Ростовская петля. Глава 1. Маньяки

ПРОЛОГ. Тишина, которая кричит

Осень 1988-го. Ростовская область

Она лежала вверх лицом, и глаза её были открыты.

В них застыло небо — низкое, октябрьское, свинцовое. Таким его видят только мёртвые и птицы. Листья акации, уже тронутые первой гнилью, набились в волосы, застряли между пальцев, будто пытались удержать её здесь, на этой земле, которая не захотела её прятать.

Она была молодой. Восемнадцать, может, двадцать. Без документов. Без имени. Без будущего.

Первый, кто её нашёл, был водитель-дальнобойщик. Остановился перекурить, отошёл в кусты и застыл с незажжённой сигаретой во рту. Он потом рассказывал следователям — путано, сбивчиво, глотая слова, — что сначала ему показалось: кукла. Пластмассовая, большая, кем-то брошенная. Но куклы так не пахнут.

Запах — это первое, что запоминают те, кто выезжает на такие находки. Сладковатый, приторный, тягучий. Он въедается в ноздри, остаётся в одежде, в волосах, в памяти. От него не отмыться. С ним просыпаешься по ночам.

Участковый прибыл через сорок минут. Потом — оперативники из района. Потом — прокуратура. Толпились у обочины, курили, переговаривались вполголоса. Кто-то пошутил — неудачно, нервно. Осекся.

Составили протокол. Сфотографировали. Обвели место палкой.

Тело увезли в морг, в соседний город, где патологоанатом, уставший от пьяниц и утопленников, вздохнул и принял на стол ещё одну девочку, которая могла бы жить.

Он насчитал тридцать семь ножевых. Потом перестал считать.

А лесополоса осталась. Шумела на ветру облетевшей листвой, прятала в прелой траве следы — отпечатки протекторов, окурки, сломанную ветку. Ничего важного. Ничего такого, что могло бы указать на человека, который ушёл отсюда своей ногой, поправил пиджак и сел в автобус до Ростова.

В прокуратуре завели уголовное дело.

Дали номер. Присвоили категорию.

И положили в стопку к другим — таким же. Потому что никто ещё не знал, что это не конец.

Это только начало.

Тишина в лесополосе кричала. Но её никто не слышал.

Через две недели нашли ещё одну. Через месяц — ещё. И тогда кто-то впервые произнёс вслух слово, которое в те годы старались не говорить громко, — маньяк.

Глава 1. Чужой среди своих

Август 1978. Шахты — Новочеркасск — Ростов

Очередь за хлебом в шахтинском гастрономе тянулась медленно, как летняя муха по стеклу. Женщины в ситцевых халатах, шахтёры после смены — лица серые от угольной пыли, въевшейся в кожу так, что и мыло не брало, — старухи в тёмных платках. Толкотня, духота, запах пота и дешёвых духов «Красная Москва».

Он стоял ровно посередине.

Не в начале, где самые нетерпеливые прожигали взглядом спину продавщицы. Не в хвосте, где всегда толклись случайные, пришлые, подозрительные. Ровно посередине. Так, чтобы слиться. Так, чтобы через минуту уже никто не мог вспомнить, стоял ли он здесь вообще.

Высокий, чуть сутулый. Очки в тонкой металлической оправе — интеллигент, учитель или инженер с местного завода. Рубашка с коротким рукавом, заправленная в брюки, на ногах сандалии на босу ногу. Скромно. Правильно. Неброско.

— Вам какой, мужчина? — крикнула продавщица, вытирая пот со лба рукой, только что хватавшей буханки.

— Серый, кирпичик, — сказал он тихо, почти застенчиво. Улыбнулся уголком губ. — Если есть, конечно.

— Есть-есть. Берите.

Он взял хлеб, аккуратно завернул в газету, сунул в авоську и вышел на улицу. Женщина за его спиной — полная, вспотевшая, с двумя сумками — проводила его взглядом и тут же забыла.

Через час, если бы её спросили, она бы не вспомнила ни лица, ни голоса, ни даже того, был ли он вообще.

Звали его Андрей Романович.

Для соседей по общежитию в Новочеркасске он был тихим мужиком с высшим образованием, который работал то ли снабженцем, то ли кем-то ещё — никто толком не знал. С работы возвращался поздно. Жене носил цветы — полевые, ромашки, иногда ветки сирени. Детей водил в парк по выходным. Вечерами выносил мусор, здороваясь с бабками на лавочке. Вежливый. Культурный. Не пьющий.

— Хороший человек, — говорили соседи. — Не то что некоторые.

В парке он сидел на скамейке, смотрел на детей, играющих в песке, и улыбался. Иногда доставал книгу — томик Есенина или школьный учебник литературы, читал, шевеля губами. Иногда просто сидел, сложив руки на коленях, и ждал.

Чего? Он и сам не мог бы сказать.

Времени у него было много. Время утекало сквозь пальцы, как вода, оставляя только сосущую пустоту внутри, которую ни хлебом, ни семьёй, ни работой было не заполнить. Только когда пустота становилась невыносимой, он вставал и уходил.

Никто не спрашивал куда.

На трассе между Шахтами и Новочеркасском было пустынно. Августовская пыль оседала на придорожных кустах, на листьях подсолнухов, на обочинах. Лесополосы тянулись вдоль асфальта узкими зелеными коридорами — акация, клен, дикая груша. Местные туда не ходили. Местные знали: лесополоса — место для грибов весной и для глупостей летом. Для всего остального были дома, работа, огороды.

Он знал эти места лучше, чем собственную квартиру.

Знал каждую тропинку, каждый овраг, каждую яму, где вода застаивалась после дождей. Знал, где растет ежевика, куда падает тень в полдень, в какой ложбинке можно спрятаться так, что с трассы не увидят, даже если специально смотреть.

Он шёл не спеша. Сорвал травинку, пожевал. Остановился, прислушался.

Тишина.

Только шорох шин где-то далеко и стрекот кузнечиков. И больше ничего.

Он улыбнулся.

Здесь никто не смотрел. Здесь никто не запоминал. Здесь он мог быть собой.

В отделе кадров завода, где он числился старшим инженером отдела снабжения, хранилась его личная папка. Тонкая, серая, с выцветшими чернилами: анкета, автобиография, характеристика с предыдущего места работы.

«Тов. Чикатило Андрей Романович зарекомендовал себя с положительной стороны. Дисциплинирован, исполнителен, в коллективе поддерживает ровные отношения. Политически грамотен. Женат, имеет двоих детей. К общественной работе относится добросовестно».

В графе «Особые приметы» стоял прочерк.

Никто не дописал: «Их нет».

Он вернулся домой к ужину.

Жена накрывала на стол, дети возились в комнате. Запах щей, жареной картошки, хлеба.

— Где был? — спросила она, не оборачиваясь.

— На работе. Задержали с отгрузкой.

— Устал?

— Есть немного.

Он сел за стол, положил руки перед собой — чистые, вымытые с мылом, ногти аккуратно подстрижены. Жена поставила перед ним тарелку. Он взял ложку, подул на суп и начал есть.

В окно заглядывал вечер. За стеной у соседей играло радио, пело про любовь и комсомол. Запахло жареной рыбой из вентиляции.

Обычный вечер. Обычная семья. Обычный человек.

Никто не знал, что несколько часов назад его руки были в крови. Что в лесополосе у трассы осталась лежать девочка, которую больше никто не найдёт — по крайней мере, не сегодня. Что внутри у него, там, где должна быть совесть или страх, — только пустота. Тягучая, тёплая, утробная пустота, которая наконец-то заполнилась.

Он доел суп, вытер губы салфеткой и попросил добавки.

— Хороший сегодня день, — сказал он.

Жена кивнула, не поднимая глаз.

За окном темнело. Лесополосы вдоль трасс готовились к ночи. А человек, которого никто не замечал, лёг спать и уснул без снов.

Купить книгу можно на Литрес, автор Вячеслав Гот. Ссылка на странице автора.