Лекция 82

          Лекция №82. Смерть за ширмой: Коммерция и безразличие


          Цитата:

          Вошёл хозяин. «Gia e morto», — сказал ему шёпотом доктор. Хозяин с бесстрастным лицом пожал плечами. Миссис, у которой тихо катились по щекам слёзы, подошла к нему и робко сказала, что теперь надо перенести покойного в его комнату.
          — О нет, мадам, — поспешно, корректно, но уже без всякой любезности, и не по-английски, а по-французски возразил хозяин, которому совсем не интересны были те пустяки, что могли оставить теперь в его кассе приезжие из Сан-Франциско. — Это совершенно невозможно, мадам, — сказал он и прибавил в пояснение, что он очень ценит эти апартаменты, что если бы он исполнил её желание, то всему Капри стало бы известно об этом и туристы начали бы избегать их.


          Вступление

         
          Перед нами сцена, которая разворачивается сразу после того, как агония господина из Сан-Франциско прекратилась и доктор констатировал смерть, положив конец всем надеждам на спасение. Читатель становится свидетелем драматического столкновения двух полярных миров: человеческого горя, ещё не осознавшего до конца всю глубину потери, и бездушной логики коммерческого предприятия, для которого человек является лишь источником дохода. Именно в этот момент происходит обнажение истинной цены богатства и социального статуса, которые ещё несколько часов назад казались незыблемыми и всесильными в этом курортном раю. Повествование совершает резкий перелом, переходя от описания комфортабельного путешествия, полного гастрономических изысков и светских развлечений, к унизительной возне вокруг бездыханного тела, которое становится обузой для отеля. Каждая деталь этой сцены, от шёпота доктора до пожатия плеч хозяина, несёт колоссальную смысловую нагрузку, демонстрируя филигранное мастерство Бунина в построении диалога и психологического жеста, где за внешней простотой скрываются глубокие философские обобщения. С этого момента начинается долгий и унизительный путь тела умершего обратно в Новый Свет, путь, который станет своеобразной эпитафией его иллюзорному могуществу и наглядной иллюстрацией того, как быстро мир потребления забывает тех, кто больше не может платить. Автор с хирургической точностью вскрывает механизм функционирования этого мира, где смерть является не трагедией, а досадным недоразумением, нарушающим отлаженный ритм курортной жизни и требующим немедленного устранения любой ценой.

          Чтобы в полной мере оценить трагизм и цинизм этой сцены, необходимо вспомнить контекст путешествия семьи, которое начиналось как триумфальное шествие человека, наконец-то решившего насладиться жизнью после долгих лет изнурительного труда и эксплуатации тысяч китайских рабочих. Все предыдущие попытки господина приобщиться к радостям бытия были тщательно спланированы и расписаны по месяцам, включая карнавал в Ницце и слушание Miserere в Риме, но смерть грубо вторглась в этот график, сделав его грандиозные планы бессмысленным и жалким хламом. Корабль, на котором они плыли, носил символическое имя «Атлантида», намекая на обречённость этой цивилизации, этого плавучего Вавилона, который рано или поздно постигнет участь легендарного острова, поглощённого морем за грехи его обитателей. Бунин на протяжении всего повествования выстраивал резкий контраст между роскошью верхних палуб, где гуляет нарядная публика под звуки струнного оркестра, и адским пеклом трюма, где голые по пояс, облитые потом люди бросают уголь в ненасытные топки, обеспечивая это беспечное веселье. Отношение к господину при жизни было подчёркнуто почтительным, но это было лишь отношение к его деньгам, к его месту в иерархии потребления, а не к нему самому как к личности со своим внутренним миром и переживаниями. Мотив искусственности, фальши пронизывает всё повествование: от нанятой влюблённой пары, которая уже давно устала притворяться счастливой, до шаблонных восторгов от осмотра достопримечательностей, которые давно приелись и никого по-настоящему не трогают. Таким образом, читатель был постепенно подготовлен к катастрофе, к тому, что этот карточный домик, построенный на песке богатства и тщеславия, рухнет при первом же дуновении вечности, обнажив всю свою призрачность и ненадёжность. Ирония судьбы заключается в том, что господин отправился за наслаждениями, а обрёл смерть, и смерть эта не просто оборвала его существование, но и лишила его посмертного достоинства, превратив в досадную помеху для тех, кто продолжает свой праздник жизни.

          Центральной фигурой разбираемой сцены становится хозяин отеля, который выступает своеобразным антиподом умершего господина и полновластным божеством этого курортного рая, чья власть простирается на всё, что происходит на его территории. Его роль здесь не просто эпизодическая; он вершит судьбу семьи, вынося приговор, основанный исключительно на законах своего бизнеса, а не на законах человечности или христианской морали, которые в этом мире давно утратили своё значение. Мы наблюдаем стремительную эволюцию его отношения к постояльцам: от раболепной любезности при встрече, когда для него готовили лучшие апартаменты, до ледяного безразличия и пренебрежения, как только источник дохода иссяк и тело превратилось в проблему, требующую немедленного решения. Переход с английского на французский язык становится тонким, но невероятно ёмким маркером этой перемены, сигналом того, что разговор переходит из плоскости обслуживания и гостеприимства в плоскость власти и диктата условий, где у хозяина есть все козыри. Возникает острый конфликт между личным горем вдовы, которая ищет поддержки и понимания, и интересами общественного мнения, точнее, мнения тех самых туристов, которые являются главным источником благополучия отеля и ради которых этот отель, собственно, и существует. Репутация заведения, его безупречная репутация места для беззаботного и безоблачного отдыха, оказывается для хозяина ценнее, чем жизнь и смерть отдельного человека, который был лишь одним из многих в череде таких же богатых бездельников. Страх перед тем, что живые туристы, узнав о смерти в отеле, начнут его избегать, суеверно опасаясь дурных примет или просто не желая портить себе отпуск, оказывается сильнее любого чувства уважения или сострадания к мёртвому. Деньги, которые были универсальным ключом, открывавшим любые двери для господина при жизни, перестают работать после смерти их владельца, превращаясь в тот самый «пустяк», который не стоит риска для бизнеса и репутации отеля.

          Задача настоящей лекции заключается в том, чтобы провести пристальное, филологически выверенное чтение этого ключевого фрагмента рассказа, не пропуская ни одного слова, ни одного знака препинания, ни одной интонационной или жестовой детали, которые могли бы ускользнуть при поверхностном взгляде. Мы последуем за текстом, анализируя каждый жест, каждую реплику, каждое авторское замечание, стремясь проникнуть от внешнего сюжета, от бытовой зарисовки к глубинным символическим смыслам, которые делают этот рассказ одним из величайших произведений русской литературы XX века. Нам предстоит понять, как через отказ в просьбе перенести тело и через мелочную, чисто коммерческую аргументацию хозяина раскрывается общая тема рассказа — тема гибели души, утраты человечности в мире бездушной, механической цивилизации, где всё продаётся и всё покупается, включая любовь и уважение. Выход на философский уровень позволит увидеть в этой бытовой, казалось бы, сцене отражение глобальных процессов, происходящих в современном Бунину обществе накануне Первой мировой войны, которая вскоре смеёт этот хрупкий, иллюзорный мир так же легко, как смерть смела господина из Сан-Франциско. Наш разбор будет двигаться от первого впечатления «наивного читателя», который воспринимает сцену эмоционально и сочувствует вдове, к сложному, многослойному пониманию «читателя глубинного», способного увидеть за частным случаем универсальную трагедию человека в мире чистогана. Подготовка к детальному анализу частей необходима для того, чтобы в полной мере оценить финал этой сцены, который предопределяет дальнейшую судьбу тела господина и служит мрачным прологом к заключительным страницам новеллы, где тема забвения и равнодушия достигает своего апогея. Именно через призму этого микроскопического эпизода мы сможем увидеть всю грандиозность авторского замысла и его неослабевающую актуальность для любого времени, когда деньги продолжают оставаться главным мерилом человеческой ценности.


          Часть 1. Первое потрясение: Наивный взгляд на катастрофу

         
          Читатель, впервые знакомящийся с рассказом и не искушённый в тонкостях литературного анализа, испытывает настоящий шок от внезапности, с которой смерть врывается в размеренное, почти ритуализированное существование героя, казавшееся таким незыблемым и надёжным. Только что господин из Сан-Франциско, ощущая привычный прилив жизненных сил после бритья и облачения в смокинг, собирался на обед, предвкушая изысканные блюда, дорогое вино и обещанную тарантеллу, и вдруг — дикое хрипение, упавшее на пол пенсне, бездыханное тело, съезжающее с кресла на ковёр читальни. Этот резкий, почти кинематографический переход от сияющих огнями залов «Атлантиды» и роскошного отеля на Капри к убогой железной кровати в сорок третьем номере, самом маленьком и сыром, вызывает у неподготовленного читателя глубочайшее недоумение и острое чувство вопиющей несправедливости мироустройства. Возникает естественное, почти детское сожаление о несостоявшемся грандиозном путешествии, о тех двух годах, которые были так тщательно, с такой любовью к себе спланированы, но не случились и никогда уже не случатся. Главный вопрос, который вертится в голове после прочтения сцены с хозяином: почему этот человек, ещё недавно рассыпавшийся в любезностях и лично встретивший их у входа, так груб и бессердечен с несчастной, только что овдовевшей женщиной, которая не знает, куда ей деться от горя? Остро ощущается какая-то вселенская несправедливость мира, в котором смерть не только отнимает жизнь, но и лишает человека последнего права на уважение, на элементарное человеческое достоинство, превращая его в досадную помеху. Возникает искреннее, ничем не замутнённое сострадание к миссис и её дочери, которые из привилегированных, желанных гостей в одночасье превратились в изгоев, в прокажённых, которых спешат выставить за порог, чтобы не испортить аппетит другим постояльцам. Первое, самое сильное впечатление от этого фрагмента — это горькая и простая мысль о том, что смерть отменяет всё: богатство, накопленное годами каторжного труда, высокий социальный статус, дающий власть над другими, грандиозные планы на будущее, смутные надежды дочери на счастливый брак с принцем, оставляя человека нагим и беззащитным перед лицом равнодушной, бездушной машины быта и коммерции.

          На поверхностный, эмоциональный взгляд, хозяин отеля в этой сцене предстаёт законченным злодеем, олицетворением мирового зла и абсолютного, ледяного бездушия, против которого хочется бунтовать и протестовать. Читатель, захваченный эмоциональной стороной происходящего и искренне сопереживающий вдове, испытывает законный и праведный гнев на его бессердечность, на то, как легко и буднично, почти небрежно он отказывает женщине, только что потерявшей мужа и находящейся в состоянии глубокого шока. Его слова, лишённые даже намёка на сочувствие, воспринимаются как личное оскорбление, брошенное не только вдове, но и самому умершему, чьё тело ещё не успело остыть и лежит здесь же, в соседней комнате, ожидая решения своей участи. Кажется, что всё дело только в деньгах, в проклятых деньгах, в том, что господин больше не может за них платить, и поэтому становится никому не нужен, как сломанная вещь, которую выбрасывают на помойку без всякого сожаления. Удивительно и обидно до слёз, что имя господина из Сан-Франциско, которое и так, как сказано в самом начале, никто не запомнил ни в Неаполе, ни на Капри, теперь окончательно стирается из памяти живых, уступая место безликому и унизительному определению «покойный» или «тело». Возникает отчётливое, почти физическое ощущение, что его, ещё не преданного земле, не оплаканного как следует родными, уже вычеркнули из жизни, выкинули за борт этого роскошного корабля бытия, как ненужный более балласт, мешающий плыть дальше. Этот разительный, кричащий контраст с торжественным, почти царским приёмом, который был оказан ему на корабле и в отеле, с услужливостью лакеев и предупредительностью метрдотелей, просто поражает воображение и заставляет задуматься об истинной природе человеческих отношений в мире чистогана. Самое простое, наивное прочтение этого эпизода подводит к горькому и циничному выводу: смерть мгновенно и безжалостно уничтожает социальный статус, обнажая звериную, хищническую суть мира, где правят только деньги, и где человек ценен ровно настолько, насколько он платёжеспособен.

          Наивное удивление вызывает у читателя и внезапная, ничем, казалось бы, не мотивированная смена языка общения: почему хозяин, прекрасно говоривший с ними по-английски, на языке международного общения и туризма, вдруг переходит на французский, ставя вдову в ещё более затруднительное положение? Для читателя, не искушённого в семиотике поведения и не знакомого с тонкостями социальных кодов, это кажется проявлением личной неприязни или капризом богатого европейца, желающего унизить американцев. Французская речь звучит как некий загадочный приговор, как магическая формула, которую произносят, чтобы отгородиться от непрошеных гостей непроницаемой стеной непонимания и отчуждения. Кажется, что это осознанное, продуманное решение хозяина — унизить их, показать их чужеродность и полную беспомощность в этой чужой стране, где они всего лишь временные гости, не имеющие никаких прав. Читатель не понимает до конца истинных мотивов хозяина, приписывая его поведение исключительно чёрствости души, жадности и снобизму, не видя за этим системного, почти философского подхода к ведению бизнеса. Жалость к семье, оставшейся в полном одиночестве на негостеприимном, тёмном и сыром острове, в окружении равнодушных или враждебно настроенных людей, только усиливается от этого внезапно возникшего языкового барьера, делающего их ещё более беззащитными. Комната, в которой умер господин, теперь воспринимается не просто как неудачное, неуютное место, а как место страшного преступления, откуда родные люди хотят как можно скорее избавиться, чтобы замести следы и не портить праздник остальным. Возникает гнетущее, тоскливое ощущение, что вдову с дочерью сейчас просто выставят за дверь, как нашкодивших кошек, на холодную и мокрую улицу, бросив на произвол судьбы. Простой и понятный вывод, к которому приходит читатель на этом этапе своего знакомства с текстом: богатство, которое должно было служить надёжной защитой и универсальным пропуском в райскую, безоблачную жизнь, на поверку оказалось совершенно бесполезным и даже вредным перед лицом смерти и деловой хватки хозяина отеля.

          Глубочайшее недоумение читателя вызывает и аргументация хозяина относительно апартаментов, которая кажется на первый взгляд абсолютно абсурдной и надуманной, лишённой всякого здравого смысла. Почему нельзя оставить тело в той комнате, где человек умер, пусть даже это и не самый роскошный номер люкс, а какая-то каморка в конце коридора, предназначенная для прислуги? Вдова просит о такой естественной, человечной, почти само собой разумеющейся вещи — перенести мужа туда, где он жил все эти несколько часов, где лежат его вещи, его чемоданы, где он ещё совсем недавно был полновластным «господином», готовящимся к обеду. Кажется, что отказ продиктован какими-то тёмными суевериями, брезгливостью или капризом, но на самом деле за ним стоит абсолютно трезвый, циничный расчёт, недоступный пониманию простого человека. Читатель, не знакомый с жёсткими, почти бесчеловечными законами отельного бизнеса высокого класса, воспринимает слова хозяина как пустые, лицемерные и жестокие отговорки, призванные скрыть его истинное лицо — лицо хищника. Возникает острое, почти нестерпимое желание, чтобы кто-то из многочисленных гостей, какой-нибудь благородный и богатый человек, например, тот самый наследный принц или знаменитый писатель, заступился за бедную женщину, но никто не приходит на помощь, все словно сквозь землю провалились. Чувство безысходности, охватившее семью, невольно передаётся и читателю, который вместе с ними оказывается заперт в ловушке этого «прекрасного», но на поверку такого враждебного острова, откуда некуда бежать и неоткуда ждать спасения. Начинаешь всерьёз задумываться о глубочайшем лицемерии и фальши этого туристического рая, где за красивой, сияющей огнями витриной скрывается полное, абсолютное равнодушие к человеческой трагедии, к чужой боли и горю. Оказывается, что комфорт и радость для одних строятся на полном, беспрекословном пренебрежении к страданиям других, которые в данный момент просто оказались не в то время и не в том месте.

          Впечатление полного одиночества семьи усугубляется тем, что никого из многочисленных гостей, которые ещё недавно толпились в вестибюле и в столовой, обсуждая меню и последние биржевые новости, не видно и не слышно, они словно испарились. Никто не пришёл выразить хотя бы формальные соболезнования, никто не предложил помощь, никто даже не выглянул из своей комнаты, чтобы узнать, что случилось, все словно по команде исчезли, оставив вдову и дочь наедине с их огромным горем и равнодушным, как скала, хозяином отеля. Пустота вокруг умершего, вокруг его убитых горем родственников зияет не меньше, чем мрак и холод океана за стенами этого уютного, тёплого и такого негостеприимного отеля. Кажется, что весь мир, от которого они ожидали радушия, тепла и защиты, внезапно ополчился против них, превратившись из друга и союзника в злейшего врага, только и ждущего, чтобы нанести последний, самый болезненный удар. Читатель, вслед за миссис, абсолютно не понимает бытовой, коммерческой, капиталистической логики, которая движет поступками хозяина; ему это кажется абсурдным, чудовищным и противоестественным, нарушающим все писаные и неписаные законы человеческого общежития. Возникает нешуточный страх перед будущим, в котором две женщины, непривыкшие сами решать какие-либо проблемы, остались без кормильца, без защитника, без опоры в чужой, незнакомой и явно враждебной стране, и этот страх только усиливает сострадание читателя к их положению. Ощущение того, что их существование как представителей привилегированного, избранного класса закончилось в тот самый миг, когда остановилось сердце господина из Сан-Франциско, становится всё более отчётливым и неопровержимым. Простая, но до боли горькая мысль приходит в голову, переворачивая всё прежнее представление о справедливости: оказывается, живой человек с тугим кошельком — это личность, это господин, это царь, а мёртвый — лишь досадное недоразумение, обуза, мусор, от которого нужно поскорее избавиться, чтобы не портить товарный вид заведения.

          Скорость, с которой произошла эта разительная, почти чудовищная перемена в отношении к семье, поражает читателя больше всего, заставляя задуматься о природе человеческих отношений в целом. Кажется, что ещё час назад, когда они только сошли с парохода и ступили на гостеприимную землю Капри, коридорные и горничные лебезили перед ними, предупреждая малейшее желание, а хозяин лично приветствовал их изысканным поклоном, а теперь они стали изгоями, с которыми разговаривают сквозь зубы, не скрывая своего пренебрежения. Контраст между их положением «до» и «после» смерти главы семьи настолько разителен и неожидан, что невольно задаёшься крамольным вопросом: а была ли та любезность и предупредительность искренней хоть на минуту, или же это была просто хорошо отрепетированная игра профессиональных актёров? Теперь семья — это обуза, источник неразрешимых проблем, а не дохода, и их статус в глазах персонала отеля изменился мгновенно, как по мановению волшебной палочки, но палочки злой, а не доброй. Восприятие смерти в этом мире безудержного потребления и гедонизма приравнивается к чему-то неприличному, грязному, к дурной привычке, о которой не принято говорить в приличном обществе, чтобы не сглазить хорошее настроение. Читателю, полностью погружённому в эту гнетущую, тяжёлую атмосферу, страстно хочется, чтобы всё вернулось назад, чтобы господин очнулся, встал и снова заказал себе устриц и бутылку иоганисберга, но это невозможно, время необратимо. Неприятие этой новой, жестокой и циничной реальности заставляет лихорадочно искать виноватых и причины случившегося, но автор, как истинный художник, не даёт лёгких, однозначных ответов, оставляя читателя наедине с его мыслями и переживаниями. Мысль о бренности всего сущего, о призрачности и эфемерности власти и богатства, о том, как легко всё это теряет всякий смысл перед лицом смерти, становится главным, самым горьким итогом этого эмоционального переживания.

          В глубине души наивного читателя, воспитанного на классической литературе с её верой в торжество справедливости, всё ещё теплится надежда на то, что справедливость всё-таки должна восторжествовать, что обязательно найдётся кто-то, кто проявит милосердие и защитит несчастных женщин от произвола жестокого хозяина. Однако Бунин, как суровый реалист, последовательно и беспощадно разрушает эту иллюзию, шаг за шагом показывая, что милосердия нет и быть не может в этом мире: ни в хозяине, которого волнует только репутация отеля, ни в докторе, который уже выполнил свою функцию и потерял всякий интерес к пациенту, ни в услужливом Луиджи, который ещё недавно так смешно изображал почтение, а теперь готов помогать выносить труп. Кажется, что доктор, только что констатировавший смерть и произнёсший своё сакраментальное «Gia e morto», тоже отстранился, выполнив свою чисто техническую функцию и потеряв всякий интерес к бывшему пациенту и его семье. Вдова и дочь застывают в немой, трагической сцене, олицетворяя собой абсолютную беспомощность и огромное горе, на которое никто вокруг не обращает ни малейшего внимания, как будто это часть интерьера. Читатель, лишённый какой-либо моральной поддержки со стороны других персонажей, начинает судорожно искать виноватого и, естественно, находит его в колоритной фигуре хозяина отеля, который кажется главным носителем зла в этой конкретной, локальной ситуации. Обвинение падает на него как на главного злодея, на воплощение той бездушной силы, которая правит этим миром и не щадит никого, даже тех, кто ещё недавно сам был частью этой силы. Простой, почти сказочный финал этой сцены видится в том, что сказка о богатом и всемогущем американце, отправившемся за наслаждениями в Старый Свет, закончилась самым прозаичным и унизительным образом, превратившись в страшную быль о человеческом равнодушии.

          Завершая анализ первого впечатления, которое производит эта сцена на неподготовленного, наивного читателя, можно с уверенностью сказать, что смерть становится главным действующим лицом этого отрывка, оттесняя на задний план всех остальных персонажей, которые кажутся лишь марионетками в её руках. Именно она, неумолимая и безжалостная старуха с косой, а не хозяин и не вдова, диктует теперь новые, суровые правила игры и расставляет всё по своим, недоступным человеческому пониманию, местам. Мир в этой сцене окончательно и бесповоротно разделился на живых, которые продолжают свой беззаботный праздник где-то там, за стенами этой убогой комнаты, и мёртвых, которые этому празднику мешают и должны быть убраны как можно скорее и незаметнее. Читатель с невыразимой горечью и тоской осознаёт, что деньги, бывшие универсальным ключом к сердцам и дверям, открывавшие любые замки и решавшие любые проблемы, перестали работать, потому что их владелец больше не может ими пользоваться и распоряжаться. Он остаётся в состоянии глубокого недоумения и горечи, смутно чувствуя, что в этой, казалось бы, простой бытовой сцене скрыто нечто гораздо большее, чем просто бытовая зарисовка, нечто, касающееся фундаментальных основ человеческого существования. Таково первое, эмоциональное и во многом наивное, но от этого не менее важное восприятие этого ключевого фрагмента рассказа, которое, однако, создаёт прочную и необходимую основу для последующего, более глубокого и многослойного аналитического разбора. Именно это первоначальное, ничем не замутнённое потрясение, этот эмоциональный шок заставляет нас снова и снова вчитываться в текст, пытаясь разгадать его тайны, и плавно, но неумолимо подводит к необходимости детального, почти детективного разбора каждого слова, каждого жеста, каждой интонации в этой трагической сцене.


          Часть 2. «Вошёл хозяин»: Явление властителя курортного рая

         
          В сложной и строго иерархической структуре отеля, этого маленького, но абсолютно самодостаточного государства на скалистом, омываемом морем острове, хозяин занимает место абсолютного, ничем не ограниченного монарха, от которого зависит решительно всё: от качества постельного белья и скорости подачи блюд до самой возможности переночевать под его гостеприимной крышей. Его власть над постояльцами, при всей их кажущейся свободе, богатстве и независимости, на самом деле огромна и почти безгранична, ведь он — главный хранитель комфорта и главный гарант той беззаботности, за которую они платят большие деньги. Момент его появления в злополучном сорок третьем номере, где на дешёвой кровати лежит тело американца, строго выверен автором с точностью до секунды: он входит не во время агонии, не в разгар суеты и паники, а именно тогда, когда всё уже кончено, когда доктор произнёс последнее слово и наступила та тяжёлая, звенящая тишина, которая всегда приходит вслед за смертью. Этот вход, обставленный с подчёркнутой торжественностью и деловитостью, резко контрастирует с тем хаосом и паникой, которые царили в читальне и коридорах всего несколько минут назад, когда перепуганный немец с криком выбежал из читальни, а гости в ужасе повскакивали с мест, опрокидывая стулья и не понимая, что происходит. Хозяин своим спокойным, уверенным появлением мгновенно вносит долгожданный порядок, но порядок этот оказывается ледяным, бесчеловечным и пугающим своей деловитостью, от которой стынет кровь в жилах. Его роль в этой сцене — стать вершителем судеб осиротевшей семьи, но не в смысле проявления доброй воли или милосердия, а в смысле принятия жёсткого, безжалостного делового решения, основанного исключительно на коммерческой выгоде. Символика его величественной и одновременно зловещей фигуры прямо восходит к образу командира «Атлантиды», того самого рыжего человека чудовищной величины и грузности, который также восседает надо всем кораблём, подобно языческому идолу, в своих таинственных покоях. Он — полновластный бог этого маленького, рукотворного мира, но бог безжалостный и абсолютно чуждый каким-либо человеческим слабостям и состраданию, для которого смерть одного из его многочисленных прихожан — лишь досадное, мелкое недоразумение в отлаженной, как часы, работе гигантского механизма под названием «отель».

          Хозяин появляется в злополучной комнате абсолютно молча, не произнося ни единого слова приветствия или, что было бы естественно, соболезнования, само его появление в дверях уже является действием, поступком, имеющим глубокий символический смысл. Отсутствие каких-либо эмоций на его бесстрастном, как маска, лице и в скупых, выверенных жестах сразу же, с порога, задаёт ледяной, официальный тон всей последующей сцене, давая понять: здесь нечему и некому сочувствовать, здесь есть только проблема, требующая немедленного и эффективного решения. Его холодный, оценивающий взгляд, которым он не спеша окидывает убогую обстановку комнаты, бездыханное тело на кровати, заплаканное лицо вдовы и бледную, перепуганную дочь, — это взгляд опытного профессионала, менеджера, оценивающего масштаб ущерба и возможные последствия этого инцидента для своего бизнеса. Он решительно не видит и не хочет видеть никакой человеческой драмы, для него это просто инцидент, досадное происшествие, которое грозит подмочить безупречную репутацию его заведения и, что ещё хуже, отпугнуть других, живых и платёжеспособных туристов. Отстранённость хозяина от всего происходящего, его эмоциональная глухота подчёркивается буквально каждым его движением, каждой мельчайшей чёрточкой его идеально выбритого, ничего не выражающего лица, напоминающего лицо восковой фигуры. Он пришёл сюда вовсе не для того, чтобы помочь несчастной, убитой горем женщине и её дочери, а для того, чтобы любой ценой минимизировать последствия этого страшного происшествия, ликвидировать «труп» как источник опасности для своего бизнеса. Звук его твёрдых, уверенных шагов по коридору, должно быть, гулко и зловеще разносился в наступившей после недавней суеты и агонии мёртвой тишине, и для несчастной вдовы этот звук был подобен сигналу тревоги, предвестнику новых, ещё более страшных испытаний. Казалось бы, вот он, наконец, главный, сейчас во всём разберётся, примет правильное решение и поможет, но на деле его приход знаменует собой начало самого страшного для неё — посмертного, унизительного и бесславного изгнания её мужа из этого фальшивого рая.

          Важно вспомнить, что загадочная фигура хозяина отеля уже являлась господину из Сан-Франциско в его странном, пророческом, почти мистическом сне, когда он увидел «именно этого джентльмена, точь-в-точь такого же», что является одним из самых сильных и загадочных моментов во всём рассказе. Эта, казалось бы, незначительная деталь, брошенная автором вскользь, придаёт фигуре хозяина мистический, почти потусторонний, роковой оттенок, связывая его не только с миром живых, но и с миром мёртвых, с судьбой. Его странное двойничество с самим главным героем, возможно, заключается в том, что оба они — порождение одной и той же бездушной цивилизации, ориентированной исключительно на внешний статус, богатство и комфорт, но хозяин оказывается более приспособленным к жизни, точнее, к успешному выживанию в этом жестоком мире после физической смерти другого. Реальность и потусторонность его образа в этом сне и в последующей сцене причудливо смешиваются, создавая уникальную, тревожную атмосферу: он вполне материален, конкретен, занят своим привычным, земным делом, но при этом является неотъемлемой частью того безжалостного механизма, который перемалывает человеческие судьбы, не испытывая ни малейших угрызений совести. Его приход в комнату умирающего (или уже умершего) неизбежен, как неизбежен приход самой смерти, и в этом глубочайшем смысле он выступает её своеобразным агентом на грешной земле, её верным и исполнительным слугой. Роковая, предопределённая роль хозяина в судьбе осиротевшей семьи заключается в том, что он персонифицирует собой тотальное бездушие того самого мира, который только что выбросил за борт господина из Сан-Франциско как ненужный хлам. Он — зловещий вестник нового, ещё более жестокого порядка, где живой турист с тугой мошной — царь и бог, а мёртвый, даже самый богатый, — абсолютное ничто, пустое место, досадная помеха.

          Бунин не случайно, с особой тщательностью и вниманием к деталям, акцентирует внимание читателя на внешнем облике хозяина: это «отменно элегантный молодой человек», с «зеркально причесанной головою», одетый в безупречный, с иголочки, фрак, что сразу же выдает в нём человека высшего света. Эта безупречная, почти манекенная элегантность служит ему надёжной, непроницаемой маской, за которой чрезвычайно удобно скрывать свои истинные, далеко не всегда благовидные чувства и намерения от окружающих. Его внешний вид до смерти господина и после неё не меняется ни на йоту, ни на самую малость: он по-прежнему безупречен, свеж и элегантен, но теперь эта его безупречность начинает пугать, становится жутковатым символом его абсолютной отчуждённости от всего человеческого. Мельчайшие детали его одежды — безупречный, как влитой, покрой фрака, идеальный, словно вычерченный по линейке, пробор в волосах — всё это громко говорит о его незыблемой принадлежности к тому самому миру избранных, который только что безвозвратно потерял одного из своих ревностных адептов. Бесстрастность, возведённая в абсолют, в жизненный принцип, становится его главной, надёжной бронёй, защищающей его внутренний мир от любых эмоциональных вторжений извне, от любых проявлений чужой боли и страдания. Сравнение с языческим идолом, неоднократно возникавшее при описании командира корабля, здесь более чем уместно и по отношению к хозяину отеля: он так же неподвижен и незыблем в своих решениях, как каменное изваяние, и так же бесконечно далёк от мольб и страданий простых смертных. Его скупые, выверенные до миллиметра жесты — это жесты человека, привыкшего с детства повелевать и категорически не привыкшего обсуждать свои приказы или тем более выслушивать возражения. Власть его зиждется на деньгах туристов, но трагический парадокс заключается в том, что деньги того самого господина, владельца этих несметных богатств, теперь направлены против него же и не работают, потому что мёртвому они уже не нужны. Они абсолютно бессильны перед лицом этой смерти, потому что их владелец мёртв и больше не может ими распоряжаться, а живой и здоровый хозяин этих денег уже никогда не получит.

          Интересно и поучительно представить, где именно находился хозяин отеля до того торжественного момента, как он переступил порог рокового сорок третьего номера, чтобы вершить свой суд. Скорее всего, он был уже прекрасно осведомлён о случившемся — такие сногсшибательные новости, как смерть постояльца, разносятся по отелю моментально, с быстротой молнии, но он сознательно не появлялся, давая доктору и перепуганным слугам возможность завершить самую неприглядную, грязную часть работы. Его излюбленная тактика в подобных кризисных ситуациях — это тактика выжидания, мудрого бездействия, позволяющая ситуации немного устояться, страстям поутихнуть, чтобы затем, войдя, взять управление в свои твёрдые руки уже без лишней суеты и паники. Он умело управляет ситуацией издалека, словно опытный полководец, наблюдающий за ходом сражения с безопасного холма и вмешивающийся лишь в самый решительный, переломный момент, чтобы пожать плоды победы. Появляется он в комнате только тогда, когда кризис достиг своего закономерного пика — когда вдова, немного оправившись от первого, самого сильного шока, начинает предпринимать какие-то самостоятельные, не согласованные с ним действия, пытаясь отстоять свои человеческие права. Его величественный вход в эту убогую комнату — это не просто физическое действие, это начало хорошо спланированной и продуманной операции по ликвидации нежелательных последствий, по тщательной зачистке территории от всего, что может помешать нормальному, бесперебойному функционированию его доходного заведения. Он не какой-то там случайный свидетель чужой трагедии, он главный распорядитель на этих импровизированных похоронах, которые должны пройти максимально тихо, незаметно и безболезненно для остальных, ничего не подозревающих гостей. И само его величественное появление служит чётким, недвусмысленным маркером, решительно разделяющим сцену на две абсолютно разные части: первую, хаотичную, полную боли, страха и отчаяния, и вторую, деловую, циничную, расчётливую и абсолютно бесчеловечную.

          Реакция других слуг отеля на торжественный приход хозяина, хотя и не описана прямо, но с высокой степенью вероятности легко угадывается любым читателем: они все как один замирают на месте, прекращают свою суету и с подобострастием ждут его мудрого решения. Луиджи, тот самый расторопный коридорный, который ещё недавно кубарем катился на звонок и смешил горничных своими гримасами, теперь, несомненно, стоит по струнке, навытяжку, ловя каждое драгоценное слово своего всемогущего господина и повелителя. Власть хозяина над персоналом абсолютна и безоговорочна, и это обстоятельство делает его фигуру ещё более могущественной и недосягаемой в глазах несчастной, растерянной вдовы, оказавшейся в полной власти этого человека. Для слуг он является высшим, непререкаемым авторитетом, чьё слово — священный закон, и они ни за что не посмеют ему перечить или, тем более, проявлять какое-либо сочувствие к семье вопреки его воле, рискуя потерять место. Решение хозяина, каким бы жестоким и несправедливым оно ни было, для них не обсуждается, и это обстоятельство создаёт вокруг вдовы и её дочери зону полного отчуждения даже со стороны тех, кто, возможно, в глубине души и хотел бы помочь, но боится гнева начальства. В этом фешенебельном отеле, несомненно, царит тяжёлая атмосфера всеобщего страха перед хозяином, которая делает всех слуг безмолвными, безвольными и послушными исполнителями его воли, лишёнными собственного мнения. Его красноречивое молчание, его бесстрастное, ничего не выражающее лицо для них красноречивее любых громких криков и детальных распоряжений, они понимают его с полуслова, с полувзгляда. Он пришёл сюда, чтобы судить, решать и, по сути дела, выносить окончательный и обжалованию не подлежащий приговор, и никто из присутствующих, включая врача, не посмеет встать на пути этого грозного и неумолимого судьи.

          В сложном и многозначном контексте всего рассказа фигура хозяина отеля на далёком острове Капри органично вписывается в целый ряд ложных богов и бесчувственных истуканов, которым слепо поклоняется современная, бездуховная цивилизация, утратившая всякие представления о добре и милосердии. Он — прямая, очевидная перекличка с управляющими печально известной «Атлантиды», с тем же таинственным командиром-идолом, с тем же важным метрдотелем с золотой цепью на шее, напоминающим лорд-мэра. Все они, словно по команде, стоят на страже существующего порядка, основанного исключительно на деньгах и безудержном потреблении, и все они абсолютно, ледяно равнодушны к конкретному живому человеку как таковому, к его страданиям и боли. Хозяин, возвышающийся на вершине своей скалы, в своём роскошном отеле, подобен каменному истукану, которому покорные туристы приносят кровавые жертвы в виде своих с трудом заработанных денег в обмен на иллюзию счастья и комфорта. Его вопиющее безучастие к страданиям семьи, потерявшей близкого человека, — это не просто личная, субъективная чёрствость или дурное воспитание, это программная, принципиальная позиция той безжалостной системы, которую он собой олицетворяет и которую ревностно обслуживает. Он — плоть от плоти, кровь от крови той самой порочной цивилизации, которая с таким показным комфортом и шиком плывёт на роскошном корабле, не желая думать о тех, кто в поте лица своего работает в трюме, и знать о смерти на верхних, залитых светом палубах. Его гипертрофированная материальность, его приземлённость, его патологическая сосредоточенность на репутации отеля, на его имидже делают его фигуру почти гротескной, почти карикатурной, если бы не глубочайший трагизм всей этой безвыходной ситуации. Он думает только о делах, о прибыли, о репутации, о будущих туристах, но ни секунды не думает о мёртвом человеке, лежащем в двадцати шагах от него, и о его убитых горем родственниках.

          Глубочайшее значение этого величественного входа для дальнейшего развития сюжета и для раскрытия главной идеи рассказа трудно переоценить: с него, собственно, и начинается финальный, самый страшный и унизительный этап в злоключениях семьи из далёкого Сан-Франциско, этап их изгнания из рая. Это начало самого конца их кратковременного и такого трагического пребывания на благословенном острове Капри, начало изгнания, которое завершится тайным, почти контрабандным вывозом бездыханного тела в грязном ящике из-под содовой воды на такой же грязной лодке. Декорации резко и неумолимо меняются: из мирной, хотя и омрачённой неожиданной смертью, картины мы неумолимо попадаем в жёсткую, разоблачительную социальную сатиру, не щадящую никого. Личная, интимная драма несчастной вдовы и её дочери мгновенно отступает на второй, а то и на третий план, уступая место безжалостной, равнодушной машине бизнеса, для которой нет ничего святого. Фигура хозяина выступает в роли мощнейшего катализатора всех последующих трагических событий: именно его категорический, не подлежащий обсуждению отказ запускает тот безжалостный механизм изгнания, который приведёт бездыханное тело сначала в зловонный трюм парохода, а затем и в сырую могилу на далёкой родине, на берегах Нового Света. Его зловещая тень незримо, но ощутимо нависает над всей этой леденящей душу сценой, делая её по-настоящему страшной не столько от ужаса самой смерти, сколько от ужаса безграничного людского равнодушия и цинизма. И теперь, когда хозяин торжественно вошёл и молча, не проронив ни слова, выслушал убийственный доклад доктора, мы можем смело перейти к детальному анализу той короткой, но невероятно ёмкой и страшной фразы, которая стала первым, самым важным словом в этом страшном диалоге между смертью и бездушным бизнесом.


          Часть 3. «Gia e morto»: Шёпот врача как коммерческий приговор

         
          Итальянская фраза «Gia e morto», которую доктор, закончив свою бесполезную миссию, тихо произносит, обращаясь исключительно к хозяину отеля, звучит в устах этого второстепенного персонажа как нечто неизмеримо большее, чем просто сухая, медицинская констатация давно ожидаемого факта смерти. Её буквальное, прямое значение — «Уже умер» — несёт в себе некий зловещий оттенок необратимости, окончательности и абсолютной бесповоротности случившегося, который усилен словом «gia» (уже), подчёркивающим, что всё кончено и надежды больше нет. Шёпот, которым эта страшная фраза произнесена, чрезвычайно важен для понимания всей сцены: это не просто признак уважения к только что свершившейся смерти или знак траура, это прежде всего знак глубокой конспирации, сокрытия правды от посторонних ушей. Доктор словно доверительно сообщает хозяину нечто сугубо секретное, что должно остаться строго между ними, информацию, совершенно не предназначенную для чужих ушей, особенно для чутких ушей других, ничего не подозревающих гостей отеля. В этот самый момент происходит окончательный переход от отчаянной, судорожной борьбы за жизнь, которая только что завершилась полным и безоговорочным поражением, к спокойной, деловой констатации смерти как свершившегося факта. Роль врача при этом трагическом переходе сугубо техническая, инструментальная: он — всего лишь свидетель, беспристрастно фиксирующий неоспоримый факт, его врачебная миссия на этом окончательно окончена. Его явное подчинённое положение перед всесильным хозяином отеля абсолютно очевидно: он не смеет принимать никаких самостоятельных решений, он лишь почтительно докладывает начальству о случившемся. Медицина, призванная по определению бороться со смертью, оказалась в очередной раз бессильна, и теперь её официальный представитель становится неотъемлемой частью совсем другой системы — циничной системы сокрытия и быстрой ликвидации нежелательных последствий. Эта короткая, как выстрел, фраза, произнесённая доверительным шёпотом, даёт хозяину отеля молчаливое, но недвусмысленное разрешение на любые дальнейшие действия, мгновенно переводя ситуацию из сугубо медицинской плоскости в сугубо коммерческую, где царят совсем иные законы и ценности.

          Тонкая акустика этого тревожного шёпота в огромном, полном сквозняков, длинных коридоров и пустых залов отеле создаёт совершенно особую, ни с чем не сравнимую атмосферу глубокой тайны и зловещего заговора против ничего не подозревающих постояльцев. Этот шёпот резко и зловеще контрастирует с теми беззаботными, радостными звуками, которые ещё совсем недавно, каких-нибудь полчаса назад, наполняли этот фешенебельный отель: с торжественным гулом гонга, созывающего почтенную публику к изысканному обеду, с чарующими звуками музыки, доносящимися из бального зала, с весёлыми криками зазывал на многолюдной набережной внизу. Зловещая тишина, неожиданно наступившая после прекращения предсмертной агонии, делает этот подозрительный шёпот невероятно отчётливым, значимым и пугающим для тех немногих, кому посчастливилось или, наоборот, не посчастливилось его услышать. Шёпот доктора — это ясный и недвусмысленный сигнал для хозяина, что пора, наконец, включаться в игру, что публичная, видная всем часть драмы благополучно закончена и начинается её закрытая, тайная часть, предназначенная исключительно для своих, для посвящённых. Это отчаянная попытка во что бы то ни стало скрыть неприглядный факт смерти от остальных, ничего не подозревающих гостей, которые, как мы хорошо помним, уже были изрядно всполошены неожиданным криком немца, выбежавшего из читальни. Конспирология отельного бизнеса, доведённая до совершенства, требует, чтобы ничто, даже сама смерть, не могло омрачить беззаботный отдых почтенной, хорошо платящей публики, поэтому зловещий шёпот становится главным, основным инструментом коммуникации в этой напряжённой, предгрозовой сцене. Звук, предназначенный строго для одного-единственного человека, для хозяина, несёт в себе важнейшую, судьбоносную информацию, на основе которой тот будет немедленно строить свою дальнейшую, тщательно продуманную стратегию поведения. Таким образом, кажущаяся интимность и тишина этого рокового момента глубоко обманчивы: за ними, как за красивым фасадом, скрывается холодный, безжалостный и абсолютно циничный расчёт опытного дельца.

          Доктор в этом сложном, многоплановом рассказе — персонаж явно второго, если не третьего плана, но его краткая, эпизодическая роль в этой ключевой сцене чрезвычайно важна как роль медиатора, связующего звена между миром ещё живых и миром уже мёртвых. Ранее мы мельком видели его лишь в общей суматохе: он был в числе тех немногих, кто стоял у постели умирающего, бессильно наблюдая за его мучительной агонией и не имея возможности ничем помочь. Теперь же, когда эта отчаянная, неравная борьба за жизнь окончательно завершена, он неожиданно спокоен и по-деловому профессионален до отвращения, до тошноты. Его функция в этой стройной системе предельно ясна и незамысловата: поставить официальный, не подлежащий обжалованию диагноз смерти, зафиксировать этот прискорбный факт для протокола, а для хозяина — лишний раз подтвердить, что никаких надежд на спасение больше нет и быть не может. Исполнив эту незавидную, но необходимую роль, он тут же, без тени сожаления, устраняется, становясь абсолютно невидимым и незначимым для дальнейшего, самого интересного развития сюжета, уходя в тень. Дальнейшая его судьба в этом повествовании абсолютно не важна и не интересна автору, потому что он выполнил свою функцию маленького, незаметного винтика в сложном механизме человеческого равнодушия и цинизма. Он — лишь послушный инструмент в чужих руках, такой же, как тот самый грязный ящик из-под содовой воды, который несколько позже принесут для транспортировки бездыханного тела. Его зловещие слова, произнесённые предательским шёпотом, запускают следующий, самый важный этап — этап суетливой бюрократической и циничной коммерческой возни вокруг остывающего трупа, которая и составляет подлинный интерес автора.

          Смерть из мучительного, затяжного процесса (предсмертной агонии) чудесным образом превратилась в свершившийся, неоспоримый факт, в бездушный объект, с которым теперь нужно что-то срочно делать, чтобы не нарушать привычного течения курортной жизни. Для врача и для хозяина отеля важен именно этот неуловимый, но принципиальный переход из болезненного состояния «пациент находится в тяжёлой агонии» в спокойное, юридически безупречное состояние «труп», не вызывающее никаких сомнений. Для процветающего отеля этот переход меняет решительно всё, переворачивая ситуацию с ног на голову: с живым, даже находящимся при смерти, ещё можно было хоть как-то сосуществовать, можно было продолжать оказывать ему платные услуги, можно было смутно надеяться на его чудесное выздоровление и дальнейшие, ещё более щедрые траты. Мёртвый же постоялец — это чистая, неразрешимая в рамках отельной сервисной модели проблема, не имеющая простого и быстрого решения, которое устроило бы всех. С живым, повторюсь, можно было ещё хоть как-то бороться, можно было, засучив рукава, пытаться спасти его, вызывая самых лучших, самых дорогих докторов с материка. Мёртвый же требует совершенно иных, специфических и крайне неприятных действий — немедленного вызова полиции, посещения морга, унизительной транспортировки, и все эти неизбежные действия чреваты грандиозным скандалом, ненужной оглаской и, как следствие, колоссальными убытками. Латинское по происхождению слово «morto» (мёртвый) звучит сейчас как суровый юридический и одновременно коммерческий приговор не только для самого незадачливого господина из Сан-Франциско, но и для его ничего не подозревающей семьи. Жизнь конкретного человека закончилась, и теперь, собственно, начинается утомительная и глубоко унизительная логистика по скорейшему удалению его бренных останков из благословенного курортного рая, где им явно не место.

          Весьма примечательно полное, абсолютное отсутствие каких-либо слов соболезнования или хотя бы мимолётного сочувственного взгляда в сторону несчастной, убитой горем вдовы со стороны доктора, который только что наблюдал агонию её мужа. Он произносит свою страшную фразу, глядя исключительно на хозяина, на главного, полностью игнорируя присутствие в комнате двух абсолютно растерянных, убитых женщин. Сухая, бесстрастная констатация, лишённая какого-либо намёка на человеческое участие или сочувствие, окончательно обесценивает, делает ничтожной только что произошедшую трагедию, превращая её в досадный рабочий момент. Его быстрый взгляд на вдову, если он и был брошен мельком, скорее всего, был взглядом абсолютно постороннего, случайного человека, который уже полностью отстранился от бывшего пациента и его семьи. Его врачебная миссия как доктора на этом окончательно окончена, он больше не несёт за этого конкретного человека, ставшего трупом, никакой ответственности — ни моральной, ни тем более юридической. Он — неотъемлемая часть той безжалостной системы, и система эта категорически, на генетическом уровне, не терпит мёртвых тел в своих светлых, тёплых, празднично украшенных залах и номерах. Сочувствие, если оно и теплилось в его душе (что вряд ли), не входит в круг его профессиональных обязанностей, и он вполне сознательно предпочитает не проявлять никаких лишних эмоций, чтобы не осложнять и без того крайне напряжённую, щекотливую ситуацию. Он просто, по-солдатски, сдаёт свой пост всесильному хозяину, передавая ему этого проблемного «клиента» из рук в руки, как эстафетную палочку в руках опытных бегунов.

          Чрезвычайно важно учитывать специфический контекст итальянской курортной медицины самого начала двадцатого века, где практикующие врачи при фешенебельных отелях находились в полной, унизительной зависимости от туристического сезона и финансового благополучия капризных постояльцев. Отношение к неожиданной смерти на престижных курортах всегда было несколько истеричным, паническим: она стабильно воспринималась как личное, непростительное оскорбление со стороны коварной судьбы, как досадное событие, способное безнадёжно испортить долгожданный отпуск многим людям. Невысокий статус доктора, приписанного к конкретному отелю, был более чем скромным, и его материальное благосостояние напрямую, самым непосредственным образом зависело от количества платёжеспособных туристов и продолжительности сезона. Теперь, когда один из щедрых источников дохода иссяк самым драматическим и необратимым образом, предусмотрительному доктору нет абсолютно никакого резона проявлять излишнее, никому не нужное участие в судьбе семьи. Его показное равнодушие вполне объяснимо и даже, в какой-то степени, оправдано тем самым циничным прагматизмом, который безраздельно царит в этом жестоком мире, где всё продаётся и всё покупается. Он смотрит на бездыханное тело уже не как на живого человека, которым он, возможно, ещё недавно пытался лечить, а как на досадный объект, который нужно как можно быстрее и незаметнее убрать с глаз долой, чтобы продолжить спокойно обслуживать живых и щедрых клиентов. Его предательский шёпот — это шёпот опытного заговорщика, мгновенно объединяющегося с хозяином против общей, неожиданно свалившейся на их головы напасти — мёртвого, никому не нужного американца.

          Эта короткая, но невероятно ёмкая и зловещая фраза имеет прямую, непосредственную связь с дальнейшим, хорошо известным нам текстом рассказа, в частности, с последующими многочисленными унижениями, которые претерпит бездыханное тело незадачливого господина. Она является той самой исходной точкой, отправным моментом для всех последующих бюрократических формальностей, связанных с унизительным вывозом трупа из престижного отеля. Можно с высокой долей уверенности предположить, что доктор, как единственное официальное, сведущее лицо, поможет хозяину с быстрым оформлением всех необходимых бумаг, чтобы максимально ускорить мучительный процесс избавления от нежелательного, компрометирующего заведение «груза». Его скромная, но важная роль в сокрытии этого неприятного происшествия от широкой, ничего не подозревающей публики, несомненно, также весьма значительна: именно он, вероятно, подпишет необходимое заключение о смерти, которое позволит избежать лишнего, ненужного шума и ненужных вопросов со стороны властей. Он — неотъемлемая часть того самого всеобъемлющего заговора молчания, который позволяет роскошному кораблю «Атлантида» благополучно плыть дальше, а фешенебельному отелю — принимать всё новых и новых, ничего не подозревающих гостей. Его родной итальянский язык заметно сближает его с хозяином отеля, противопоставляя их обоих, местных жителей, чужим, англоязычным американцам, временно пребывающим на их благословенной земле. Они — местные, коренные жители, настоящие хозяева этой древней земли, и внезапная смерть богатого, но беспомощного чужака для них — всего лишь досадный, но быстро забывающийся эпизод, который странным образом объединяет их в обоюдном, почти инстинктивном желании поскорее с этим неприятным эпизодом покончить и забыть о нём, как о страшном сне.

          Глубочайшее значение этой короткой, как выстрел, фразы для всей трагической сцены поистине огромно: она является тем самым поворотным, судьбоносным моментом, после которого весь последующий разговор окончательно и бесповоротно переходит в сугубо деловое, циничное русло, далёкое от каких-либо человеческих чувств. Эмоциональный градус, ненадолго поднятый было искренними слезами несчастной вдовы и её робкой, ещё теплившейся надеждой на справедливость, сбивается этой сухой, бесстрастной констатацией до абсолютного нуля, до полного эмоционального вакуума. Мы, читатели, становимся невольными свидетелями стремительного перехода от возможного (но так и не случившегося) человеческого сочувствия к ледяному, беспощадному коммерческому расчёту, который не оставляет камня на камне от всех иллюзий. Мёртвая, гробовая тишина, которая, без сомнения, повисла в этой убогой комнате после произнесения этих двух итальянских слов, наполнена для внимательного читателя гораздо большим трагическим смыслом, чем любые, самые горькие рыдания и причитания. Зловещее слово «gia» (уже) недвусмысленно подчёркивает пугающую необратимость случившегося и одновременно как бы торопит, настойчиво намекает на необходимость срочных, безотлагательных действий по ликвидации последствий. Всё, безвозвратно кончено, и это зловещее «всё» самым непосредственным образом включает в себя не только только что оборвавшуюся жизнь богатого американца, но и всю прежнюю, спокойную и благополучную, жизнь его осиротевшей семьи в этом фальшивом, показном раю. Всесильный хозяин получает от покорного доктора всю необходимую информацию и теперь, будучи во всеоружии, немедленно начинает действовать строго в соответствии со своими собственными, давно устоявшимися представлениями о том, как следует правильно вести дела в подобных щекотливых обстоятельствах. Его не менее красноречивая реакция на эту убийственную фразу станет предметом нашего самого пристального и детального рассмотрения в следующей, не менее важной части нашего анализа.


          Часть 4. Бесстрастное лицо и пожатие плеч: Язык тела хозяина

         
          Бесстрастность лица хозяина в ответ на страшное известие о скоропостижной смерти одного из его богатых постояльцев — это не просто сиюминутное отсутствие каких бы то ни было эмоций, это их глубоко осознанное, волевое, почти насильственное подавление, возведённое в рабский, но очень полезный для дела принцип. Это холёное, ничего не выражающее лицо составляет разительный, кричащий контраст с заплаканным, искажённым горем лицом миссис, по которому тихо, но неудержимо катятся крупные, тяжёлые слёзы — единственное неподдельное, искреннее проявление живого человеческого чувства во всей этой леденящей душу сцене. Лицо хозяина отеля — это его профессиональная, надёжная, как броня, маска, которую он, должно быть, привычно надевает вместе с безупречным фраком, с утра до вечера приступая к своим многочисленным, утомительным обязанностям. Такая маска просто необходима ему для успешного, бесперебойного ведения дел в мире, где правят деньги и лицемерие: она виртуозно скрывает его истинные, далеко не всегда благовидные мысли и намерения, позволяя ловко манипулировать доверчивыми гостями и сохранять невозмутимое спокойствие в любых, самых критических и непредвиденных ситуациях. Однако сейчас эта привычная маска служит и другой, не менее важной цели — она полностью, герметично отгораживает его от чужого, неподдельного горя, делая какое-либо сочувствие или сопереживание совершенно невозможным, ненужным и даже вредным для дела. Скрытность его истинных чувств (если допустить, что они у него вообще когда-либо были) абсолютна, непроницаема, и мы, читатели, никогда, ни при каких обстоятельствах не узнаем, что на самом деле творится в его чёрствой, расчётливой душе. Лицо хозяина с пугающей точностью становится зеркалом его прибыльного, но бездушного бизнеса: такое же чистое, гладкое, холёное, ухоженное и абсолютно, кристально равнодушное к любой человеческой боли и страданию. На этом лице, похожем на гипсовую маску, не отражается ровным счётом ничего, кроме, возможно, едва уловимого, с трудом сдерживаемого нетерпения делового человека, которого самым бесцеремонным образом оторвали от каких-то, несомненно, более важных и неотложных дел ради какого-то ничтожного, с его точки зрения, пустяка.

          Красноречивое пожатие плечами, которым всесильный хозяин сопровождает свою скупую, невербальную реакцию на только что услышанное известие, — это универсальный, понятный в любой точке земного шара жест, значение которого не нуждается в дополнительных разъяснениях: «я ничего не знаю», «мне глубоко всё равно», «что я, собственно, могу поделать в этой ситуации». В данном, конкретном, трагическом контексте это жест, жест глубочайшего, абсолютного безразличия к самой смерти, к самому факту того, что всего в нескольких метрах от него, в его собственном отеле, только что скончался живой человек. Он пожимает плечами не на какой-то сложный вопрос, на который у него нет готового ответа, а на саму смерть как на рядовое событие, которое его лично, как владельца, никак не касается и не должно касаться. Этот небрежный жест адресован не столько даже доктору, сколько самому себе, вселенной, и смысл его можно вольно, но точно расшифровать примерно так: «Ну, умер человек, и что с того? Мало ли кто и когда умирает? И что мне теперь, из-за этого прикажете делать, останавливать всю работу отеля?». В этой поразительной небрежности, с которой хозяин так равнодушно пожимает плечами, чувствуется огромная, колоссальная внутренняя сила человека, для которого смерть другого, даже богатого человека, — лишь одна из многих, неизбежных, хоть и не самых приятных, рабочих проблем, не стоящая выеденного яйца. Он словно сбрасывает этим пренебрежительным жестом с себя всякую, даже малейшую, ответственность за прискорбно случившееся, ловко перекладывая её на коварную судьбу, на нелепое стечение роковых обстоятельств или, в конце концов, на самого незадачливого покойника, который не сумел сохранить своё здоровье. Плечи, которые могли бы, по идее, содрогнуться от ужаса или горя или хотя бы приподняться в естественном жесте участия и сочувствия, лишь равнодушно, почти механически приподнимаются и тут же опускаются, безжалостно ставя жирную точку в этом трагическом, полном боли известии.

          В этом поразительном окаменении хозяина отеля, в его неестественной, почти статуарной неподвижности и абсолютном бесстрастии, есть что-то пугающе величественное, что-то от античной мраморной статуи, от бездушного языческого идола, которому по определению чужды какие бы то ни было людские страсти и слабости. Он возвышается среди живых, убитых горем людей, как некое каменное изваяние, олицетворяющее собой незыблемость, вечность и нечеловеческую жестокость законов этого далёкого от совершенства мира, в котором мы все вынуждены существовать. Его полная, абсолютная неподвижность лишь подчёркивает суетливость, хаотичность и трагическую беспомощность всех окружающих его людей, делая их судорожные, бессмысленные движения ещё более нелепыми и жалкими на этом мрачном фоне. Отсутствие какого бы то ни было сострадательного жеста — протянутой, открытой руки, сочувственного, понимающего взгляда, лёгкого наклона головы — создаёт вокруг его фигуры звенящий, абсолютный вакуум, в который, как в чёрную дыру, без следа проваливаются все человеческие эмоции, не находя ни малейшего отклика. Руки его, вероятно, спокойно, даже несколько театрально, опущены вдоль тела или, что ещё более символично, сложены за спиной в позе глубокой задумчивости, но они ни за что, ни при каких обстоятельствах не протянутся к несчастной, рыдающей вдове с целью утешить или поддержать. Плечи его, только что так выразительно пожатые, вновь застывают в идеально прямой, почти военной осанке, не выражая и не собираясь выражать ни малейшего участия к чужой, непрошеной беде. Всё тело хозяина, с детства подчинённое строгим, неукоснительным правилам светского и делового этикета, наотрез отказывается служить проводником каких бы то ни было искренних, живых чувств, превращая его в ходячий манекен, в бездушную машину для зарабатывания денег. Он — бездушный идол, и его пугающая, античеловеческая божественная сущность заключается именно в этом леденящем душу равнодушии к бренному миру простых смертных, с их мелкими радостями и огромными, никому не нужными трагедиями.

          Тонкий психологический портрет хозяина отеля, отчётливо проступающий в этом единственном, но невероятно выразительном жесте, рисует нам человека, привыкшего с юных лет не переживать и сокрушаться по пустякам, а быстро и эффективно решать любые возникающие проблемы, невзирая на лица и обстоятельства. Его изощрённый, тренированный мозг, должно быть, уже в долю секунды, одновременно с пожатием плеч, начал лихорадочно, но чётко просчитывать возможные варианты дальнейшего развития малоприятных событий и их возможные последствия для престижа и доходности его любимого отеля. Мгновенная, профессиональная оценка щекотливой ситуации, автоматически произведённая им, уже дала неутешительный, трагический для ничего не подозревающей семьи результат, который не подлежит обжалованию. Это многозначительное пожатие плеч становится зловещей прелюдией к тому самому вербальному, словесному отказу, который последует чуть позже и окончательно добьёт несчастных женщин. Бесстрастие в данном конкретном случае выступает как самое мощное, неотразимое оружие, лишающее растерянного собеседника последней возможности апеллировать к каким бы то ни было эмоциям, к здравому смыслу или к элементарной человечности. Эмоциональная глухота, каменная глухота хозяина — это вовсе не патология и не следствие дурного воспитания, а, скорее, глубочайшая профессиональная деформация, закономерный результат многолетней, изнурительной работы в сфере элитного обслуживания, где капризные клиенты сменяют друг друга с той же неумолимой регулярностью, с какой волны в океане набегают на пустынный берег. Воспитание или прирождённая чёрствость — вопрос, по большому счёту, открытый и не самый важный, но факт остаётся неопровержимым фактом: он отнюдь не жесток в активном, агрессивном смысле этого слова, он просто, по роду своей деятельности, постоянно и напряжённо занят совершенно другим, гораздо более важным для него делом. Он целиком и полностью занят своим прибыльным бизнесом, а чужое, постороннее горе, даже самое искреннее, в сферу его деловых интересов, увы, никак не входит и входить не может.

          Чрезвычайно важно попытаться представить себе направление взгляда хозяина в этот самый напряжённый, судьбоносный момент. Куда он, интересно, смотрит? Вероятнее всего, он сознательно, инстинктивно избегает смотреть на несчастную, убитую горем вдову, чтобы случайно не встретиться с её полными неподдельных слёз, молящими глазами и не испытать хотя бы мимолётного, ненужного дискомфорта, который мог бы помешать принятию трезвого, делового решения. Его холодный, оценивающий взгляд, скорее всего, устремлён куда угодно: на невозмутимого доктора, на неприметную дверь, на голую стену, в окно, на потолок — куда угодно, лишь бы не на объект его будущего, неминуемого и безжалостного отказа. Полное отсутствие какого-либо визуального контакта с миссис — это тоже важный, многозначительный знак, недвусмысленный знак глубочайшего пренебрежения и нежелания вступать с ней в какие-либо, даже самые минимальные, человеческие отношения. Его глаза, которые, согласно известной поговорке, должны быть правдивым зеркалом человеческой души, в данном конкретном случае ровным счётом ничего не выражают, кроме, возможно, лёгкой, едва уловимой скуки, они просто механически фиксируют окружающую, не слишком интересную обстановку, не задерживаясь ни на чём подробно. Это пристальный, цепкий взгляд опытного, умудрённого жизнью менеджера, который, мельком услышав о серьёзной проблеме, уже мысленно подсчитывает возможные колоссальные убытки и лихорадочно ищет наиболее эффективные, быстрые пути их скорейшей минимизации. Ледяная, пронизывающая холодность этого ничего не выражающего взора, даже если он ни на ком конкретно подолгу не останавливается, буквально физически, почти осязаемо ощущается в этой маленькой, душной, пропахшей смертью комнате. Он уже мысленно, всей своей душой, далеко не здесь, не в этой убогой каморке с трупом, он уже в своих роскошных апартаментах, сосредоточенно обдумывая, кому первому позвонить и как можно быстрее, без лишнего шума, организовать вывоз нежелательного тела из отеля.

          Примечательна и показательна реакция хозяина на роковые слова «Gia e morto» — она поражает прежде всего полным, абсолютным отсутствием какого бы то ни было удивления или, тем более, испуга. Он не вскрикивает, не ахает, не всплёскивает возмущённо руками, не задаёт никаких уточняющих, тревожных вопросов. Создаётся стойкое, почти мистическое впечатление, что он либо заранее, каким-то неведомым чутьём, ждал этого скорбного известия, либо ему, в сущности, абсолютно всё равно, жив ли его богатый постоялец или уже благополучно почил в бозе. Смерть даже самого щедрого постояльца для отельера его высокого уровня и калибра — это, увы, хоть и не самая приятная, но вполне рядовая, хоть и случающаяся не каждый день, рутина, вполне предсказуемая и ожидаемая неприятность в таком непростом бизнесе, как гостиничный. Его холёное, ничего не выражающее лицо, как уже неоднократно отмечалось, не дрогнуло ни единым мускулом, ни единой морщинкой, лишь подтверждая его абсолютный, виртуозный профессионализм в нелёгком деле сокрытия каких бы то ни было эмоций от посторонних. Он просто, по-деловому, принимает эту ценную информацию к неукоснительному сведению, как принимает к сведению ежедневный доклад горничной о том, что в триста седьмом номере, к примеру, закончилось мыло или шампунь. Та напряжённая, зловещая пауза, которая, несомненно, возникла после его красноречивого пожатия плечами, — это отнюдь не пауза растерянности, а пауза перед принятием окончательного, взвешенного решения, пауза, наполненная для несчастной, ничего не подозревающей вдовы мучительной, тщетной надеждой, а для него — спокойным, хладнокровным анализом сложившейся ситуации. И, наконец, это выразительное пожатие плеч окончательно и бесповоротно подводит жирную черту под сугубо медицинской частью этой печальной истории, знаменуя собой начало части коммерческой, деловой, где действуют совсем иные законы и правила. Всем своим видом, всей своей величественной позой он уже ясно, без слов, дал понять убитой горем женщине, что никакой помощи, никакого сочувствия от него ждать не приходится и не следует.

          Разящий, убийственный контраст между этим ледяным, почти нечеловеческим безразличием и тем показным, крикливым радушием, с которым хозяин совсем недавно, всего несколько часов назад, встречал эту богатую семью у порога своего элитного заведения, просто чудовищен, он не укладывается в голове нормального человека. Вспомните, с каким подобострастием, как «вежливо и изысканно» он им тогда низко поклонился, как бережно и заботливо провожал их в роскошные апартаменты, которые только что, по счастливой случайности, освободил сам коронованный Рейс Семнадцатый. Тогда его радушные улыбки, его изысканные поклоны и бесконечные любезности казались естественными, хотя и несколько деланными, преувеличенными, но сейчас, в свете новых обстоятельств, они предстают в совсем ином, чудовищном свете. Теперь от того показного, фальшивого радушия не осталось и следа, привычная маска любезности мгновенно сменилась другой, не менее искусной маской — маской абсолютного, ледяного безразличия и плохо скрываемого презрения. Истинное, подлинное лицо хозяина отеля, настоящее лицо прожжённого, циничного дельца, для которого любой конкретный человек — лишь временная функция, преходящая функция «платёжеспособный гость», показалось миру только сейчас, когда эта удобная функция, к сожалению, перестала исправно выполняться. Сама смерть, словно едкая, разъедающая кислота, мгновенно протравила этот лживый, глянцевый фасад, обнажив под ним голый, безжалостный металл чистой, ничем не прикрытой коммерции, лишённой даже намёка на человечность. Остался только расчётливый бизнесмен, хозяин своего прибыльного дела, для которого человеческая жизнь и человеческая смерть — лишь рядовые, быстротечные эпизоды в бесконечной череде других, гораздо более важных и значимых, с его точки зрения, коммерческих событий и сделок. Этот разительный, убийственный контраст — один из самых сильных, запоминающихся моментов во всём этом гениальном рассказе, навсегда врезающийся в память и душу внимательного, вдумчивого читателя.

          Огромное, ничем не измеримое значение этой краткой, но невероятно выразительной мимической и жестовой сцены невозможно переоценить: язык тела хозяина здесь, в этой конкретной ситуации, говорит гораздо громче, убедительнее и страшнее любых, самых красноречивых слов, которые будут произнесены чуть позже. Именно через это ледяное, бесстрастное лицо и через это пренебрежительное, почти оскорбительное пожатие плеч несчастная, убитая горем вдова получает свой первый, самый страшный и унизительный отказ, отказ, который ещё не был облечён в словесную форму. Это отказ, случившийся задолго до того, как были произнесены какие-либо слова, отказ, который, по сути, делает дальнейший разговор бессмысленным и ненужным. Подготовка к вербальной, словесной части этого трагического диалога, которая последует незамедлительно за этой сценой, уже благополучно завершена: хозяин всем своим видом, всей своей величественной позой дал ясно понять, что он всецело на стороне своего отеля, а не на стороне этой несчастной, чужой для него семьи. Молчаливый, но от этого не менее жестокий и несправедливый приговор уже вынесен, и будущие слова станут лишь его формальным, официальным оглашением, не имеющим уже никакого значения. Остаётся только терпеливо перейти к следующей, неизбежной фразе этого трагического диалога, к тому самому обмену репликами, где бездушие и цинизм будут искусно облечены в вежливую, почти изысканную форму внешне корректного, но беспощадного отказа. И теперь, когда немая, но самая страшная часть этой драмы благополучно сыграна, мы можем, наконец, перейти к детальному, внимательному анализу слов и действий главной страдалицы этой душераздирающей сцены — убитой горем миссис из далёкого Сан-Франциско.


          Часть 5. Слёзы миссис: Тихий протест и робкая надежда вдовы


          До этого трагического, переломного момента во всём повествовании миссис из Сан-Франциско была фигурой абсолютно незаметной, статичной, существующей лишь в густой тени своего властного, деятельного мужа, принимавшего все важные решения. Бунин, будучи мастером психологического портрета, описывает её очень скупо, всего несколькими точными штрихами: «женщина крупная, широкая и спокойная», но за этими внешними, чисто физическими характеристиками не стоит пока никакой индивидуальности, никакой внутренней жизни, доступной читателю. На протяжении всего длительного, утомительного путешествия она была лишь безмолвной, покорной спутницей, пассивной, инертной участницей того пышного, тщательно расписанного ритуала наслаждения жизнью, который с такой помпой организовал её супруг, считавший, что он имеет на это полное право. Отсутствие какой-либо собственной воли, многолетняя привычка безоговорочно подчиняться решениям главы семьи делали её практически невидимой, почти незаметной для читателя, который воспринимал её лишь как часть общего декора, как необходимый атрибут богатства и статуса господина. Зависимость от социального статуса мужа, от его денег и положения в обществе была настолько велика и абсолютна, что вне этого спасительного статуса она, казалось, мгновенно теряла все свои очертания, превращаясь в беспомощное, ничего не значащее существо. Её путешествие, как и путешествие её взрослой дочери, было для неё не личным, выстраданным желанием, а лишь необсуждаемой данностью, неотъемлемой частью общего, навязанного мужем плана, к которому она привыкла относиться с пассивной покорностью. И вот теперь, впервые за всё время повествования, она вынуждена действовать самостоятельно, делать собственный, пусть и отчаянный, шаг, и этот шаг — робкая, неуверенная просьба, обращённая к человеку, который ещё вчера был с ней подчёркнуто почтителен и предупредителен. Она вступает в этот неравный, трагический диалог, с самого начала обречённый на сокрушительный провал, но у неё, в её отчаянном положении, просто нет иного выбора, кроме как попытаться воззвать к человечности там, где её давно уже нет и в помине.

          Слёзы, которые тихо, почти незаметно, катятся по её полным, немолодым щекам, — это первое и, по сути, единственное проявление искреннего, ничем не наигранного, подлинного чувства во всей этой леденящей душу сцене, не считая, разумеется, самого ужаса внезапно наступившей смерти. Эти тяжёлые, с трудом сдерживаемые слёзы текут у неё совершенно тихо, без громких, истеричных рыданий и каких-либо экзальтированных, театральных жестов, что красноречиво говорит о её хорошем воспитании и врождённой сдержанности, столь свойственной людям её консервативного круга и почтенного возраста. Сдерживаемая, затаённая глубоко внутри боль, которую она изо всех сил пытается не выпускать наружу, чтобы не потерять окончательно контроль над собой, делает её образ в этот трагический момент гораздо более человечным, живым и по-настоящему трагичным, чем все предшествующие описания. Это первая и, возможно, единственная естественная, рефлекторная реакция в этом фальшивом, искусственном мире тотальной лжи и притворства, где даже высокую любовь, как мы помним, можно было нанять за приличные деньги у судоходной компании. Искренность этих неподдельных слёз не вызывает у читателя ни малейшего сомнения: они текут сами, помимо её ослабевшей воли, омывая её побледневшее, осунувшееся лицо, которое, возможно, ещё никогда в жизни не знало такого всепоглощающего, безвыходного горя. Разящий контраст с бесстрастной, ничего не выражающей гипсовой маской хозяина отеля просто поражает воображение, бьёт прямо в сердце: здесь, в одной маленькой, душной комнате, самым невероятным образом столкнулись живая, страдающая человеческая боль и ледяное, почти нечеловеческое бездушие и полное равнодушие. Она в этот самый момент — ещё живой человек, а не бездушная функция, не абстрактная «миссис из Сан-Франциско», а просто глубоко несчастная женщина, только что потерявшая самого близкого человека, с которым прожила долгие годы. Её слёзы — это её немой, но отчаянный, разрывающий душу протест против чудовищной, ничем не оправданной жестокости этого равнодушного, безжалостного мира, в котором ей только что был нанесён этот страшный, непоправимый удар.

          Почему она, убитая горем, растерянная женщина, подходит с просьбой именно к хозяину отеля, а не к кому-либо другому из присутствующих? В её трагическом, безвыходном положении этот шаг кажется единственно возможным, логичным и почти инстинктивным действием, которое не требует особых раздумий. Инстинктивный, почти животный поиск хоть какой-то защиты, хоть какой-то надёжной опоры в этой негостеприимной, чужой стране толкает её к человеку, который здесь, на этом клочке суши, является главным, который, по идее, должен обеспечивать порядок и комфорт для своих гостей. В ней, несмотря на всё случившееся, ещё теплится, ещё живёт наивная вера в его непререкаемый авторитет, в то, что он, как и подобает радушному хозяину, обязан уладить все возникшие проблемы и защитить своих постояльцев от любых неприятностей. Смутная, почти угасшая надежда на его всемогущество, подкреплённая горьким опытом предыдущих, более счастливых дней, когда любые, даже самые нелепые желания богатых туристов мгновенно исполнялись, заставляет её обратиться за помощью именно к нему, как к последней инстанции. Она всё ещё свято верит в незыблемые правила приличия, в существование неких неписаных, но обязательных законов гостеприимства, которые просто не позволяют выставить за порог вдову с телом только что умершего мужа среди ночи. Она совершенно не представляет, что ей делать дальше, в какой стороне искать спасения, к кому ещё можно обратиться за помощью в этой критической ситуации, и поэтому он, хозяин, кажется ей единственной соломинкой, за которую можно ухватиться. Её искренняя женская беспомощность перед лицом неожиданно свалившихся на неё страшных обстоятельств, многократно усугублённая глубоким шоком от скоропостижной, внезапной смерти мужа, делает её отчаянный жест одновременно и глубоко трогательным, и абсолютно, безнадёжно обречённым на провал.

          Ключевое, определяющее всё её состояние слово, которое использует Бунин в этом фрагменте, — это наречие «робко», и оно чрезвычайно важно для понимания всей глубины трагедии этой женщины. Она, по-видимому, уже подсознательно, каким-то внутренним, животным чутьём чувствует свою внезапно изменившуюся второсортность, своё принципиально иное, уязвимое положение в этом маленьком, жестоком королевстве под названием «отель». Робость, явственно звучащая в её дрожащем, неуверенном голосе, красноречиво говорит о том, что она уже смутно догадывается о возможном, самом страшном для неё отказе, но изо всех сил гонит эту страшную, парализующую волю мысль прочь, пытаясь сохранить хотя бы видимость надежды. Интуитивное, почти мистическое понимание тех разительных перемен, которые произошли в окружающем мире в ту самую секунду, когда перестало биться сердце её мужа, заставляет её говорить сейчас не как богатую, уверенную в себе хозяйку жизни, а как униженную, жалкую просительницу, стоящую с протянутой рукой. Она уже не смеет требовать или хотя бы настаивать на своём, как, вероятно, делала это раньше, она лишь робко, заискивающе просит, и в этой тихой, униженной просьбе отчётливо слышна немая, разрывающая душу мольба о пощаде, о милосердии. Язык её тела, который мы можем лишь домысливать за автором, вероятно, тоже полон этой всепроникающей робости: опущенные, ссутулившиеся плечи, неуверенный, нерешительный шаг по направлению к нему, быть может, молитвенно сложенные на груди руки, выдающие её отчаяние. Короткие, мучительные паузы в её прерывистой речи, которые мы, читатели, можем только предполагать, заполнены горькими, душащими её всхлипами и той самой тщетной, умирающей надеждой на чудо, которое не произойдёт. Она делает свой последний, отчаянный шаг на территорию, которая внезапно, без всякого предупреждения, стала для неё смертельно враждебной, и ступает на неё с величайшей, почти кошачьей осторожностью, но это её уже не спасёт, увы.

          Смысл её трогательной, бесхитростной просьбы предельно прост, ясен и глубоко человечен: она просит разрешения перенести бездыханное тело её мужа в его собственную комнату, где они жили все эти несколько часов. Ей, убитой горем женщине, это скромное желание кажется абсолютно естественным, само собой разумеющимся, единственно возможным и достойным действием в данной трагической ситуации, которая требует от неё хоть каких-то решений. Для неё, в её искалеченном горем сознании, это, пусть и небольшой, но очень важный шаг к тому, чтобы восстановить хотя бы часть поруганного достоинства её мужа, вернуть его туда, где он ещё совсем недавно, каких-нибудь пару часов назад, был полон жизни и сил, где лежат его личные вещи, его чемоданы. Это отчаянная попытка сохранить, удержать хотя бы жалкие остатки их прежнего, привилегированного статуса, укрыться от бесцеремонных, любопытствующих взглядов посторонних людей в привычном, знакомом пространстве их временного номера. Жгучее желание уединиться, остаться наконец-то одной со своим огромным, всепоглощающим горем, для того чтобы пережить первые, самые страшные, самые невыносимые часы вдали от чужих, равнодушных или враждебных глаз, тоже играет здесь огромную, если не решающую роль. Комната для неё сейчас — это не просто временное пристанище, это трагический символ безвозвратно утраченного дома, утраченного места в этом жестоком, равнодушном мире, последний оплот их некогда счастливой семейной жизни в этом злополучном путешествии, превратившемся в кошмар. Она ещё не в силах, не в состоянии осознать простой и страшной истины: для расчётливого хозяина эта комната — отнюдь не чей-то дом, а лишь ходовой, ликвидный товар, престижный номер, который должен приносить стабильную прибыль, а не служить убежищем для бездыханного тела, оскверняющего это святое для бизнеса место.

          Миссис, в своём искреннем, глубоком горе, пока ещё совершенно не осознаёт той циничной, меркантильной подоплёки, которая движет всеми поступками хозяина отеля в этой ситуации; она продолжает мыслить исключительно категориями живого человеческого горя и элементарных человеческих отношений. Для неё, как для нормальной женщины, смерть близкого человека — это сугубо личное, семейное, интимное горе, которое, по её наивному убеждению, должно с неизбежностью вызывать у окружающих сочувствие, понимание и, конечно же, посильную помощь. Для дальновидного же хозяина это не горе, а досадное, крайне неприятное происшествие, чрезвычайное происшествие, которое самым серьёзным образом угрожает его прибыльному бизнесу, его безупречной репутации и требует немедленного, самого эффективного устранения. Конфликт двух несовместимых, противоположных реальностей — живой, человеческой, страдающей и мёртвой, коммерческой, бездушной — достигает в этом коротком, трагическом диалоге своего наивысшего, кульминационного напряжения. Её наивная, трогательная надежда на торжество простого здравого смысла и на элементарное человеческое милосердие с треском разбивается о железную, неумолимую логику рынка, для которой нет ничего святого. Она, выросшая и состарившаяся в мире, где деньги, казалось бы, решали абсолютно всё, наивно полагает, что так будет всегда, не понимая простой истины: деньги перестали решать ровно в тот самый миг, когда их главный владелец и распорядитель перестал дышать и потерял над ними всякую власть. Она сейчас говорит на простом, понятном языке искренних человеческих чувств, но в этом жестоком, прагматичном мире язык чувств давно уже забыт и предан анафеме, здесь все говорят исключительно на сухом, циничном языке сиюминутной выгоды и коммерческой целесообразности.

          Её полный надежды и боли взгляд, который она, должно быть, устремила на хозяина отеля в этот самый важный для неё момент, — это взгляд, в котором смешались отчаяние, мольба и лихорадочный поиск хоть капли сочувствия в его глазах. Она, ослеплённая градом непрошеных слёз и собственным горем, вероятно, просто не видит его бесстрастного, ничего не выражающего лица, или, что ещё более трагично, отчаянно не хочет его видеть, до последнего цепляясь за спасительную соломинку иллюзии. Она смотрит на него сейчас снизу вверх, как беззащитные, слабые люди всегда смотрят на сильных мира сего, от чьей воли и каприза самым непосредственным образом зависит их дальнейшая судьба и само существование. Его величественная, монументальная фигура, возвышающаяся над ней, в этот критический момент кажется ей почти спасительной, почти божественной, способной одним словом разрешить все её проблемы. Она свято, истово верит в его скрытую доброту, в то, что он, как порядочный человек, просто не может не помочь ей в такой трагической ситуации, ведь это же так естественно, так по-человечески понятно и необходимо. Эта отчаянная, почти детская вера в справедливость и милосердие — последняя, самая хрупкая иллюзия, которую у неё самым жестоким образом отнимут буквально через мгновение, добив и без того разбитое сердце. Её трогательная, ничем не обоснованная надежда делает готовящийся удар ещё более мучительным, ещё более болезненным и непоправимым, когда последует его ледяной, уничтожающий отказ, не оставляющий ей ничего. Она делает сейчас свой последний, отчаянный шаг в абсолютную пустоту, протягивая дрожащую руку человеку, который даже не думает, не собирается её пожать или хоть как-то поддержать.

          Огромное, ничем не измеримое значение появления миссис в этой кульминационной, переломной сцене выходит далеко за тесные рамки её эпизодической роли просто скорбящей, убитой горем вдовы, потерявшей кормильца. Она своим трагическим появлением властно вводит в этот застывший, бездушный, механический мир абсолютно иную, женскую, живую перспективу, свой особый, ни на что не похожий голос жизни, отчаянно сопротивляющийся голосу неумолимой смерти и безжалостного бизнеса. Её тихий, почти беззвучный протест, выраженный столь красноречиво в этих с трудом сдерживаемых слезах и в этой робкой, неуверенной просьбе, — единственное, что ещё хоть как-то связывает эту леденящую душу сцену с миром живых людей, с миром подлинных, невыдуманных человеческих чувств и страданий. Её наивные, бесхитростные слова станут тем самым необходимым катализатором, который спровоцирует ту самую уничтожающую, беспощадную отповедь, которую вскоре произнесёт хозяин отеля, обнажив своё истинное лицо. Именно на её беззащитность, на её полную, абсолютную уязвимость и будет направлен его циничный, рассчитанный удар, призванный раз и навсегда поставить её на место и лишить последних иллюзий. Подготовка к этому страшному, неравному диалогу, который перевернёт всю её жизнь, теперь окончательно завершена: беззащитная жертва сделала свой робкий шаг вперёд, навстречу своей погибели, и теперь безжалостный палач, наконец, может начинать свою заранее заготовленную, отрепетированную речь. И мы, внимательные читатели, вслед за этой несчастной, обречённой женщиной, с замиранием сердца переходим к скрупулёзному анализу этого страшного, обезоруживающего своей чудовищной простотой и цинизмом ответа, который сейчас последует.


          Часть 6. «О нет, мадам»: Поспешность отказа и ритуал корректности

         
          «О нет» — эти два коротких, как выстрел, английских слова, слетевшие с губ хозяина отеля, звучат в этой напряжённой, трагической атмосфере как настоящий орудийный выстрел, как мгновенный, безжалостный и не подлежащий обжалованию отказ, не оставляющий его несчастной собеседнице ни малейшей, даже призрачной, надежды на благополучный исход. Сама поразительная поспешность, с которой эти роковые слова были произнесены, с какой-то пугающей неумолимостью говорит о том, что окончательное и бесповоротное решение было принято этим расчётливым человеком задолго до того, как убитая горем вдова вообще успела открыть рот и сформулировать свою скромную просьбу. Он даже не делает ни малейшей паузы, не делает даже вида, что обдумывает или взвешивает её слова, — он сразу, с порога, с ходу, самым бесцеремонным образом рубит сплеча, не давая ей и шанса. Эта резкость, эта категоричность начала его фразы составляет разительный, убийственный контраст с той трогательной робостью и неуверенностью, с которой была высказана просьба вдовы, лишь подчёркивая чудовищное неравенство их сил и положения в этой жизненной схватке. Этим своим безапелляционным «о нет» он одним махом обрубает все её ещё теплившиеся надежды, одним чёткими, твёрдым, как сталь, тоном, не терпящим ни малейших возражений или пререканий. Интонация, с которой это было сказано, вне всякого сомнения, должна была быть предельно твёрдой, непреклонной и холодной, как у человека, который с пелёнок привык повелевать и не привык, чтобы его приказы обсуждались или ставились под сомнение. Та колоссальная энергия отрицания, тот мощный эмоциональный заряд, который был вложен в эту короткую, но убийственную фразу, просто сметает, уничтожает на своём пути слабый, неорганизованный протест вдовы, не оставляя ей никакой возможности для манёвра. Первое же слово хозяина в этом трагическом диалоге уже является пощёчиной, и пощёчиной тем более обидной, унизительной и болезненной, что она нанесена с показным, почти издевательским соблюдением всех внешних правил приличия и этикета.

          Эта поразительная поспешность, эта почти неприличная торопливость, с которой был дан столь категорический отказ, заслуживает самого пристального, детального и вдумчивого анализа с нашей стороны. Почему, спрашивается, он так невероятно спешит отказать этой несчастной, растерянной женщине, не дав ей даже договорить? Возможно, он подсознательно опасается, что вдова, если дать ей хоть немного выговориться, приведёт какие-то неотразимые, убедительные аргументы, способные поколебать его твёрдую решимость, или, того хуже, сумеет своей искренней болью разжалобить его чёрствое сердце. Или, что представляется гораздо более вероятным и логичным, он просто-напросто не желает понапрасну тратить своё драгоценное время на пустой, никому не нужный, с его сугубо деловой точки зрения, разговор, который ни к чему не приведёт. Привычный, отработанный годами успешной практики рефлекс прожжённого, опытного дельца, привыкшего мгновенно, на лету реагировать на любые, даже самые незначительные, попытки хоть как-то посягнуть на его священные коммерческие интересы, срабатывает в его мозгу безотказно, как хорошо отлаженный механизм. Он изо всех сил спешит побыстрее закрыть эту неприятную, скользкую тему, чтобы незамедлительно перейти к главному, самому важному для него вопросу — к тому, как именно, каким способом и в какие кратчайшие сроки будет вывезено из отеля бездыханное тело, не привлекая лишнего внимания. Тот мощный словесный блок, который он с ходу, не задумываясь, ставит перед растерянной женщиной, призван раз и навсегда предотвратить любые её дальнейшие, столь же бесполезные, просьбы и, тем более, пререкания. Невероятная скорость его коммерческой мысли, уже давно, с самого начала, просчитавшей все возможные варианты развития событий, намного опережает её робкие, неуверенные, сбивчивые слова, делая их заведомо бесполезными. Он давно уже, про себя, всё решил, и эта внешняя поспешность — лишь очевидное, наглядное проявление его давней внутренней готовности к любым, даже самым неприятным, неожиданностям.

          При всём при этом, однако, следует со всей тщательностью отметить, что его безапелляционный, уничтожающий отказ облечён во вполне приличную, внешне корректную форму, которая смягчает удар, но не отменяет его жестокости. Он не забывает, в соответствии с правилами хорошего тона, обратиться к ней почтительно — «мадам», тем самым сохраняя хотя бы видимость того минимального уважения, которое по неписаным законам положено оказывать гостье даже самого дорогого отеля. Соблюдение внешнего этикета даже в самый момент такого чудовищного, бесчеловечного по своей сути отказа — это неотъемлемая часть его надёжной профессиональной маски, это его не пробиваемая ничем броня, за которой удобно прятаться от любых жизненных бурь. Внешняя, показная вежливость превращается сейчас в пустую, ничего не значащую оболочку, за которой, увы, нет и не может быть ни капли живого содержания, ни искры сочувствия или понимания. Этот пустой, бессодержательный ритуал, лишённый какого-либо внутреннего смысла, в данных обстоятельствах невольно превращается в злую, циничную издёвку, в насмешку над той несчастной, которую только что самым бессовестным образом лишили последнего, самого скромного утешения. Правильная, безупречная с точки зрения этикета форма используется хозяином для совершения глубоко неправильного, абсолютно бесчеловечного по своей сути поступка, и это придаёт всей ситуации особый, изощрённый цинизм. Этот виртуозный приём — говорить внешне правильные, приличествующие случаю слова абсолютно неправильным, ледяным, бездушным тоном — хозяин отеля, несомненно, использует в совершенстве, как настоящий мастер своего дела. Язык лицемерной дипломатии, на котором он вдруг, без всякого предупреждения, заговорил с убитой горем женщиной, служит ему сейчас идеальным, непроницаемым прикрытием для его чудовищной, ничем не прикрытой жестокости.

          Автор рассказа, будучи виртуозным стилистом и психологом, специально, с большой тщательностью, уточняет в своём тексте: «но уже без всякой любезности». Эта, казалось бы, незначительная, но на самом деле чрезвычайно важная деталь в корне меняет всё, переворачивает наше восприятие этой сцены и этого персонажа. Любезность, как мы теперь понимаем, — это тот специфический, но очень ходовой товар, который хозяин отеля за приличные деньги продаёт своим богатым гостям в одном комплекте с комфортабельными номерами и безупречным обслуживанием. Это такая же неотъемлемая часть общего пакета услуг, как и всё остальное, и гости, включая покойного господина, честно заплатили за это право — получать порцию любезности ежедневно. Теперь же, когда главный и единственный источник этих самых денег самым драматическим образом иссяк, любезность мгновенно и безвозвратно изымается из обращения, аннулируется, как неоплаченный счёт. Её больше нет в наличии, в ассортименте для этой конкретной семьи, которая более не является платёжеспособной и, следовательно, перестаёт существовать для отеля как клиент. Тон его ледяного, бездушного голоса, несомненно, стал сухим, официальным, почти канцелярским, лишённым тех обволакивающих, тёплых, заискивающих интонаций, которые были так характерны для него всего лишь несколько часов назад при встрече. Подчёркнутая сухость его коротких, рубленых фраз, их нарочитая лаконичность призваны с максимальной ясностью дать понять собеседнице, что этот неприятный разговор окончен, даже не успев толком начаться. Внутренняя, глубинная пустота этого формального обращения «мадам» становится теперь совершенно очевидной: это всего лишь пустой звук, лишённый какого-либо тепла, участия или даже простой человеческой симпатии. Он говорит с ней сейчас не как с живым, страдающим человеком, а как с досадным, посторонним предметом, как с неразрешимой проблемой, которую, однако, нужно срочно и эффективно решить, чтобы она не мешала нормальному функционированию его заведения.

          Та стремительная, разительная эволюция обращения хозяина отеля к этой несчастной семье на протяжении их, увы, столь недолгого пребывания под его гостеприимной крышей просто поражает воображение и заставляет о многом задуматься. Были, совсем недавно, желанные, почётные гости, для которых он, не скупясь, отвел самые лучшие, престижные апартаменты, только что освободившиеся после самого Рейса Семнадцатого, и приставил к ним самых лучших, самых расторопных слуг. Стали, в одно мгновение, источником неразрешимых хлопот, досадной обузой, от которой мечтают поскорее избавиться любой ценой, лишь бы не портить имидж заведения. Мгновенное, ничем не прикрытое исчезновение подобострастия, этой обязательной, почти рабской черты любого хорошего отельера по отношению к богатому клиенту, со всей очевидностью говорит о том, что все маски, наконец, сброшены и больше нет нужды притворяться. Он больше не играет перед ними унизительную роль радушного, гостеприимного хозяина, который печётся исключительно об их комфорте и благополучии, он теперь просто хозяин положения, диктующий свои жёсткие, не подлежащие обсуждению условия. Под тонкой, почти прозрачной маской внешней корректности теперь отчётливо, зловеще проступает властный, командный тон человека, привыкшего, что его слово — не просто закон, а окончательный приговор, не подлежащий обжалованию. То глубокое уважение, которое он, возможно, ещё несколько минут назад испытывал к ним как к очень богатым, солидным постояльцам, способным оставить в его кассе кругленькую сумму, умерло в тот же самый миг, что и сам господин из Сан-Франциско. Она теперь для него — просто абстрактная, безликая «мадам», а не та конкретная, уважаемая «миссис из Сан-Франциско», которую он совсем недавно с таким подобострастием и почтением встречал у парадного входа в свой отель. Это окончательное, бесповоротное обезличивание несчастной вдовы завершается в тот самый роковой момент, когда хозяин отеля окончательно и бесповоротно перестаёт быть с ней хотя бы внешне любезным.

          Чрезвычайно важно обратить самое пристальное внимание на это крошечное, но невероятно ёмкое слово «уже» в авторском тексте, которое стоит в ключевой фразе: «уже без всякой любезности». Это неприметное, но очень важное наречие самым точным образом фиксирует тот самый неуловимый, но решающий момент перехода, ту самую роковую секунду, когда в сознании хозяина произошла коренная, необратимая подмена одного качества другим. Оно недвусмысленно указывает на мгновенную, разительную смену качества, на то, что всего лишь мгновение назад любезность ещё была (пусть даже чисто формально), а теперь, после того как прозвучали слова доктора, её больше нет и не будет. Та самая незримая, но абсолютная граница между двумя состояниями — «до» и «после» — только что была решительно и бесповоротно перейдена, и это зловещее «уже» служит для нас, внимательных читателей, чётким, недвусмысленным маркером этой роковой грани. Точка невозврата, за которой нет и не может быть ничего хорошего, окончательно пройдена, и семья богатого американца самым бесцеремонным образом переместилась в иную, унизительную категорию — категорию нежелательных, проблемных элементов, от которых нужно во что бы то ни стало избавиться. Читатель вместе с проницательным автором невольно фиксирует в своём сознании этот важнейший, переломный момент, с горечью понимая, что теперь, после этого рокового «уже», всё будет только хуже и хуже, и хуже, и надеяться больше решительно не на что. Это короткое, но ёмкое наречие становится суровым, неумолимым приговором не только для несчастной, осиротевшей семьи, но и для всей той фальшивой, показной иллюзии радушия и гостеприимства, которую так искусно и так долго создавал этот преуспевающий отель. Отныне и навсегда перед нами, читателями, — только лишь жестокая, неприкрытая, циничная правда жизни, лишённая каких-либо прикрас и иллюзий.

          Представляет несомненный интерес и та изощрённая тактика ведения этого неравного, трагического разговора, которую с самого начала избирает хозяин отеля, предвидя его дальнейшее развитие. Он, заметим, не спешит сразу объяснять ей истинные, глубинные причины своего столь категоричного отказа, не вдаётся в скучные, утомительные подробности, которые её, скорее всего, только ещё больше запутают. Он пока что просто, без лишних слов, ставит убитую горем женщину перед уже свершившимся, неоспоримым фактом своим твёрдым, как гранит, «о нет», не давая ей ни малейшего шанса на возражение. Это очень тонкий, продуманный психологический приём, который применяют опытные манипуляторы, призванный с ходу, с первой же фразы подавить ослабевшую волю растерянного собеседника, наглядно показать ему полную, абсолютную бесперспективность любых, даже самых невинных, возражений и попыток спорить. Его ледяное «о нет» так и висит в спёртом, тяжёлом воздухе этой маленькой, душной комнаты, создавая ту самую гнетущую, напряжённую паузу, в течение которой несчастная вдова должна, наконец, в полной мере осознать всю глубину своего падения и всю тщетность своих ещё недавно таких тёплых надежд. Невероятная, непоколебимая жёсткость его позиции с особой силой подчёркивается тем обстоятельством, что он даже не пытается хоть как-то смягчить свой жестокий удар, не ищет никаких сочувственных, утешительных слов, способных облегчить её страдания. Его бесстрастное, ничего не выражающее лицо, сопровождающее эти слова, несомненно, остаётся всё тем же — непроницаемым, ледяным, не предвещающим ничего хорошего. Он даже не меняет своего выражения лица, лишний раз подтверждая тем самым, что это трудное, но необходимое решение далось ему на удивление легко и не потребовало от него абсолютно никаких душевных затрат и усилий.

          Огромное, принципиальное значение этой короткой, но убийственной реплики во всей сложной структуре этой трагической сцены невозможно переоценить или преуменьшить. Она с полной очевидностью знаменует собой начало открытого, ничем не прикрытого, непримиримого конфликта между несчастной, осиротевшей семьёй и тем бездушным, враждебным миром, который олицетворяет собой этот фешенебельный отель и его расчётливый хозяин. Это, вне всякого сомнения, самая настоящая кульминация отказа, его первый, самый сильный, самый сокрушительный удар, после которого у вдовы не остаётся уже никаких иллюзий. После этого беспощадного, ледяного «о нет» даже самому наивному читателю становится окончательно ясно, что ничего хорошего от этого разговора ждать не приходится, и все дальнейшие слова хозяина будут лишь более или менее развёрнутой, детальной аргументацией этого безоговорочного, предрешённого отрицания. Словесная дуэль, если этот неравный диалог можно хоть как-то назвать дуэлью, проиграна несчастной вдовой ещё до того, как она по-настоящему началась, и это придаёт всей ситуации особый, трагический оттенок безысходности. Сокрушительный удар нанесён с безжалостной точностью и силой, и теперь необходима лишь небольшая пауза, чтобы подготовить несчастную женщину к восприятию следующей, не менее страшной фразы, которая, наконец, объяснит ей, почему этот отказ столь категоричен и не подлежит пересмотру. Вдова временно раздавлена, повержена, но хитрому, расчётливому хозяину этого явно недостаточно — ему нужно, чтобы она до конца поняла и, главное, безоговорочно приняла его убийственную, циничную логику, какой бы страшной она ей ни казалась. И сейчас мы с вами станем свидетелями того, как он, ловко и незаметно перейдя на французский язык, начнёт методично, шаг за шагом, выстраивать перед ней эту самую неумолимую логику коммерческой целесообразности.


          Часть 7. Французский язык: Чужой код и символ нового порядка

         
          Этот внезапный, ничем, казалось бы, не мотивированный переход хозяина отеля с английского языка, на котором он до сих пор без проблем общался с американскими туристами, на французский язык в разговоре с убитой горем американкой — это не просто малозначительная бытовая деталь, а мощнейший, многозначный художественный приём, несущий в себе глубочайшую символическую нагрузку. Сознательный, демонстративный отказ от английского языка, бывшего до этого трагического момента основным, универсальным средством коммуникации с иностранными гостями, самым непосредственным образом символизирует столь же демонстративный отказ от всего мира самого господина из Сан-Франциско, от всего, что этот мир собой олицетворяет. Английский язык в ту эпоху начала двадцатого века — это, бесспорно, язык больших денег, международной коммерции, стремительно развивающегося туризма, тот самый универсальный язык, на котором изъяснялись пассажиры и команда печально известной «Атлантиды». Французский же язык традиционно, на протяжении многих веков, воспринимался в Европе как изысканный язык дипломатии, великосветского общения, высокой культуры и аристократии, но в данном, конкретном, трагическом контексте он звучит как злая, циничная, почти издевательская насмешка. Эта разительная, бросающаяся в глаза смена языкового кода знаменует собой не что иное, как мгновенную, безоговорочную смену самой власти: больше не богатый, но беспомощный гость диктует свои условия, размахивая туго набитым кошельком, теперь хозяин положения диктует их, и диктует жёстко, пользуясь своим незыблемым положением и прекрасным знанием местных, европейских реалий. Язык в руках умелого манипулятора становится мощнейшим орудием отчуждения, своеобразным непреодолимым барьером, призванным подчеркнуть, что несчастная вдова здесь — абсолютно чужая, непрошеная гостья, а он, хозяин, — полноправный хозяин этого клочка земли и вершитель судеб. Это тонкое, изощрённое психологическое оружие, которым хозяин отеля, несомненно, владеет в совершенстве, чтобы окончательно, бесповоротно добить свою и без того уже поверженную, растоптанную жертву, не оставив ей ни малейшей надежды на взаимопонимание.

          Вопрос о том, понимает ли убитая горем миссис французский язык, на котором к ней вдруг заговорил хозяин, безусловно, важен, но для понимания глубинного смысла сцены он не является принципиальным или определяющим. Весьма вероятно, что как светская дама из приличного, богатого дома, получившая в юности соответствующее воспитание, она должна была иметь хотя бы самое общее, базовое представление об этом языке дипломатии и великосветского общения. Однако главное здесь совсем не в степени владения языком, а в том неуловимом, но отчётливом ощущении, которое возникает у любого человека, когда с ним вдруг начинают говорить на чужом, пусть даже и отчасти знакомом, наречии. Французская речь невольно создаёт вокруг неё и хозяина некую незримую, но вполне ощутимую дистанцию, она звучит гораздо более официально, холодно и отстранённо, чем любая английская фраза, какой бы сухой она ни была. Даже если несчастная женщина понимает каждое произнесённое им слово, она в глубине души чувствует себя глубоко уязвимой, униженной, потому что этот трудный, неравный развол идёт не на её родном, привычном языке, на котором она могла бы, при желании, парировать или возражать. Это мгновенное отчуждение через неожиданную смену языка происходит моментально, в считанные секунды: они из потенциальных собеседников, какими были ещё минуту назад, мгновенно превращаются в представителей двух враждующих, чуждых друг другу лагерей. Подчёркнутая официальность французского языка, его несколько старомодная торжественность придают жестокому отказу хозяина незыблемый вес непреложного закона, делают его не просто субъективным капризом или личной неприязнью, а неким объективным, не подлежащим обжалованию фактом. Язык международных контрактов и дипломатических соглашений, как нельзя лучше, подходит для того, чтобы самым циничным образом объявить убитой горем женщине её окончательный, беспощадный коммерческий приговор. Плавные, певучие, чуть старомодные интонации изысканной французской речи вступают в чудовищный, режущий слух контраст с той чудовищной жестокостью и абсолютным бессердечием, которые заключены в произносимых словах.

          Необходимо также учитывать и высокий социальный статус французского языка в элитном отельном бизнесе той далёкой эпохи начала двадцатого столетия: это был, вне всякого сомнения, язык международного общения европейской аристократии и высшего света, изысканный язык изящных меню и подробных винных карт, напечатанных на лучшей бумаге. Но для богатых американцев, для этих новых, полных сил и энергии хозяев жизни, которые только-только начинали завоёвывать старушку Европу, он всё же оставался во многом чужим, несколько манерным языком того самого Старого Света, который они приехали с таким аппетитом потреблять, но не на котором они привыкли свободно и естественно общаться в повседневной жизни. Хозяин отеля, ловко и незаметно переходя на французский, самым недвусмысленным образом подчёркивает свою незыблемую принадлежность к этой древней, утончённой, немного декадентской Европе, свою глубокую укоренённость в этой древней земле и культуре, которые американцам никогда до конца не понять и не принять. Он с удовольствием играет в изысканное интеллектуальное превосходство, в европейский снобизм, давая тем самым убитой горем вдове ясно понять, что она здесь, на этой священной земле, всего лишь временная, случайная гостья, а он, хозяин, — неотъемлемая, плоть от плоти, часть этой земли, этого древнего острова и его традиций. Язык в его искусных руках превращается в утончённое орудие классовой и, если угодно, культурной агрессии, в средство унижения и подавления чужой, непонятной ему культуры. Он с видимым удовольствием надевает на себя изысканную маску европейского аристократа, чтобы под этим респектабельным прикрытием было гораздо удобнее и безболезненнее для себя отказать богатой американке, цинично используя при этом устоявшийся стереотип о том, что французский язык — это, прежде всего, язык изысканной вежливости и природного изящества, чтобы постыдно замаскировать свою звериную, ничем не прикрытую грубость и жестокость.

          Контраст с предшествующим, таким любезным и предупредительным, общением хозяина с семьёй поистине разителен и не поддаётся никакому разумному объяснению с точки зрения обычной человеческой морали. Можно не сомневаться ни секунды, что при торжественной встрече и при последующем устройстве в роскошные апартаменты хозяин говорил с ними на безупречном, чистом английском языке, без малейшего акцента, услужливо, слащаво и почти подобострастно, как и подобает хорошему слуге за приличное вознаграждение. Услужливость, как мы уже не раз замечали, требовала от него в первую очередь языка основного клиента, его привычной языковой среды, и хозяин с завидной лёгкостью и природной артистичностью на этот язык переключался, не испытывая ни малейших затруднений. Теперь же, когда самый главный, самый щедрый клиент самым трагическим образом мёртв, можно, наконец, с облегчением и удовольствием говорить на своём родном, любимом языке, на языке своей истинной, глубинной идентичности, которую он так долго и тщательно скрывал под личиной услужливого космополита. Это долгожданное возвращение к своим историческим корням, к своему истинному, подлинному «я», которое было так искусно и надёжно спрятано за хорошо отлаженной маской услужливого, раболепного слуги, готового на всё за приличные чаевые. Английский язык, таким образом, был для него всего лишь временной, вынужденной маской лакея, которую он с лёгкостью надевал за приличные деньги и с такой же лёгкостью снимал, когда они переставали поступать. Французский же язык — это его истинное, подлинное лицо европейца, потомка древнего рода, человека, который чувствует себя на этой древней земле полноправным, уверенным в себе властителем и больше не обязан ни под кого подстраиваться и прогибаться. Он с видимым облегчением и удовольствием сбрасывает с себя ненавистную маску раба, и под ней, к ужасу вдовы, оказывается не просто расчётливый, циничный делец, а европеец, свято уверенный в своём незыблемом, природном превосходстве над этими выскочками, разбогатевшими на пустом месте за далёким океаном.

          Смысловая, содержательная нагрузка тех страшных фраз, которые хозяин произносит на безупречном французском языке, от этой смены языкового кода, разумеется, нисколько не меняется, но вот их общее звучание, их эмоциональное воздействие на собеседницу и на нас, читателей, приобретает совершенно особую, ни с чем не сравнимую остроту и пронзительность. Они начинают звучать гораздо более отточенно, более филигранно, более холодно и изысканно, чем если бы они были произнесены на простом, будничном английском. Гораздо меньше ненужных эмоций, гораздо больше стройной, неумолимой логики, гораздо больше внешнего, показного благородства — это язык, который, как нельзя лучше, подходит для сугубо делового, сухого разговора, в котором, по определению, нет и не может быть места каким-либо чувствам. Красота и удивительная мелодичность французского языка, его певучесть и плавность, вступают в трагический, разрывающий сердце контраст с тем чудовищным уродством и абсолютным бессердечием, которые заключены в произносимых хозяином словах, обрекающих несчастную семью на новые страдания. Возникает довольно редкий, но тем более поразительный эффект своеобразной эстетизации вопиющей безнравственности: чудовищный, бесчеловечный отказ, облечённый в такую изысканную, изящную, почти поэтическую форму, начинает казаться ещё более циничным, ещё более оскорбительным и унизительным для достоинства человека. Благозвучие, почти музыкальность тех слов, которые, по идее, должны были бы быть словами утешения и поддержки, а на деле стали словами беспощадного изгнания и поругания, создаёт в этой маленькой комнате почти невыносимое, гнетущее напряжение, от которого, кажется, нечем дышать. Этот разительный, убийственный контраст между изысканной формой и чудовищным, бесчеловечным содержанием достигает здесь, в этой короткой сцене, своего наивысшего, кульминационного накала, делая этот фрагмент одним из самых сильных и запоминающихся во всём этом гениальном рассказе. Язык древних колонизаторов, язык высокой, утончённой европейской культуры, в устах этого колониального слуги (а остров Капри, несомненно, является неотъемлемой частью этой древней, великой культуры) самым парадоксальным образом становится изощрённым орудием угнетения и унижения беззащитных, приезжих варваров, ищущих на этой земле только отдыха и наслаждений.

          Реакция несчастной, убитой горем миссис на эту внезапную, ничем не спровоцированную смену языкового кода, скорее всего, была реакцией полной, абсолютной растерянности, смешанной с чувством глубокого, незаслуженного унижения. Она с ужасом и тоской чувствует себя абсолютно чужой, непрошеной, незваной гостьей в этом враждебном мире, с которой теперь говорят на языке, самым бесцеремонным образом подчёркивающем её полную неполноценность, её чуждость и ненужность здесь. Этот страшный удар по её женскому, материнскому самолюбию, по её законной американской гордости, вероятно, был для неё не менее, а может быть, и более болезненным и унизительным, чем сам по себе отказ, который она ещё могла бы, с грехом пополам, пережить. Такая демонстрация самого откровенного, ничем не прикрытого пренебрежения через сознательный, демонстративный выбор иного языка общения — это очень тонкая, изощрённая, но от этого не менее жестокая психологическая пытка, которую хозяин, несомненно, умеет применять виртуозно. Её и без того полная, абсолютная беспомощность в этой страшной ситуации лишь многократно усиливается от этого языкового барьера, от этого чувства своей чужеродности: она не может ответить ему тем же самым изощрённым оружием, не может достойно парировать на том же самом изысканном французском языке, потому что это — не её родная стихия, не её мир. Её возможный косноязычный, ломаный английский или, что ещё хуже, её смешной, чудовищный акцент в отчаянной попытке заговорить по-французски сделали бы её в этой неравной схватке ещё более жалкой, ещё более униженной и беспомощной, чем она есть на самом деле. Тот незримый, но непреодолимый языковой барьер, который хозяин отеля так искусно и так внезапно воздвиг между собой и несчастной вдовой, становится для неё последней, самой страшной, почти физически ощутимой стеной, навсегда отделяющей её от того фальшивого, но такого манящего мира, в который она ещё совсем недавно, каких-то пару часов назад, так стремилась и так верила.

          Весь этот замечательный рассказ Ивана Алексеевича Бунина, если посмотреть на него с высоты птичьего полёта, представляет собой своеобразное, но очень точное изображение нового Вавилонского столпотворения, где самым причудливым образом смешиваются, сталкиваются и переплетаются самые разные языки, наречия и непривычные уху акценты. Почтенный седой немец, поразительно похожий на Ибсена, с сумасшедшими глазами, читающий в читальне газету, отчаянные итальянские крики лодочников и навязчивых зазывал на многолюдной набережной, деловая, уверенная английская речь богатых американских туристов, изысканные французские фразы, слетающие с уст важных метрдотелей и самого хозяина отеля, — всё это самым естественным образом создаёт пёструю, многоцветную, многоязыкую, несколько хаотичную картину современной автору действительности. Это неизбежное, но такое характерное смешение самых разных языков в едином, ограниченном пространстве отеля и корабля гениально символизирует собой тот глубинный хаос, ту внутреннюю разобщённость, которые царят в современной бездуховной цивилизации, где люди самых разных национальностей и культур собраны вместе лишь одной-единственной, примитивной жаждой лёгкой наживы или столь же примитивных развлечений. Смерть, однако, самым решительным образом упрощает эту сложную, многоцветную картину, до предела обнажая её истинную, безжалостную суть, скрытую до поры до времени под внешним лоском и благопристойностью. В этой ключевой, переломной сцене с хозяином отеля, после кончины господина, остаётся, по сути, только один-единственный, главный язык — неумолимый язык грубой силы и абсолютной власти, язык того, кто в данный момент имеет неоспоримое право диктовать свою волю и свои жестокие условия. Хозяин отеля выбирает для своего отказа отнюдь не английский, потому что так удобнее или понятнее, а французский язык, потому что именно на этом, изысканном и благородном языке ему психологически удобнее всего и комфортнее всего отказывать, чувствуя себя при этом не просто коммерсантом, а настоящим, уверенным в себе хозяином древней земли. Язык, таким образом, превращается здесь в самый настоящий, эффективный инструмент сегрегации, безжалостно отделяющий «своих» (коренных европейцев, подлинных хозяев этой древней жизни) от «чужих» (богатых, но беспомощных американских туристов, в одночасье превратившихся в досадную, никому не нужную обузу).

          Окончательный, печальный итог этого тщательно продуманного и виртуозно исполненного языкового перехода — это полный, окончательный и бесповоротный разрыв какой бы то ни было коммуникации между несчастной, осиротевшей семьёй и тем враждебным, чуждым им миром, который представляет собой этот роскошный, но такой бездушный отель. Они для хозяина и всей его команды больше не «свои», не желанные гости, они теперь — всего лишь досадные, посторонние объекты, неразрешимая проблема, которую во что бы то ни стало нужно устранить. Выбранный хозяином язык самым чётким, недвусмысленным образом обозначил эту роковую, непреодолимую границу, сделав её почти физически, почти осязаемо ощутимой для всех участников этой трагической сцены. Тот хрупкий мостик взаимопонимания, по которому они совсем недавно, всего несколько часов назад, с такой лёгкостью и радостью вошли в этот фальшивый, но такой манящий рай, теперь безвозвратно сожжён, и надежды на восстановление нет. Несчастная вдова, даже если она и поняла, пусть и с трудом, каждое произнесённое хозяином французское слово, поняла для себя и нечто гораздо более важное и страшное: она здесь абсолютно чужая, ненужная, и её огромное, ничем не измеримое горе никого здесь, в этом мире вечного праздника, не волнует и не может волновать по определению. Теперь, когда этот самый языковой барьер, наконец, установлен и надёжно зафиксирован, а первый, самый страшный отказ уже прозвучал, хозяин отеля может, наконец, со спокойной душой перейти к самому главному, самому сокровенному — к подробному, обстоятельному объяснению истинных, глубинных мотивов своего столь жестокого и несправедливого поведения. И эти сокровенные мотивы, как мы совсем скоро увидим, окажутся ещё более циничными, ещё более безжалостными и страшными, чем кто-либо мог себе предположить в самом начале этого трагического разговора. Они самым непосредственным и прямым образом связаны с тем, что хозяин на самом деле думает о своих богатых гостях, об их деньгах и о той истинной, неприглядной цене, которую они имеют в этом мире чистогана.


          Часть 8. Пустяки в кассе: Философия выгоды и бухгалтерия смерти

         
          То страшное, уничтожающее слово «пустяки», которое внезапно слетает с уст хозяина отеля по отношению к несчастной, только что потерявшей мужа семье, звучит в этой и без того наэлектризованной, трагической атмосфере просто чудовищно и с беспощадной ясностью обнажает перед нами всю неизмеримую глубину его патологического, почти нечеловеческого цинизма. Под этим обидным, унизительным словом в его изощрённом, деловом сознании подразумеваются не только и не столько те деньги, которые эта семья теоретически могла бы ещё оставить в его прибыльной кассе, оплачивая номер, ресторан и дополнительные услуги. В это ёмкое, уничтожающее понятие «пустяки» самым безжалостным образом включаются и сами эти живые, страдающие люди, и их огромное, ничем не измеримое человеческое горе, и все их, пусть и призрачные, надежды на будущее, на какое-то подобие счастья, на достойное возвращение домой. Происходит самая настоящая, полная и окончательная дегуманизация осиротевшей семьи через чудовищную, уничтожающую лексику: из живых, страдающих людей они на глазах изумлённого читателя стремительно превращаются в какие-то абстрактные, ничего не значащие «пустяки», в жалкую, ничтожную мелочь, которая решительно не стоит ни потраченного времени, ни тем более деловой репутации первоклассного отеля. Те деньги, которые они с таким трудом (или с такой лёгкостью) планировали потратить на своё длительное, двухлетнее пребывание в Европе, на проживание в лучших номерах, на изысканную еду и дорогие развлечения, теперь в его глазах оцениваются как сумма, совершенно не стоящая того колоссального риска, который неизбежно возникает в связи с внезапной, нелепой смертью богатого постояльца. Он с ледяным спокойствием, почти с научной беспристрастностью, производит в своей голове сложные, но такие простые по сути подсчёты, и результат этих хладнокровных вычислений оказывается для несчастной семьи поистине убийственным, не оставляющим ни малейшей надежды. Оценка человеческой жизни, человеческого горя и человеческого достоинства производится здесь, в этом святилище бизнеса, в каких-то жалких, презренных лирах, которые для владельца отеля не составляют ровным счётом никакого интереса. Приравнивание глубочайшего, искреннего человеческого горя к мелкой, разменной монете, к презренному металлу, — это, пожалуй, самый страшный, самый циничный и самый бесчеловечный момент во всей этой и без того леденящей душу сцене. Беспощадный, ничем не прикрытый цинизм большого, прибыльного бизнеса, для которого нет ничего святого, кроме собственной выгоды, предстаёт перед нами здесь во всей своей чудовищной, отвратительной наготе, не оставляя места никаким иллюзиям о природе капитализма.

          В этой страшной, но такой показательной сцене мы становимся невольными свидетелями того, как работает безжалостная, циничная бухгалтерия самой смерти, этого великого уравнителя, которая не щадит никого и перед которой все люди, казалось бы, должны быть равны. В холодном, расчётливом мозгу хозяина отеля сейчас, в эти самые секунды, лихорадочно, но чётко производятся сложные математические подсчёты возможных убытков и потенциальной прибыли, которые неизбежно возникают в связи с этой неприятной, неожиданной ситуацией. Он, как опытный, видавший виды шахматист, мысленно просчитывает все возможные варианты развития событий и пытается определить, что же для его бизнеса в конечном итоге окажется выгоднее и безопаснее: проявить милосердие и оставить ненадолго труп в отеле, рискуя при этом репутацией, или же выставить бессердечно вдову с телом на улицу, сохранив лицо перед будущими клиентами. Он производит самую настоящую, скрупулёзную калькуляцию всех возможных репутационных рисков, тщательно взвешивая все «за» и «против», все плюсы и минусы каждого из возможных решений в этой щекотливой, неприятной ситуации. Затем он мысленно сравнивает потенциальные, вполне реальные траты, которые неизбежно последуют в том или ином случае, и прикидывает, какой из вариантов обойдётся ему дешевле в конечном счёте. Вывод, к которому он приходит в результате этого хладнокровного, почти математического анализа, ужасен в своей простоте и циничности: живые, здоровые и весёлые туристы, которые ещё только приедут на остров, принесут в его кассу неизмеримо больше денег, чем эта мёртвая, никому не нужная семья, от которой одни лишь хлопоты и убытки. Это страшное, но неумолимое экономическое обоснование чудовищной, бесчеловечной жестокости, которое он сейчас, возможно, и не озвучивает вслух, но которое с непреложной очевидностью определяет все его дальнейшие поступки и слова. В этом мире, оказывается, даже самые страшные, самые бесчеловечные решения можно легко и просто обосновать с помощью скучного, сухого языка цифр и экономической целесообразности, не испытывая при этом ни малейших угрызений совести. Холодные, бездушные циферки, лишённые какого-либо человеческого измерения, самым безжалостным образом правят этим жестоким миром, определяя судьбы живых людей и посмертную участь мёртвых.

          Крайне важно отдавать себе отчёт в том, кому именно, какому субъекту принадлежат эти страшные, циничные мысли, которые автор так искусно и так незаметно для читателя вкладывает в голову своего персонажа. Бунин, будучи гениальным психологом и стилистом, с удивительным мастерством проникает в самое сокровенное, в самые глубины сознания этого расчётливого, уверенного в себе дельца, не имеющего, кажется, ничего святого за душой. Мы, читатели, получаем уникальную возможность ненадолго заглянуть во внутренний, тщательно скрываемый от посторонних глаз монолог этого преуспевающего хозяина жизни, который с детства привык смотреть на окружающих исключительно как на средство для достижения своих корыстных целей. Поражает, прежде всего, полное, абсолютное отсутствие какой-либо моральной рефлексии, какого-либо внутреннего голоса, который хотя бы на секунду усомнился в правильности принимаемого жестокого решения. В его сознании нет места сомнениям, нет места состраданию, нет места даже простой человеческой жалости — только чистый, ничем не замутнённый практицизм, только холодный, расчётливый ум, лишённый каких-либо эмоций. Весь окружающий его огромный и сложный мир, со всеми его трагедиями и радостями, предстаёт в его глазах исключительно как арена для извлечения максимальной прибыли, как гигантский рынок, где всё имеет свою цену и всё продаётся. Та страшная, чудовищная логика, которая управляет его поступками, давно уже перестала быть просто личным качеством или особенностью характера, она стала его второй натурой, его сущностью, его жизненным кредо, которому он не изменял никогда. И эта самая страшная, почти нечеловеческая прямота его чудовищной логики, которую он даже не считает нужным сколько-нибудь скрывать или маскировать, производит на читателя поистине неизгладимое, гнетущее впечатление, заставляя содрогаться от ужаса и отвращения.

          Огромную, принципиальную роль в этой сцене играет и то маленькое, но чрезвычайно ёмкое слово «теперь», которое мы находим в авторском тексте, в описании мыслей хозяина: «теперь в его кассе». Это короткое, но невероятно значимое наречие самым точным и недвусмысленным образом фиксирует коренное, драматическое изменение отношения хозяина к этой некогда столь желанной и богатой семье. Раньше, совсем недавно, каких-то пару часов назад, ещё при жизни господина из Сан-Франциско, эти люди были для него не просто интересны, они были предметом его самого пристального внимания и самой искренней (насколько это возможно для него) заботы. Живой, здоровый, полный сил и амбиций господин, который только-только приступал к настоящей жизни, был для хозяина отеля ценнейшим, незаменимым источником стабильного и очень щедрого дохода на целых две недели, а то и больше. Мёртвый же, бездыханный господин, который уже никогда не сможет ничего заказать, ни за что заплатить и никому дать на чай, представляет собой для того же самого хозяина уже не источник дохода, а чистейший, ничем не прикрытый убыток, да ещё и с большими репутационными рисками. Эта стремительная, почти мгновенная переоценка всех ценностей, всех жизненных приоритетов происходит в сознании дельца в считанные секунды, сразу же после того, как доктор произнёс своё сакраментальное «Gia e morto». Смерть богатого постояльца становится для него той самой роковой датой, тем самым страшным днём дефолта, после которого все прежние, казавшиеся незыблемыми, договорённости и обязательства теряют всякую силу и значение. Теперь, после этого страшного «теперь», они для него — пустое, ничего не значащее место, досадная помеха, которую необходимо как можно скорее и незаметнее устранить с горизонта его процветающего бизнеса, чтобы она не мешала ему жить и работать дальше.

          Касса отеля, этот скромный, неприметный ящик, куда стекаются все доходы от бесчисленных постояльцев, становится в этой сцене своеобразным центром вселенной, вокруг которого вращаются все мысли, чувства и поступки хозяина и его многочисленных слуг. Именно туда, в эту заветную кассу, направлены все его сокровенные надежды, все его грандиозные планы на будущее, все его мечты о богатстве и процветании. Эта самая обычная, ничем не примечательная касса оказывается для него неизмеримо важнее, чем какой-то там Бог, чем какие-то там высокие моральные принципы или общечеловеческие ценности, которые он, по-видимому, давно и успешно забыл. Это его собственный, рукотворный храм, которому он ревностно и истово поклоняется всю свою сознательную жизнь, не зная иных богов, кроме звонкой монеты. Весёлое, мелодичное звяканье падающих в эту заветную кассу монет самым безжалостным образом заглушает для него любые, даже самые искренние, человеческие стоны и рыдания, делая их неслышными и неважными. Интересы этой самой кассы, её постоянное пополнение и процветание стоят для него превыше всего на свете — превыше жизни, превыше смерти, превыше любых человеческих чувств и привязанностей. Ради этой священной кассы, ради её неустанного пополнения он готов, не задумываясь, совершить любой, самый страшный, самый бесчеловечный поступок, вплоть до морального (а может быть, и не только морального) убийства другого человека. Эта касса, этот бездушный ящик с деньгами, давно уже стала для него тем единственным идолом, тем истинным богом, которому он поклоняется и которому приносит в жертву всё, включая собственную душу и остатки человечности.

          В этой сцене с особой, трагической силой звучит и горькая, убийственная ирония судьбы, постигшей самого господина из Сан-Франциско, этого некогда столь могущественного и самоуверенного человека. Ведь он сам, на протяжении всей своей долгой и трудной жизни, думал и поступал точно так же, как и этот расчётливый хозяин отеля, как и все остальные обитатели этого бездушного мира чистогана. Он тоже, не задумываясь, смотрел на других людей, на тех же самых китайцев, которых он тысячами выписывал к себе на изнурительные работы, исключительно как на полезный ресурс, как на средство для достижения своих корыстных целей и обогащения. Он тоже, по сути, исповедовал ту же самую безжалостную философию, согласно которой человек ценен ровно настолько, насколько он может быть полезен, насколько он может работать и приносить прибыль. И вот теперь этот страшный, заслуженный бумеранг его собственного, годами взращиваемого цинизма самым неожиданным и трагическим образом вернулся к нему и поразил его уже после смерти, лишив последнего посмертного достоинства. Его собственная, годами вырабатываемая логика жестокого, беспощадного мира, которому он так ревностно служил всю жизнь, самым безжалостным образом убила его уже после физической смерти, превратив в ненужный, отработанный материал. Он, сам того не ведая, стал первой и самой показательной жертвой той самой бездушной системы, которую он же всю жизнь так усердно и успешно строил и укреплял своим трудом и своими капиталами. Мир больших денег, оказывается, не прощает и не терпит никакой слабости, даже такой естественной и неизбежной, как сама смерть, которая здесь рассматривается как непростительная провинность. Он самым бесславным образом выбыл из этой жестокой, беспощадной игры под названием «жизнь», и его, как отработанный, ненужный материал, безжалостно списали со счетов, вычеркнули из всех списков, забыли, как страшный сон.

          Этот короткий, но невероятно ёмкий эпизод с «пустяками» в кассе имеет и свой глубокий, общечеловеческий, философский подтекст, который выходит далеко за тесные рамки данной конкретной сцены и касается фундаментальных основ человеческого существования. Он с беспощадной ясностью напоминает нам о бренности и призрачности любых, даже самых огромных, богатств, о том, как легко и быстро всё это теряет всякий смысл и цену перед лицом неумолимой, все уравнивающей смерти. Он наглядно демонстрирует нам всю глубину и трагизм иллюзии человеческой значимости, иллюзии того, что деньги и положение в обществе могут дать человеку хоть какую-то защиту от неизбежного финала и посмертного забвения. Смерть, эта великая уравнительница, с лёгкостью и безжалостностью всё приводит к общему, единому знаменателю — к абсолютному нулю, к пустоте, к небытию, где все люди, вне зависимости от их былого богатства и могущества, становятся абсолютно равны. Для хозяина отеля, для этого хладнокровного, расчётливого бухгалтера, все люди, все его бывшие постояльцы, на самом деле абсолютно равны перед одной-единственной графой его отчётности — графой возможных убытков, которая не делает различий между живыми и мёртвыми, между богатыми и бедными. Полное, абсолютное отсутствие какого-либо трансцендентного измерения в этом мире, какой-либо веры в бессмертие души или в загробное воздаяние, просто поражает воображение и заставляет содрогаться от ужаса. В этом мире существует, оказывается, только один-единственный, грубый, материальный мир — мир вещей, мир денег, мир потребления, и в этом примитивном, бездуховном мире мертвец, как бы богат он ни был при жизни, является всего лишь досадным мусором, от которого нужно как можно скорее и незаметнее избавиться.

          Огромное, ничем не измеримое значение этой страшной фразы про «пустяки» в кассе для всего дальнейшего развития сюжета и для раскрытия главной, глубинной идеи этого гениального рассказа просто невозможно переоценить. Именно эта короткая, но невероятно циничная фраза служит тем самым ключом, который окончательно и бесповоротно объясняет нам истинные, глубинные мотивы всех последующих поступков и слов хозяина отеля. Она самым безжалостным образом срывает с него последний, оставшийся покров лицемерного, показного благоприличия, за которым он так ловко и так долго прятал своё истинное, хищное лицо. Она с предельной, почти физической ощутимостью обнажает перед нами тот самый безжалостный, циничный механизм, который приводит в движение всё в этом страшном, бездушном мире, где правят только деньги и ничего, кроме денег. Внимательный, вдумчивый читатель после этих страшных слов начинает, наконец, отдавать себе полный отчёт в том, что спорить с этим человеком, пытаться достучаться до его сердца или совести — занятие абсолютно бесполезное и безнадёжное, заранее обречённое на самый жестокий провал. Эта фраза, по сути, является самым настоящим, беспощадным приговором не только несчастной, осиротевшей семье, но и всей той порочной, бездушной цивилизации, которая породила и воспитала таких людей, как этот хозяин и как сам покойный господин. Эта страшная мысль о пустяках в кассе самым естественным и логичным образом подводит нас к следующей, не менее страшной и уничтожающей фразе хозяина, которая начинается со слов «Это совершенно невозможно...». И теперь мы, вооружённые этим знанием, можем смело переходить к анализу этого окончательного, не подлежащего обжалованию приговора.


          Часть 9. «Это совершенно невозможно»: Риторика запрета и абсолютный отказ

         
          Следующая фраза хозяина отеля, которую он произносит после небольшой, но многозначительной паузы, начинается со страшного, не терпящего никаких возражений слова «совершенно», которое с самого начала задаёт безапелляционный, окончательный тон всему его последующему монологу. Эта маленькая, но невероятно ёмкая лексическая единица несёт в себе заряд абсолютной, ничем не ограниченной категоричности, не оставляющей её несчастной собеседнице ни малейшей, даже призрачной, надежды на какой-либо иной, более благоприятный для неё исход этого тяжёлого разговора. Это слово самым недвусмысленным образом сигнализирует о полном, абсолютном отсутствии каких-либо лазеек, каких-либо обходных путей, каких-либо возможностей для манёвра или компромисса в этой, казалось бы, безвыходной ситуации. Категоричность его ледяного, беспощадного тона, которым произнесены эти слова, не оставляет у слушательницы ни малейших сомнений в том, что решение принято окончательно и пересмотру не подлежит ни при каких обстоятельствах. Эмоциональная окраска этого слова «невозможно», произнесённого с такой убийственной интонацией, делает его не просто констатацией факта, а самым настоящим, неумолимым приговором, обжалованию не подлежащим. Перед слушательницей вырастает не просто стена, а какая-то неодолимая, циклопическая преграда, непреодолимая стена, сложенная из железобетонных блоков коммерческой целесообразности и ледяного равнодушия. Хозяин оказывает на неё колоссальное, почти гипнотическое давление всей своей властной фигурой, всем своим непререкаемым авторитетом человека, привыкшего повелевать и не терпящего возражений. Своим жёстким, не допускающим и тени сомнения тоном он самым безжалостным образом исключает для неё все мыслимые и немыслимые варианты решения её проблемы, оставляя лишь один-единственный — безропотно подчиниться его жестокой воле. Эта короткая, но страшная фраза звучит для неё как самый настоящий, окончательный и бесповоротный приговор, который она, в силу своего положения, вынуждена будет принять, каким бы чудовищным и несправедливым он ей ни казался.

          На первый взгляд, эта категорическая «невозможность», о которой так уверенно говорит хозяин, кажется совершенно ничем не мотивированной, голословной и абсолютно необоснованной с точки зрения простого человеческого здравого смысла. Пока что, на данной стадии разговора, это лишь голое, ничем не подкреплённое утверждение, голая, ничем не обоснованная декларация, призванная с ходу подавить последние остатки воли у его и без того уже сломленной собеседницы. Эта фраза действует на неё как некое магическое заклинание, как таинственная, непонятная формула запрета, которая не подлежит обсуждению и требует лишь одного — безоговорочного, молчаливого подчинения. Хозяин, произнося эти слова, свято верит (или, по крайней мере, хочет, чтобы в это поверила она) в то, что возражать ему, спорить с ним, пытаться переубедить его — занятие абсолютно бесполезное и безнадёжное, заранее обречённое на самый жестокий провал. Это универсальная, проверенная годами успешной практики отговорка, которая, по его глубокому убеждению, должна сработать безотказно в любой, даже самой сложной и нестандартной ситуации. За этими, казалось бы, пустыми, ничего не значащими словами для чуткого уха явственно слышится скрытая, плохо скрываемая угроза, предупреждение о том, что любые дальнейшие попытки протестовать или спорить будут иметь для неё самые неприятные, непредсказуемые последствия. Хозяин одним этим коротким, но ёмким словом «невозможно» ставит перед ней жирную, нестираемую точку, давая понять, что разговор на эту тему окончен раз и навсегда, и возвращаться к нему бесполезно и даже опасно. Он намеренно, с холодным расчётом, не вдаётся пока в подробности, не объясняет причин, чтобы ещё больше запугать и деморализовать свою жертву, лишить её последней надежды на понимание.

          Обратим внимание на то, что хозяин, даже в этот самый напряжённый, кульминационный момент своего жестокого отказа, ни на секунду не забывает о правилах приличия и вновь обращается к несчастной женщине почтительно — «мадам». Это повторное, настойчивое использование формально-вежливого обращения свидетельствует о том, что он до последнего старается сохранить хотя бы внешнюю, показную видимость того уважения, которое по неписаным законам положено оказывать гостье отеля, какой бы унизительной ни была её нынешняя ситуация. Однако это видимое, показное сохранение внешних приличий, это неизменное «мадам», звучащее как заклинание, при данных трагических обстоятельствах лишь усугубляет чудовищность его отказа, придавая ему ещё более изощрённую, циничную форму. Это формальное, пустое обращение призвано хоть как-то смягчить тот страшный, сокрушительный удар, который он только что нанёс этой несчастной женщине, но на самом деле оно делает его лишь ещё более болезненным и унизительным для неё. Между ними, несмотря на это внешне почтительное обращение, уже разверзлась глубочайшая, непреодолимая пропасть, которая навсегда разделила их по разные стороны баррикад. Это вежливое, но такое ледяное, бездушное «мадам» звучит сейчас в устах хозяина как самая настоящая, злая издёвка, как насмешка над её беспомощностью и унижением. Оно самым недвусмысленным образом подчёркивает её полное, абсолютное бессилие перед ним, её ничтожность в этом мире, где даже такой почётный титул, как «мадам», ровным счётом ничего не значит перед лицом коммерческой целесообразности. Это всего лишь пустой, ритуальный звук, лишённый какого-либо внутреннего содержания и смысла, который лишь подчёркивает формальный характер их общения, лишённого какой-либо человеческой теплоты.

          Очень важно попытаться мысленно представить себе, где именно в этот самый напряжённый, драматический момент находится хозяин отеля по отношению к несчастной вдове, какова его поза, его положение в пространстве этой маленькой, душной комнаты. Скорее всего, он стоит, по обыкновению, прямо, величественно возвышаясь над ней, над её согбенной, убитой горем фигурой, и это неравенство их положений в пространстве лишь дополнительно подчёркивает их социальное и человеческое неравенство. Его властная, уверенная поза, должно быть, выражает непоколебимую решимость и абсолютную уверенность в своей правоте, в то время как её фигура, напротив, выражает лишь горе, смятение и полную, абсолютную беспомощность. Та незримая, но вполне реальная дистанция, которая разделяет их сейчас в этой маленькой комнате, символизирует собой ту непреодолимую пропасть, которая навсегда пролегла между миром больших денег и миром человеческого горя. Визуальная составляющая этого сцены, если бы мы могли её увидеть воочию, лишь усилила бы трагизм происходящего, сделала бы его ещё более наглядным и невыносимым. Он, возможно, уже слегка развернулся корпусом к выходу, всем своим видом показывая, что разговор окончен и ему пора заниматься более важными делами. Его руки, скорее всего, либо спокойно опущены вдоль тела, либо, что ещё более символично, сложены на груди в закрытой, оборонительной позе, которая не допускает никакого сближения или сочувствия. Такая закрытость его тела, его позы, его жестов лишь подчёркивает его полную, абсолютную эмоциональную недоступность, его нежелание и неспособность к какому-либо человеческому контакту с этой страдающей женщиной.

          Реакция на эти страшные, уничтожающие слова в маленькой, душной комнате, где, кроме них, находятся ещё несколько человек, должна была быть, без сомнения, поистине ужасающей. Дочь несчастной четы, бледная, перепуганная, с широко раскрытыми от ужаса глазами, должно быть, замерла у стула, боясь лишний раз вздохнуть или пошевелиться, чтобы не привлекать к себе внимания этого страшного человека. Доктор, только что констатировавший смерть и выполнивший свою неблагодарную функцию, скорее всего, стоит в стороне, старательно отводя глаза в сторону, чтобы не встречаться взглядом ни с убитой горем вдовой, ни с её страшным, беспощадным судьёй. В комнате, наверное, повисла та самая мёртвая, гробовая тишина, которая бывает только в присутствии смерти и которая лишь изредка нарушается сдавленными, душащими всхлипываниями несчастной женщины, не находящей себе места от горя. Страшная, нечеловеческая весомость этих жестоких, несправедливых слов, произнесённых с такой ледяной уверенностью, в этой абсолютной, мёртвой тишине становится просто невыносимой, почти физически ощутимой. Их просто нечем крыть, нечем парировать, у несчастной вдовы нет и не может быть никаких аргументов, способных противостоять этой железобетонной, нечеловеческой логике коммерческой выгоды. Вся атмосфера этой маленькой, душной комнаты пропитана теперь ощущением полной, абсолютной безысходности, безвыходности того положения, в котором оказалась эта несчастная, ни в чём не повинная семья. Слова хозяина падают в эту гнетущую, мёртвую тишину, как тяжёлые, холодные камни, разнося вдребезги последние, ещё теплившиеся осколки надежды на спасение и понимание.

          Эта страшная, уничтожающая фраза «Это совершенно невозможно» вступает в разительный, убийственный контраст с той безграничной, почти сказочной возможностью, которая ещё совсем недавно, каких-нибудь несколько часов назад, открывалась перед этой семьёй за те же самые деньги. Для живых, здоровых, богатых туристов в этом фешенебельном отеле, оказывается, было возможно абсолютно всё: лучшие номера, самая изысканная еда, самые красивые девушки, любые, даже самые нелепые и экстравагантные, желания исполнялись мгновенно и с улыбкой. Для мёртвых же, как выясняется с ужасающей очевидностью, нет и не может быть ровным счётом ничего, даже самого простого, самого естественного человеческого права — права на достойное отношение после смерти. Жизнь во всех её проявлениях в этом странном, парадоксальном мире — это, оказывается, лишь непрерывное, бесконечное движение денег, их круговорот в природе, их переход из одного кармана в другой. Смерть же — это полная, абсолютная статика, это невосполнимая, ничем не оправданная остановка этого жизненно важного денежного потока, а значит, и чистый, ничем не прикрытый убыток для всех, кто был с этим потоком так или иначе связан. Возникает своеобразная, жестокая диалектика этого отельного, курортного рая, где для живых возможно решительно всё, любые чудеса сервиса, а для мёртвых — ровным счётом ничего, даже обычного человеческого сострадания. Выходит, что смерть — это единственное, самое страшное и недопустимое табу в этом мире вечного праздника и безудержного потребления, то, о чём нельзя ни говорить, ни даже думать, чтобы не спугнуть беззаботное настроение почтенной публики.

          В этой трагической, полной горькой иронии ситуации нельзя не заметить иронии судьбы, постигшей самого господина из Сан-Франциско, который с такими помпой и надеждами отправился в это роковое путешествие. Он, как мы помним из самого начала рассказа, ехал в Старый Свет на целых два года, исключительно ради развлечения, в поисках тех самых радостей жизни, которые были ему так долго недоступны из-за непосильного труда. А в результате всех этих грандиозных, тщательно продуманных планов и многолетних трудов он получил вовсе не наслаждение жизнью, а самую что ни на есть настоящую, скоропостижную и, главное, унизительную смерть. Этот роскошный, фешенебельный отель на благословенном острове Капри, который должен был стать для него временным пристанищем на пути к наслаждениям, самым циничным и бессовестным образом не предусмотрел в своём обширном перечне услуг такого неприятного пункта, как достойное отношение к мёртвому телу. Смерть, оказывается, попросту не входит в тот самый дорогостоящий и такой разнообразный турпакет, который был с таким тщанием приобретён господином для себя и своей семьи. Мы становимся свидетелями самого настоящего, циничного обмана со стороны той самой блестящей, сияющей рекламы, которая обещала ему и его близким сплошные радости и удовольствия, ни словом не обмолвившись о возможных трагических последствиях. «Совершенно невозможно», оказывается, не только перенести тело в другой номер, но и продолжать жить дальше так, как будто ничего не случилось, сохраняя хотя бы видимость человеческого достоинства и уважения к умершему. Весь этот трагический, полный горькой иронии абсурд ситуации, в которой оказалась эта несчастная, ни в чём не повинная семья, просто не поддаётся никакому разумному, логическому объяснению.

          Роль этой короткой, но невероятно ёмкой и страшной фразы в структуре этого трагического диалога поистине огромна и не поддаётся никакому преуменьшению. Она знаменует собой, вне всякого сомнения, самую настоящую кульминацию этого неравного, жестокого конфликта между беззащитным человеческим горем и бездушной, циничной коммерцией. Это, без преувеличения, эмоциональная и смысловая кульминация отказа, тот самый страшный, сокрушительный удар, после которого у несчастной женщины не остаётся уже ровным счётом никаких иллюзий и надежд на благополучный исход этого дела. Именно после этих страшных, уничтожающих слов хозяин отеля, наконец, переходит от голых, ничем не подкреплённых деклараций к более или менее развёрнутым, подробным объяснениям своих чудовищных, бесчеловечных мотивов. Самое главное, самое страшное уже сказано, приговор окончательно вынесен и обжалованию не подлежит, и теперь остаётся лишь выслушать те циничные, равнодушные доводы, которыми этот жестокий человек собирается подкрепить свою жестокую правоту. Убитая горем вдова после этих страшных слов раздавлена окончательно и бесповоротно, у неё больше нет ни сил, ни желания, ни возможности спорить или сопротивляться этой нечеловеческой, ледяной логике. Хозяин, достигнув своей главной цели — подавить её волю и сломить сопротивление, теперь может со спокойной душой переходить к не менее важной для него части — к детальной, подробной аргументации своего жестокого решения. И мы, внимательные, вдумчивые читатели, вслед за этой несчастной, раздавленной женщиной, с ещё большим вниманием и ужасом переходим к анализу этой самой аргументации, которая раскроет нам все тайные, глубинные пружины этого безжалостного механизма.


          Часть 10. Цена апартаментов: Репутация и недвижимость превыше жизни

         
          Следующая часть объяснений хозяина отеля касается того, что; именно он подразумевает под словом «апартаменты» и какую роль они играют в его системе жизненных и деловых ценностей. Для него, как для человека, вся жизнь которого подчинена законам рынка, эти самые апартаменты — отнюдь не просто комната с мебелью и видом на море, где люди живут, спят, едят и, в конце концов, умирают. Для него это, прежде всего, ходовой, ликвидный товар, пользующийся неизменным спросом у богатой публики и приносящий стабильный, гарантированный доход его заведению. Их высокий престиж, их респектабельность, их безупречная репутация среди туристов самого высокого полёта — это тот самый неосязаемый, но чрезвычайно важный капитал, который позволяет ему держать цены на самом высоком уровне. История этих конкретных апартаментов, в которых совсем недавно останавливался сам высокий гость, не кто иной, как Рейс Семнадцатый, лишь дополнительно поднимает их статус и делает ещё более привлекательными в глазах потенциальных клиентов. Эти роскошные апартаменты являются, по сути, парадным лицом всего его отеля, его визитной карточкой, его гордостью и главным козырем в конкурентной борьбе с другими отелями острова. Он, без сомнения, вложил огромные средства в их ремонт, в их оснащение, в их рекламу, и теперь они должны приносить ему соответствующую прибыль, работая как часы, а не простаивать из-за какого-то трупа. Для него, как для рачительного хозяина, святость номера, его безупречная репутация места для беззаботного отдыха — это не просто пустые слова, а самая настоящая, насущная необходимость, основа его благополучия. Нельзя, ни в коем случае нельзя осквернять этот безупречный, праздничный товар, этот символ роскоши и благополучия, таким неподобающим, мрачным соседством, как бездыханное человеческое тело.

          Глагол «ценит», который использует Бунин в авторской речи применительно к отношению хозяина к своим апартаментам, требует самого пристального и тщательного анализа, поскольку он вкладывает в это понятие совершенно особый, отличный от общепринятого, смысл. Для него, несомненно, это сугубо экономическая, меркантильная ценность, которая не имеет и не может иметь никакого отношения к сантиментам или человеческим привязанностям. Он оценивает свои любимые апартаменты исключительно в денежном выражении, в тех тысячах лир, которые они ежегодно приносят ему в кассу, а вовсе не в категориях красоты, уюта или истории. Выражение «очень ценит» в его устах означает, что он прекрасно осознаёт их высокую рыночную стоимость и прилагает все усилия к тому, чтобы эта стоимость не только не падала, но и постоянно росла. Для него ценность этих апартаментов, их коммерческая привлекательность, безусловно, стоит выше любой, даже самой трагической, человеческой жизни и уж тем более выше мёртвого тела, которое эту ценность может самым фатальным образом подорвать. Такая расстановка приоритетов, когда недвижимость и её репутация ставятся выше жизни и смерти человека, является, пожалуй, самой страшной и циничной чертой этого персонажа. Искренность этого признания, этого невольного саморазоблачения, не оставляет у нас, читателей, ни малейших сомнений в том, что для него эти квадратные метры с прекрасным видом на море действительно важнее всего на свете. Он действительно, истово и ревностно, очень ценит эти свои апартаменты, и эта его оценка, увы, неизмеримо выше той ничтожной цены, которую он готов заплатить за человеческую жизнь и достоинство.

          Далее хозяин отеля переходит к изложению своей, как ему кажется, неотразимой и безупречной с точки зрения логики, аргументации, начиная со страшного для вдовы сослагательного наклонения: «если бы я исполнил её желание...». Сама эта конструкция, этот гипотетический оборот, с самого начала помещает её робкую, естественную просьбу в разряд заведомо невыполнимых, опасных и вредных для дела фантазий. Он выстраивает перед ней стройную, неумолимую причинно-следственную связь, которая, по его глубокому убеждению, не оставляет ей никаких шансов настаивать на своём. Главным движущим мотивом в этой стройной системе оказывается даже не сиюминутная брезгливость или нежелание возиться с трупом, а глубинный, животный страх перед негативными последствиями для своего прибыльного бизнеса. Её скромное, естественное желание проявить хоть какое-то уважение к умершему мужу предстаёт в его изложении как самая настоящая, реальная угроза, нависшая над его процветающим делом. Он, как опытный, дальновидный стратег, уже мысленно просчитал все возможные варианты развития событий и пришёл к неутешительному для неё выводу. Репутация его любимого отеля, которую он так долго и тщательно создавал, висит сейчас, по его мнению, буквально на волоске из-за этого пустякового, с его точки зрения, инцидента. Личное, глубокое, искреннее горе одной-единственной женщины он с лёгкостью противопоставляет безликому, но такому грозному общественному мнению, которое, как известно, не прощает отелям подобных оплошностей.

          Следующий, не менее важный и показательный пункт его аргументации касается того, кому именно станет известно об этом прискорбном событии, если он уступит просьбе несчастной вдовы. Он с ужасом и отвращением говорит о том, что об этом узнает «всему Капри», то есть, в его понимании, всему тому ограниченному, но чрезвычайно влиятельному миру состоятельных туристов, которые составляют главную клиентуру его отеля. В его представлении остров Капри — это не просто клочок суши в Средиземном море, а некое сакральное пространство, замкнутый мирок, где все друг друга знают и где любые новости, особенно плохие, разносятся с удивительной, почти телеграфной скоростью. Он прекрасно осведомлён о том, как работает это самое «сарафанное радио» на престижных курортах, где любая, даже самая незначительная, сплетня может нанести непоправимый урон репутации самого респектабельного заведения. Он панически боится той самой негативной рекламы, которая может возникнуть, если история о смерти в его отеле станет достоянием широкой, падкой на сенсации публики. Его страх перед пустой, ничего не значащей, казалось бы, болтовнёй разного рода бездельников оказывается на поверку гораздо сильнее, чем какой-либо страх перед Богом или перед собственной совестью. Он трепещет перед незримым, но от этого не менее грозным судом тех самых будущих постояльцев, которые, не дай бог, узнав о смерти, могут передумать селиться в его некогда таком уютном и безопасном отеле. Власть этого безликого, анонимного общественного мнения, этой толпы богатых бездельников, над его сознанием просто безгранична и абсолютна.

          Далее хозяин отеля, уже не скрывая своего цинизма, объясняет убитой горем вдове, почему, собственно, эти самые туристы, узнав о смерти в его отеле, начнут его избегать с таким упорством, достойным лучшего применения. Причины, которые он приводит, просты и примитивны, как и всё в этом мире бездушного потребления: это и обыкновенные человеческие суеверия, и животный, иррациональный страх перед смертью, который живёт в каждом, даже самом просвещённом, человеке. Богатые, избалованные бездельники, приезжающие на Капри за яркими, незабываемыми впечатлениями, отнюдь не желают портить себе драгоценный отпуск такими мрачными, гнетущими соседями, как смерть и траур. В условиях жесточайшей конкуренции между отелями, которая царит на этом небольшом, но престижном острове, любая мелочь, любой негативный отзыв могут сыграть роковую, фатальную роль. Психология этого избалованного, пресыщенного богатого бездельника такова, что ему нужен только праздник, только безудержное веселье, только безоблачное счастье, и ничего, что могло бы напомнить ему о бренности и конечности всего земного. Смерть для него — это самая настоящая, страшная, дурная примета, это то, чего он всеми силами старается избежать и в мыслях, и наяву, отправляясь в путешествие. Отель, в котором недавно кто-то умер, в его глазах мгновенно становится «плохим», нехорошим местом, которое хочется обходить стороной, чтобы ненароком не накликать беду и на свою голову. И хозяин, как тонкий, чуткий психолог, прекрасно понимает всю эту нехитрую, примитивную механику поведения своей основной целевой аудитории.

          Весьма важно рассматривать эту сцену и эту аргументацию хозяина в более широком, историческом и культурном контексте острова Капри, который имеет свою давнюю и сложную, полную трагизма историю. Этот удивительный, прекрасный остров издавна был местом, где сама роскошь и красота природы соседствовали бок о бок со смертью и жестокостью, начиная с печально известных времён римского императора Тиберия. Знаменитая вилла Тиберия, развалины которой до сих пор привлекают толпы туристов, является постоянным, неумолимым напоминанием о том, какая нечеловеческая жестокость и жажда власти могут таиться в человеческой душе. Но современных, избалованных туристов, приезжающих на этот остров за яркими, солнечными впечатлениями, эта глубокая, многовековая история уже совершенно не волнует и не трогает, они живут сегодняшним, сиюминутным днём. Им, этим праздным путешественникам, нужен только рай на земле, только безоблачное, беззаботное счастье, только солнце, море и любовь, и ничего, что могло бы омрачить этот идеальный, глянцевый образ. Хозяин отеля, будучи человеком практичным и прекрасно знающим психологию своей капризной клиентуры, с готовностью идёт у них на поводу, предоставляя им именно то, чего они так жаждут, — сладкую, обволакивающую иллюзию вечной, бесконечной жизни без конца и края. Он даёт им возможность на время забыть о том, что все мы смертны, что жизнь конечна, и за это они ему щедро платят, обеспечивая безбедное существование.

          В этой трагической, полной драматизма сцене со всей остротой встаёт извечный, мучительный вопрос: что же в конечном счёте важнее — посмертное, запоздалое достоинство уже мёртвого человека или же сиюминутный, эгоистический комфорт и спокойствие живых людей, которые даже не подозревают о его смерти? Ответ всесильного хозяина отеля на этот сложный, не имеющий однозначного решения вопрос оказывается до ужаса простым, циничным и однозначным, не оставляющим места никаким сомнениям. Современная, прагматичная цивилизация, которую он собой олицетворяет, уже давно и окончательно сделала свой нехитрый выбор в пользу бездумного комфорта и такого же бездумного потребления, отбросив прочь все остальные, более высокие ценности. Мёртвые, увы, больше не платят по счетам, они уже ничего не могут дать этому миру, кроме лишних, никому не нужных хлопот. Живые же, напротив, являются основным, неиссякаемым источником дохода, они приносят в кассу живые деньги, которые можно тратить, копить и приумножать, обеспечивая безбедное будущее. Вот такая жестокая, безжалостная арифметика лежит в основе всех поступков и решений этого расчётливого, прагматичного человека, для которого нет и не может быть ничего святого. Сложнейшая этическая дилемма, над которой бились лучшие умы человечества на протяжении многих веков, здесь решается быстро и просто, с помощью одного-единственного, безжалостного аргумента — грубой силы денег. Подлинный, настоящий гуманизм, сострадание и милосердие самым позорным образом проиграли в этой неравной схватке с циничным, изощрённым маркетингом и голой, неприкрытой коммерческой выгодой.

          Окончательный, неутешительный итог этого подробного, циничного пояснения хозяина отеля заключается в полном, абсолютном обнажении перед убитой горем вдовой и перед нами, читателями, тех безжалостных, механических пружин, которые движут этим миром и определяют судьбы людей в нём. Несчастная, растерянная женщина теперь, наконец, с ужасающей ясностью начинает понимать, что она и её дочь оказались в самой настоящей, безвыходной ловушке, из которой нет и не может быть спасения. Все те страшные, неопровержимые аргументы, которые привёл хозяин в своём монологе, в его собственной, извращённой системе ценностей и координат являются абсолютно неотразимыми и логичными, не допускающими никаких возражений. И эта самая система ценностей, эта жестокая, безжалостная философия и есть та самая главная причина, по которой её муж, господин из Сан-Франциско, вообще оказался здесь, на этом острове, и в конце концов умер в этой убогой каморке. Возникает тот самый трагический, неразрывный замкнутый круг, из которого нет и не может быть выхода: система порождает таких людей, как господин и как хозяин, а они, в свою очередь, укрепляют и увековечивают эту самую систему своим поведением и поступками. И теперь, когда эта жестокая, неумолимая логика хозяина окончательно и бесповоротно восторжествовала, уничтожив последние остатки надежды в душе несчастной женщины, мы, читатели, с тяжёлым сердцем переходим к анализу финальной, самой страшной части его обличительной речи, где он открыто говорит о туристах и их отношении к смерти.


          Часть 11. Туристы против мёртвых: Социология страха и закон рынка

         
          В финале своего жестокого, уничтожающего монолога хозяин отеля, наконец, открыто и недвусмысленно называет тех, кто является для него подлинными вершителями судеб, истинными хозяевами этого маленького, замкнутого мирка, — он называет «туристов». Кто же они такие, эти загадочные и всемогущие «туристы», ради которых он готов с лёгкостью пожертвовать и человеческим достоинством, и элементарным милосердием? Это, вне всякого сомнения, те самые безликие, безымянные пассажиры, которые ещё совсем недавно вместе с семьёй из Сан-Франциско плыли на роскошном корабле с символическим названием «Атлантида». Это безликая, аморфная масса людей, лишённая каких-либо индивидуальных черт и объединённая лишь одним-единственным, общим для всех стремлением — к безудержному, бездумному потреблению и развлечениям. Их примитивная, незамысловатая психология — это, прежде всего, психология избалованных, пресыщенных потребителей, для которых главное — это качество и разнообразие предлагаемых услуг. Они щедро платят свои немалые деньги за одно-единственное, но очень важное для них право — право на временное, иллюзорное забвение от всех жизненных проблем и тревог, включая неизбежную смерть. Их главный, самый сильный и иррациональный страх — это страх перед смертью, перед всем, что так или иначе напоминает о бренности и конечности человеческого существования. Они, как страусы, прячущие голову в песок, всеми силами бегут от суровой, неприглядной реальности, стремясь укрыться от неё в мире искусственных, тепличных удовольствий. И они, эти безликие, капризные потребители, являются для хозяина отеля самыми настоящими, полновластными богами, которым он ревностно служит и которым поклоняется всю свою жизнь.

          Далее хозяин отеля, уже не скрывая своего презрения к человеческой природе, объясняет несчастной вдове, почему же эти самые туристы, о которых он говорит с таким подобострастием и трепетом, начнут избегать его отель, если узнают о смерти в нём. Причины, которые он называет, лежат в области примитивной, стадной психологии толпы, которая всегда и везде действует по одним и тем же нехитрым, предсказуемым законам. Это то самое пресловутое, иррациональное стадное чувство, которое заставляет людей, подобно баранам, следовать за большинством, не задавая лишних вопросов и не доверяя собственным ощущениям. Это глубинное, почти животное желание каждого отдельно взятого туриста быть непременно там, где всё «хорошо», где «принято» бывать, где собирается «всё лучшее общество», не задумываясь о том, что стоит за этими поверхностными, легковесными оценками. Сама по себе смерть одного, пусть даже совершенно незнакомого им человека, невольно портит общее, праздничное настроение всей компании, накладывая на всё мрачный, траурный отпечаток. Отель, в котором недавно произошёл такой неприятный, мрачный инцидент, неизбежно начинает ассоциироваться в их обывательском сознании с бездыханным трупом, с горем, с трауром, со всем тем, от чего они так старательно бегут. Возникает тот самый эффект негативного маркетинга, когда плохая, скандальная молва распространяется гораздо быстрее и эффективнее, чем любая, самая изощрённая реклама. И в результате потенциальные клиенты начинают сознательно, осознанно бойкотировать этот злополучный отель, предпочитая ему более «благополучные» и «позитивные» заведения, где ничего подобного никогда не случалось.

          Весьма любопытен и показателен тот механизм, с помощью которого эта страшная новость, по мнению хозяина, станет известна «всему Капри» с быстротой, достойной лучшего применения. Речь идёт, конечно же, о тех самых вездесущих слухах, сплетнях и пересудах, которые являются неотъемлемой, неизбежной частью жизни любого небольшого, замкнутого курортного городка. Огромную, если не главную, роль в этом процессе быстрого распространения информации играет, без сомнения, многочисленная прислуга отелей — горничные, коридорные, лакеи, повара, которые, как известно, являются главными хранителями и распространителями всевозможных сплетен и секретов. Маленький, уютный городок, каким является Капри, по сути, представляет собой большую коммунальную квартиру, где все друг друга знают и где ничто не может остаться в тайне надолго, особенно такое из ряда вон выходящее событие, как внезапная смерть богатого иностранца в лучшем отеле. Сохранить такую сногсшибательную тайну в подобных условиях — задача совершенно невозможная, заранее обречённая на самый позорный провал. Самая страшная, трагическая человеческая драма неизбежно, с лёгкостью и цинизмом, превратится в смачный, пикантный анекдот, который будут с удовольствием пересказывать друг другу за ужином многочисленные бездельники. Та невероятная скорость, с которой подобная информация распространяется в таких условиях, может сравниться разве что со скоростью степного пожара, охватывающего огромные территории за считанные часы. И репутация престижного, фешенебельного отеля, которую его владелец создавал долгие годы упорного труда, может рухнуть в одночасье, в считанные дни, из-за одной-единственной, неосторожно оброненной фразы.

          Эта часть объяснений хозяина отеля имеет самую прямую, непосредственную связь с трагическим финалом всего рассказа, который нам хорошо известен. Ведь в конце концов, как мы помним, тело несчастного господина из Сан-Франциско всё равно будет вывезено из отеля самым тайным, почти контрабандным способом — в грязном, неказистом ящике из-под содовой воды, чтобы не привлекать ненужного внимания. Вся эта суета, вся эта унизительная возня вокруг трупа, вся эта тщательно продуманная конспирация нужны только для одного — для того, чтобы создать перед ничего не подозревающими гостями видимость образцового, нерушимого порядка, где ничего необычного не происходит. В конечном счёте хозяин отеля своего добьётся: мёртвый американец бесследно и незаметно исчезнет из его заведения, растворится в ночи, не оставив после себя никаких следов для остальных, живых постояльцев. Беззаботный, шумный бал в отеле будет продолжаться с той же интенсивностью, как будто ничего страшного и не произошло, как будто не было никакой смерти, никаких слёз, никакого унижения. Правда о том, что здесь, всего в нескольких метрах от танцевального зала, совсем недавно умер человек и что его тело вывозили тайком, как контрабанду, будет навсегда скрыта в зловонном, тёмном трюме отходящего парохода. И только мы, внимательные, вдумчивые читатели, посвящённые в эту страшную тайну автором, будем знать, какой ценой даётся это показное, фальшивое благополучие и беззаботность.

          В этой сцене с особой, пугающей силой обнажается та чудовищная, ничем не прикрытая жестокость, которая составляет самую суть этого мира, где всё подчинено законам рынка и потребления. Живые, здоровые, весёлые люди, которые могут и хотят платить, в этом мире оказываются неизмеримо важнее и ценнее, чем мёртвые, которые уже ничего не могут дать и только создают проблемы. Здесь царит настоящий, неприкрытый культ настоящего, сиюминутного момента, культ «здесь и сейчас», когда прошлое и будущее не имеют ровным счётом никакого значения. Полное, абсолютное забвение всего, что выходит за пределы этого узкого, ограниченного момента, становится здесь нормой, привычным, обыденным делом, не вызывающим ни у кого ни малейшего протеста. Человек в этом странном, бездушном мире оказывается всего лишь временным, случайным гостем, которого терпят ровно до тех пор, пока он может за себя платить и не создавать лишних хлопот. Сама смерть самым безжалостным образом делает его в этом мире абсолютно лишним, ненужным, досадным балластом, от которого нужно как можно скорее избавиться. Эта циничная, примитивная философия безудержного потребления, которую так ревностно исповедует хозяин отеля, не оставляет мёртвым ровным счётом никаких шансов на уважение или хотя бы на элементарное человеческое сострадание. Выходит, что главный, неумолимый закон этого жестокого мира звучит примерно так: ты либо платишь и развлекаешься, либо ты исчезаешь без следа и без сожаления.

          Эта трагическая сцена в отеле на острове Капи представляет собой своеобразную, уменьшенную копию, точную модель всего устройства того мира, который изображён на роскошном корабле с символическим названием «Атлантида». Там, на этом огромном, многопалубном корабле, точно так же беззаботно танцуют и веселятся нарядные, разодетые дамы и господа, совершенно не думая о том, что творится глубоко внизу, в зловонном, раскалённом трюме, где обливаются потом полуголые люди, бросающие уголь в ненасытные топки. Здесь, в этом фешенебельном отеле, точно так же, как на корабле, продолжается беззаботный, шумный бал, в то время как всего в нескольких метрах от бального зала, в убогой, сырой каморке, лежит бездыханное тело человека, которого только что лишили последнего посмертного достоинства. И там, и здесь неумолимо действует одна и та же жестокая, циничная социальная структура, где есть своя привилегированная верхушка, бездумно наслаждающаяся жизнью, и есть свои униженные, бесправные низы, существование которых старательно замалчивается и скрывается от посторонних глаз. И там, и здесь самое неприглядное, самое страшное, что есть в человеческой жизни, — тяжёлый труд и неизбежная смерть — тщательно прячут, задвигают подальше, чтобы они не мозолили глаза почтенной, благополучной публике. И там, и здесь один и тот же, вечный, неизменный бал бездумной, сытой жизни правит бал, не замечая и не желая замечать ничего вокруг, кроме собственного благополучия. Эта удивительная, глубокая символика закольцовывается в финале рассказа, создавая целостную, трагическую картину мира, обречённого на гибель.

          Роль хозяина отеля во всей этой трагической истории не ограничивается ролью простого, рядового исполнителя, он выполняет здесь функцию гораздо более важную и ответственную — функцию неусыпного, бдительного стража того самого порядка, который обеспечивает безбедное существование богатых бездельников. Он самым ревностным и последовательным образом защищает интересы живых, платёжеспособных туристов от любых посягательств извне, будь то даже сама смерть, которая не должна тревожить их покой. Он, по сути, выполняет роль того самого необходимого фильтра, который призван отделить мир живых, весёлых и беззаботных от мира мёртвых, мрачных и скорбных, чтобы они никогда не пересекались. Его внешняя, показная жестокость, его ледяное равнодушие к чужому горю — это на самом деле та самая необходимая, хоть и неприглядная, услуга, которую он оказывает своим основным клиентам, обеспечивая им безоблачный, беззаботный отдых. Он делает всё возможное и невозможное для того, чтобы их отдых оставался именно таким — безоблачным, беззаботным и радостным, без малейших напоминаний о бренности и конечности всего сущего. Он, при всей своей внешней непривлекательности, является тем самым неизбежным, необходимым злом, без которого немыслимо само существование этого искусственного, тепличного мирка потребления и развлечений. Он выступает своеобразным, мрачным антиподом христианского милосердия и сострадания, являя собой пример торжества холодного, циничного расчёта над живым человеческим чувством. И он, без сомнения, является самым верным, самым преданным и самым исполнительным слугой той безжалостной системы, которая вынесла смертный приговор господину из Сан-Франциско задолго до его физической кончины.

          Окончательный, неутешительный итог этой финальной, самой страшной реплики хозяина отеля не оставляет камня на камне от тех жалких иллюзий, которые ещё могли теплиться в душе несчастной, убитой горем вдовы. Этой своей речью он выносит окончательный, беспощадный и не подлежащий обжалованию приговор не только её мужу, но и всей её семье, обрекая их на полное, абсолютное одиночество и унижение в этом враждебном мире. Перед нами, читателями, предстаёт теперь во всей своей чудовищной, неприглядной наготе та безжалостная, неумолимая логика, которая безраздельно правит этим миром и определяет судьбы людей в нём. Это страшная, ничем не прикрытая логика, не терпящая никаких возражений и не оставляющая места ни для милосердия, ни для простого человеческого сочувствия. Внимательный, вдумчивый читатель после этих страшных слов видит уже всю трагическую картину мира Бунина целиком, во всей её пугающей полноте и глубине. Смерть и безжалостный, циничный рынок оказываются в этом мире абсолютно несовместимыми, антагонистическими понятиями, которые не могут сосуществовать рядом друг с другом. Выбор в этом жестоком, неравном противостоянии давно и окончательно сделан, и сделан он отнюдь не в пользу человечности и сострадания. Здесь, на этой страшной ноте, заканчивается анализируемая нами цитата, и мы, вооружённые теперь глубочайшим пониманием всех её смыслов, можем, наконец, смело переходить к заключительной, итоговой части нашей лекции, где мы постараемся обобщить всё увиденное и понятое.


          Часть 12. Глубинный читатель: Эпитафия миру без души

         
          Теперь, когда мы, шаг за шагом, слово за словом, прошли вместе с вами через этот трагический, леденящий душу эпизод, мы можем вернуться к его осмыслению уже на новом, более глубоком и осознанном уровне, с позиции читателя, вооружённого знанием всех деталей и подтекстов. Теперь, после проведённого нами скрупулёзного анализа, каждый, даже самый незначительный на первый взгляд жест, каждое слово, каждая интонация этого короткого, но такого ёмкого диалога наполняются для нас глубочайшим, символическим смыслом, который был совершенно недоступен при первом, поверхностном прочтении. Мы начинаем отчётливо понимать, что перед нами не просто очередной бытовой конфликт между жадным отельером и несчастной вдовой, а нечто неизмеримо большее и более значительное. Мы видим теперь, что хозяин отеля отнюдь не является каким-то исключительным злодеем или исчадием ада, он — лишь закономерный продукт, неизбежная функция той безжалостной, бездушной системы, которая его породила и воспитала. Точно так же и несчастная миссис оказывается перед нами не просто случайной, пассивной жертвой обстоятельств, а неотъемлемой, органической частью этой самой системы, которая теперь, когда её муж перестал быть платёжеспособным, самым безжалостным образом отторгает и её. Именно смерть, эта великая, неумолимая уравнительница, с беспощадной ясностью обнажила перед нами истинную, глубинную структуру этого мира, показав его подлинную, неприглядную суть, скрытую до поры до времени под внешним лоском и благополучием. И сам покойный господин, как мы теперь отчётливо понимаем, всю свою сознательную жизнь усердно строил и укреплял именно этот мир, не подозревая, что он же станет его первой и самой показательной жертвой. Он пожинает сейчас горькие, заслуженные плоды той самой философии, которой сам же ревностно служил долгие годы, эксплуатируя тысячи таких же безликих китайцев, каким теперь стал сам в глазах хозяина отеля.

          Глубочайшим, трагическим символизмом пронизано в этой сцене и само пространство, в котором разворачивается действие, каждый его угол, каждая деталь обстановки. Те самые роскошные апартаменты, в которых ещё недавно жила семья и которые хозяин так трепетно оберегает от осквернения, предстают перед нами как некое сакральное, священное место, храм бездушного культа денег и комфорта. Им противопоставлен тот самый страшный, унизительный ящик из-под содовой воды, который вскоре принесут, чтобы упаковать в него бездыханное тело, и который становится для покойника его последним, истинным, самым достойным гробом в этом мире. Весь тот долгий, унизительный путь, который предстоит проделать телу господина из роскошного номера в зловонный, тёмный трюм парохода, является, по сути, его посмертной, страшной «стацией», его крестным путём, на котором он лишается последних остатков человеческого достоинства. На протяжении всего этого трагического пути его будут сопровождать разительные, кричащие контрасты между ослепительным, праздничным светом бальных залов и непроглядной, могильной тьмой трюма, где ему предстоит провести последние дни перед погребением на родине. Само море, эта великая, равнодушная стихия, с её вечным, неумолимым шумом, становится безмолвным, но красноречивым свидетелем этой трагической, никому не нужной человеческой драмы. Остров Капри, с его несравненной, божественной красотой и трагической, кровавой историей, превращается в своеобразную театральную сцену, на которой разыгрывается это вечное, неизменное действо человеческой жестокости и равнодушия. И только вечность, спокойная, равнодушная, безучастная, взирает на всю эту суету с высоты своего недосягаемого величия, не вмешиваясь и не оценивая.

          Нельзя забывать и о тех мощных интертекстуальных связях, которые соединяют этот рассказ с великой книгой Нового Завета — Апокалипсисом, Откровением Иоанна Богослова. Само название корабля — «Атлантида» — уже является недвусмысленным, прозрачным намёком на неизбежную, скорую гибель этой блестящей, но бездуховной цивилизации, которая, как и легендарный остров, погрязла в роскоши, гордыне и забвении вечных истин. Эпиграф к рассказу, взятый из Апокалипсиса — «Горе тебе, Вавилон, город крепкий!» — напрямую проецирует библейское проклятие на современный автору мир, на этот новый, сияющий огнями Вавилон, обречённый на неминуемое возмездие за свои грехи. И сам роскошный отель на острове Капри, и огромный корабль «Атлантида» являются, по сути, двумя разными воплощениями одного и того же современного Вавилона — мира безграничного, бездумного потребления, в котором нет места ни для Бога, ни для простого человеческого сострадания. Страшная, зловещая тень римского императора Тиберия, этого изощрённого тирана и развратника, некогда жившего на этом острове, незримо, но ощутимо нависает над всей этой сценой, напоминая о том, что человеческая жестокость и безнравственность не знают ни времени, ни границ. Древняя, античная жестокость и новая, современная жестокость, как выясняется, имеют одну и ту же природу и одни и те же корни, уходящие глубоко в тёмную, греховную природу самого человека. Очевидная, неразрывная связь между разными историческими эпохами лишний раз доказывает нам, что человечество, увы, нисколько не меняется с течением веков, оставаясь всё таким же жестоким, эгоистичным и равнодушным к страданиям ближнего.

          Финал судьбы самого господина из Сан-Франциско, проанализированный нами сквозь призму этого ключевого эпизода, приобретает теперь трагическое, почти символическое звучание. Он, как мы помним, потратил долгие, изнурительные годы своей жизни на то, чтобы заработать состояние и, наконец, начать наслаждаться жизнью, а в результате сам, того не желая, превратился в самый обычный, никому не нужный товар, который сначала пытаются выгодно продать, а затем, когда это не удаётся, просто выбрасывают на помойку, как ненужный, отработанный материал. Его громкое, звучное имя, которое и так-то никто не запомнил ни в Неаполе, ни на Капри, теперь окончательно и бесповоротно стёрто из памяти живых, уступив место безликому и унизительному определению «покойный» или ещё хуже — «тело». Его несметное, с таким трудом накопленное богатство, которое должно было, по идее, обеспечить ему и его семье безбедное существование и почёт, не смогло купить ему даже самого скромного, самого захудалого местечка на этой негостеприимной, чужой земле. Он, этот некогда столь могущественный и богатый человек, оказался в итоге всего лишь мелким, ничтожным «пустяком» в той самой бездушной кассе мирового бытия, которой так ревностно поклонялся всю свою сознательную жизнь. Горькая, убийственная ирония автора достигает здесь своего наивысшего, кульминационного накала, заставляя нас, читателей, содрогаться от ужаса и безысходности. Самая страшная трагедия этого человека заключается, пожалуй, даже не в самой его неожиданной, скоропостижной смерти, а в том чудовищном, унизительном способе, которым этот мир отреагировал на эту смерть. Это посмертное, запоздалое унижение оказывается для него, да и для нас, пожалуй, ещё более страшным и показательным, чем сама по себе смерть, которая неизбежна для каждого.

          А что же будет дальше с живыми — с убитой горем миссис и с её бледной, перепуганной дочерью, которые остались совершенно одни в этом враждебном, чужом мире? Они, без сомнения, уедут с этого проклятого острова на том же самом убогом пароходике, который доставил их сюда, увозя с собой не только тело мужа и отца, но и страшную, незаживающую душевную рану на всю оставшуюся жизнь. Их, скорее всего, тоже очень скоро забудут все те, кто ещё недавно окружал их таким показным, фальшивым почётом и вниманием, как забывают всё в этом мире, живущем только сегодняшним днём. Дочь, возможно, ещё долго будет с трепетом и волнением вспоминать того странного, некрасивого наследного принца, который на мгновение промелькнул в её жизни и подарил ей смутную, ни на чём не основанную надежду на счастье. Но жизнь, какой бы страшной и несправедливой она ни была, неизбежно продолжится для них своим чередом, в том же самом, привычном для них ключе, с теми же самыми ценностями и приоритетами. Они, скорее всего, не сделают для себя из этой страшной трагедии ровным счётом никаких выводов, не изменят своего отношения к жизни и к людям, оставшись такими же, как и прежде, неотъемлемой частью той самой бездушной толпы туристов, которую мы видели на корабле и в отеле. Этот трагический, никому не нужный круговорот бездушия, равнодушия и эгоизма будет, по-видимому, продолжаться до бесконечности, пока существует этот мир, устроенный по законам рынка, а не по законам человечности. И только мы, читатели, посвящённые в тайну этого страшного рассказа, будем знать истинную цену этого показного, фальшивого благополучия.

          И вновь, в который уже раз, перед нашим мысленным взором возникает образ роскошного корабля «Атлантида», который, несмотря на трагическую смерть одного из пассажиров, продолжает свой беззаботный, шумный бал, освещённый тысячами огней, оглушённый звуками чарующей музыки. Эта музыка, эти танцы, этот непрекращающийся, весёлый гул голосов будут звучать на корабле и на обратном пути в Америку, заглушая собою все скорбные мысли и напоминая о том, что жизнь для живых продолжается. И будут продолжать танцевать свою сладкую, блаженную, но такую фальшивую пытку те самые нанятые влюблённые, которым давно уже наскучило притворяться счастливыми, но которые продолжают исправно выполнять свою нехитрую работу за приличное вознаграждение. И будут они танцевать, не подозревая даже, что глубоко внизу, в зловонном, тёмном трюме, прямо под их ногами, стоит гроб с телом того самого человека, который ещё недавно, как и они, был частью этого весёлого, беззаботного мира. И будет продолжаться этот вечный, нескончаемый бал смерти, бал, на котором живые, сами того не ведая, танцуют на костях мёртвых, не замечая и не желая замечать ничего вокруг. Какой чудовищной, ничем не оправданной бессмыслицей кажется на этом фоне всё это показное, шумное веселье, вся эта суета вокруг еды, напитков и развлечений. И как же разительно, нестерпимо контрастирует вся эта искусственная, фальшивая красота интерьеров, этот блеск бриллиантов и обнажённых женских плеч с подлинной, вечной, ничем не омрачённой красотой окружающего мира — с безбрежным морем, с величественными горами, с яркими, живыми звёздами на ночном небе. Эта глубочайшая, принципиальная дисгармония между совершенством божественной природы и нравственным уродством человеческой цивилизации и составляет, пожалуй, самую страшную, самую трагическую мысль этого гениального рассказа.

          Хочется ещё раз, с особой тщательностью, отметить то непревзойдённое, филигранное мастерство, с которым Иван Алексеевич Бунин, этот великий стилист и психолог, выстраивает всю эту сцену, используя для этого самые разные, но неизменно точные художественные средства. Та, казалось бы, незначительная, но на самом деле страшная деталь с ящиком из-под содовой воды, который становится последним пристанищем для тела богатого американца, навсегда врезается в память читателя как один из самых сильных и циничных символов во всей мировой литературе. Тот особый, ни с чем не сравнимый ритм бунинской прозы, который то убыстряется, описывая суету и хаос, то замедляется почти до полной остановки, передавая гнетущую, мёртвую тишину, царящую в комнате после смерти, сам по себе является мощнейшим средством эмоционального воздействия на читателя. Звукопись этой сцены, с её зловещим шёпотом доктора, с её гнетущей, мёртвой тишиной, с её далёким, равнодушным шумом моря, создаёт неповторимую, почти физически ощутимую атмосферу трагедии и безысходности. Цветопись Бунина, с её мрачными, траурными тонами — сизым лицом покойника, чёрными костюмами слуг, золотыми искрами пломб в разинутом рте — лишь усиливает это гнетущее, траурное впечатление. Многочисленные, тщательно продуманные повторы, на которых построена вся эта сцена, служат не просто для эмоционального усиления, но и для создания ощущения неумолимой, роковой неизбежности происходящего. А та безупречная, хирургическая точность, с которой Бунин подбирает каждый эпитет — «бесстрастный», «робко», «поспешно», — заставляет нас в очередной раз восхищаться его гениальным даром слова. Вклад этой небольшой, но невероятно ёмкой сцены в сокровищницу мировой литературы поистине огромен и не поддаётся никакому измерению.

          Итак, какой же главный, самый важный вывод может и должен сделать для себя внимательный, вдумчивый читатель, проанализировав этот небольшой, но такой глубокий и трагический эпизод из рассказа «Господин из Сан-Франциско»? Смерть, как выясняется, является для человека, живущего в этом мире бездушного потребления, тем единственным, самым страшным и безжалостным моментом истины, который срывает с него все покровы и ставит на место, каким бы высоким это место ни было. Только перед лицом неизбежной, неумолимой смерти с особой, пугающей ясностью обнаруживается вся призрачность, вся эфемерность социального статуса, богатства, связей и всего того, что составляло смысл и содержание жизни этого человека. К чему же в конечном счёте приводит человека его многолетняя, изнурительная погоня за комфортом, за наслаждениями, за призрачным счастьем, которая не оставляет ни времени, ни сил задуматься о чём-то более высоком и важном? Призрачность, иллюзорность любых земных благ и достижений, их полное, абсолютное бессилие перед лицом смерти — вот, пожалуй, самый главный, самый страшный урок, который мы можем извлечь из этой трагической истории. Истинная, подлинная ценность человеческой жизни заключается, оказывается, отнюдь не в количестве накопленных богатств и не в высоте занимаемого положения, а в чём-то совсем ином, не поддающемся никакому денежному измерению — в человечности, в способности к состраданию, в простых, искренних чувствах. И рассказ этот является для нас, читателей, самым настоящим, суровым предупреждением, грозным напоминанием о том, что рано или поздно каждому из нас придётся держать ответ за свою жизнь, и ответ этот будет принимать не хозяин фешенебельного отеля и не капризные туристы. Вечность моря, величественная красота гор и неумолимое, ледяное равнодушие людей друг к другу — вот тот трагический контраст, на котором держится вся художественная ткань этого гениального рассказа, заставляя нас вновь и вновь возвращаться к нему и открывать в нём всё новые и новые, ранее не замеченные смыслы. И вечно будет звучать в наших ушах этот страшный, предостерегающий голос из Апокалипсиса, вынесенный автором в эпиграф: «Горе тебе, Вавилон, город крепкий!».


          Заключение

         
          Подводя теперь окончательный, обобщающий итог нашему долгому и, надеюсь, небесполезному пристальному чтению этого ключевого фрагмента рассказа «Господин из Сан-Франциско», мы можем с полной уверенностью утверждать, что он представляет собой не просто один из многих эпизодов, а самую настоящую, сконцентрированную микромодель всего этого гениального произведения. В этой небольшой по объёму, но невероятно ёмкой по содержанию сцене, как в фокусе мощнейшей линзы, сошлись и отразились все основные, сквозные темы и мотивы бунинской новеллы, придав им особую, трагическую остроту и выразительность. Тема денег и их губительной, развращающей власти над человеческими душами, тема смерти, перед которой всё оказывается суетой и тленом, тема призрачного, ничем не подкреплённого социального статуса, тема абсолютного, ледяного человеческого равнодушия — всё это сплелось здесь в один тугой, неразрывный узел. Тончайшие, едва уловимые нюансы языка, на котором говорят персонажи, глубоко символичное, значимое пространство, в котором разворачивается действие, выразительные, многозначительные жесты и позы — все эти элементы работают здесь на единую, главную цель, создавая неповторимую, ни с чем не сравнимую художественную реальность. Проведённый нами подробный, скрупулёзный анализ с полной очевидностью подтвердил ту глубочайшую, неисчерпаемую смысловую глубину, которая заключена в этом, казалось бы, таком простом и незамысловатом тексте. Каждое слово, каждая, даже самая незначительная на первый взгляд деталь, работает здесь на раскрытие главной, трагической идеи автора, неся в себе колоссальную, ничем не измеримую смысловую нагрузку. И мы в очередной раз можем лишь преклониться перед гениальным мастерством Ивана Алексеевича Бунина, этого непревзойдённого художника слова, сумевшего в небольшом рассказе вместить целую вселенную человеческих страстей, страданий и прозрений.

          Крайне важно также расширить наш анализ и рассмотреть этот рассказ в более широком, историческом контексте той переломной, трагической эпохи, в которую он создавался, а именно в контексте 1915 года, самого разгара Первой мировой войны. Мир, изображённый Буниным в его рассказе, — это мир, который уже стоит на самом краю пропасти, на пороге тех страшных, невиданных доселе исторических катаклизмов, которые вскоре смеют с лица земли очень многое из того, что казалось незыблемым и вечным. В этом смысле трагическая судьба господина из Сан-Франциско, этого надменного, самоуверенного представителя уходящей в прошлое цивилизации, может быть воспринята как своеобразное, пророческое предзнаменование грядущей гибели всего этого старого, блестящего, но такого бездушного и прогнившего мира. В самом названии корабля — «Атлантида» — уже с самого начала заложена эта тревожная, пророческая мысль о неизбежной, скорой гибели целой цивилизации, которая, как и легендарный остров, погрязла в роскоши и гордыне и утратила всякую связь с подлинными, вечными ценностями. Остров Капри, с его показным, фальшивым благополучием и роскошью, предстаёт перед нами как некое временное, эфемерное пристанище для этих слепых, ничего не подозревающих людей, которые, как страусы, прячут голову в песок, не желая замечать надвигающейся грозы. А между тем, пока они беззаботно танцуют и веселятся на этом благословенном острове, в Европе уже вовсю полыхает страшная, беспощадная война, которая вскоре самым жестоким образом напомнит им о том, что жизнь — это не только праздник и удовольствия. Весь этот рассказ, от первой до последней страницы, является, по сути, самым точным, самым безжалостным и самым пророческим диагнозом, который был поставлен гениальным писателем современному ему обществу, обществу, стоящему на краю гибели.

          Если подняться на ещё более высокий, философский уровень обобщения, то перед нами неизбежно встанет один из самых главных, самых мучительных вопросов человеческого бытия: что же, в конце концов, остаётся после человека, после его ухода из этого мира? Что остаётся после того, как смолкнут последние рыдания близких, как опустеют его роскошные апартаменты и как его тело, упакованное в грязный ящик, отправится в свой последний, унизительный путь? В мире, изображённом Буниным в этом рассказе, побеждает, увы, не светлая память и не благодарность потомков, а чёрное, беспросветное, ничем не преодолимое забвение, которое поглощает человека сразу же после того, как он перестаёт быть полезным и платёжеспособным. Однако сам этот рассказ, это гениальное творение великого писателя, вступает в непримиримое противоречие с этим страшным, безжалостным законом мира, становясь своеобразным, нерукотворным памятником тому самому безымянному господину из далёкого Сан-Франциско. Возникает удивительный, парадоксальный, но такой отрадный для нас, читателей, факт: мы, спустя более чем столетие после написания этого рассказа, помним и знаем историю человека, чьё имя, как специально подчёркивает автор в самом начале, никто не запомнил ни в Неаполе, ни на Капри. В этом и заключается, пожалуй, одна из самых главных, самых сокровенных тайн настоящего, большого искусства, которое способно подарить бессмертие даже тем, кто был обречён на полное, абсолютное забвение при жизни. Имя господина из Сан-Франциско кануло в Лету, но сама история его жизни и, главное, его трагической, поучительной смерти продолжает жить и волновать сердца и умы всё новых и новых поколений читателей.

          В заключение нашей сегодняшней лекции мне хотелось бы от всей души пригласить вас, дорогие слушатели, к новому, вдумчивому, неторопливому перечитыванию этого удивительного, гениального рассказа, вооружившись теперь теми знаниями и тем пониманием, которые мы, надеюсь, смогли сегодня вместе с вами обрести. После проведённого нами скрупулёзного анализа вы теперь будете видеть в этом тексте гораздо больше, чем видели раньше, замечать те тончайшие, едва уловимые нюансы и детали, которые неизбежно ускользают при первом, поверхностном прочтении. Сложные, глубинные смыслы этого, казалось бы, такого простого и незамысловатого произведения открываются читателю далеко не сразу, а лишь постепенно, в процессе медленного, вдумчивого, я бы даже сказал, медитативного чтения, требующего полной отдачи и сосредоточенности. В этом и заключается, наверное, главное отличие настоящей, большой классической литературы от литературы массовой, развлекательной: она не терпит суеты и поверхностного взгляда, она ждёт от своего читателя полной самоотдачи, терпения и готовности к диалогу. Каждая, даже самая незначительная на первый взгляд сцена, каждый эпизод в таком произведении, как рассказ Бунина, имеет огромное, принципиальное значение для понимания целого и требует самого пристального, детального рассмотрения. Иван Алексеевич Бунин, этот великий, взыскательный художник, всегда писал для внимательного, думающего, чувствующего читателя, способного оценить по достоинству всю глубину и красоту его прозы. На сегодня наша лекция, посвящённая пристальному чтению одного из ключевых эпизодов рассказа «Господин из Сан-Франциско», окончена. Я благодарю вас за внимание и надеюсь, что она была для вас полезной и интересной, и желаю вам новых, столь же увлекательных и глубоких открытий на бескрайних просторах великой русской литературы.