он сказал это и сам себе удивился. Это не было терапией. Это было прозрение. Его хвалёный рационализм лопнул, как переваренные пельмени, выпустив наружу бульон совершенно иного измерения.

— Аркадий... — тихо позвал Григорий, впервые без издёвки. — Ты это видишь?

Доктор посмотрел на пациента. И увидел. Вокруг головы Виталия Александровича пульсировал слабый золотистый нимб, похожий на пар от свежей пасты. А суставы были опутаны тонкими липкими нитями страха. Он видел энергетическую схему блюда под названием «Виталий Александрович. Подавать с тоской».

— Послушайте, — начал Аркадий, и голос его обрёл новую, пугающую убедительность. — Вы не развариваетесь. Вы просто впитали слишком много бульона чужих ожиданий. Вам нужно дать себе стечь. На дуршлаге самоуважения.

Он нёс полную ахинею с точки зрения классической психиатрии. Но слова, как тёртый пармезан, падали в энергетическое поле пациента. Нимб стал ярче. Нити страха — тоньше.

Пациент смотрел на него, разинув рот.

— Дуршлаг… самоуважения… — повторил он. — Доктор, это… это невероятно точная метафора.

— Это потому что он теперь не придумывает метафоры, — благоговейно прошептала Марфа с карниза. — Он их видит.

Сеанс подошёл к концу. Виталий Александрович упорхнул, сжимая в кулаке образ дуршлага, как спасательный круг. Аркадий остался один в кабинете, который больше не был просто комнатой. Книги тихо гудели накопленным знанием. Компьютер мерцал тревожным синим неврозом. А фикус на подоконнике излучал зелёное, ленивое довольство бытием.

— Что со мной происходит? — спросил он у пустоты.

— Ты становишься смотрителем моста, — серьёзно ответил Григорий. — Таможней между мирами. Трещина в твоём восприятии расширяется, но это не катастрофа. Это апгрейд. Теперь ты видишь не только готовое блюдо, но и рецепт со всеми ингредиентами.

— Я врач! — запротестовал Аркадий слабеющим голосом. — Я должен лечить таблетками и методиками, в конце концов! А не разглядывать ауры и ловить макароны из ниоткуда!

— А разве то, что ты сделал сегодня, — не лечение? — парировал Григорий. — Ты помог ему больше, чем мог бы помочь десятком сеансов классической терапии. Ты дал ему… кулинарную надежду.

Дверь скрипнула. В проёме показалось лицо медсестры Людмилы. Женщины, которая видела всё и давно ничему не удивлялась.

— Аркадий Семёнович, у вас обед. И... тут дама записалась. Говорит, что её мысли — это стая розовых фламинго. Они постоянно разлетаются и оставляют в голове пустые гнёзда. Без птенцов, так сказать.

Доктор медленно кивнул. Он посмотрел на свои руки. Обычные руки. Но где-то на границе восприятия он чувствовал, как от них тянутся тонкие нити — к тлеющему Шухеру в углу, к туманному сгустку Марфы на карнизе, к саркастичному пульсу Григория в затылке.

— Хорошо, — сказал он вслух. В голосе смешались усталость, решимость и что-то очень похожее на азарт. — Записывайте. Но предупредите: пусть готовится подкармливать птиц концентрированными мыслями. Чтоб не улетали далеко от гнезда.

Людмила медленно моргнула, кивнула и закрыла дверь, унося в коридор зарождающуюся теорию «орнитопсихиатрии».

— Подкармливать фламинго... — восхитился Григорий. — Аркадий, ты входишь во вкус. Ты заговорил на языке их безумия. Ты ассимилируешься.

— Да, — просто ответил доктор.

И впервые за последние дни улыбнулся.

На столе, рядом с блокнотом, лежала ещё одна спагеттина. Тёплая, идеальная, словно только что из астральной кастрюли. Он взял её, поднёс к лампе. Она растаяла, оставив лишь запах и лёгкий намёк на то, что реальность — штука более текучая, более гибкая и гораздо более... аль денте, чем учит нас скучная анатомия.

И, возможно, именно в такой консистенции — слегка недоваренной, но упруго держащей форму — и крылся единственно верный рецепт бытия.