Глава 1. Торжество прагматизма над разумом

Если вы читаете это, значит, либо у вас сломался телефон, либо я всё-таки научился передавать мысли на расстояние, минуя рот, которого у меня, как вы догадываетесь, нет.

Я — Густав.

Не просто шкаф, а Шкаф с большой буквы, хотя в паспорте изделия я значился как «Модель ДСП-3000, цвет „орех“, сборка индивидуальная». Мне двадцать три года. По человеческим меркам это ранняя зрелость, по мебельным — уже пора задумываться о склерозе и скрипе в суставах. Особенно в петлях левой дверцы, куда Петров вечно засовывает свои ремни, которые потом невозможно достать без жертв и мата.

Я стою в спальне уже второе десятилетие и вижу всё. Думаете, шкафы не видят? Ещё как видят. У нас нет глаз, зато есть память петель. Я помню, как пахли волосы хозяйки, когда она была невестой, и как пахнут теперь, когда она ругает Петрова за разбросанные носки. Запах, кстати, примерно одинаковый — шампунь, — а вот интонации... интонации разные.

В то утро всё и началось.

Я как раз переваривал завтрак (пыль, немного кожи, пролетевшая мимо окна пуховая частица — деликатес), когда в прихожей раздался грохот. Не смертельный, как когда падает утюг, и не подозрительный, как когда кот роняет цветочный горшок. Это был грохот доставки.

— Ну вот, — проворчал я, обращаясь к старой Фёкле, которая стоит справа и страдает манией величия, потому что на ней лежит будильник. — Приплыли. Новенького привезли.

— Откуда знаешь? — скрипнула Фёкла. У неё ящик заедает, поэтому она всегда раздражена.

— По звуку. Коробка, скотч, два грузчика с сигаретами. Характерный кашель. Плюс Петров сказал вчера: «Надо бы столик журнальный купить, надоело на подлокотник ставить».

— О, журнальный, — мечтательно протянула Фёкла. — Молодёжь. Интересно, у него ножки прямые или модные, загогулиной?

— Какая разница, — буркнул я. — Мебель нынче пошла не та. ДСП в три слоя, никакой души. Поживёт год — и в гарнитур к соседям.

Но когда его внесли, я замолчал.

Он был прекрасен. Стеклянный, легкий, с хромированными ногами, которые сверкали так, что я почувствовал себя старым комодом с барахолки. Он сиял. Он пах нулём. Он смотрел на нашу пыльную спальню с ужасом и брезгливостью, как английский лорд, случайно зашедший в пивную.

— Это что за антиквариат? — спросил он, глядя на меня.

Вот наглость!

— Я, молодой человек, не антиквариат. Я — основа. Я — каркас. Я держу на себе одежду, которая создаёт имидж ваших хозяев.

— Моих хозяев? — усмехнулся Глянец, сверкнув хромом. — Послушайте, дедушка, я ничей. Я просто стою. Красиво. И отражаю свет. А вы, простите, на себя в зеркало давно смотрели? У вас ручка отваливается.

Тут он, гад, был прав. Верхняя ручка действительно болталась со времен того самого Нового года, когда Петров решил повесить на неё гирлянду.

— Ручка — это внешнее, — назидательно начал я. — Важна суть. Вот скажи, зачем ты нужен?

— Меня купили, чтобы я был красивый.

— И всё?

— А что ещё? Я буду стоять в центре комнаты, на меня будут класть глянцевые журналы, которые никто никогда не читает, и чашку кофе. Я — центр эстетики.

Фёкла захихикала (противно так, дребезжанием ящика). Я же вздохнул.

— Эстетика, — сказал я. — Ты знаешь, что через неделю Петров поставит на тебя горячую кружку без подставки?

— Ужас! — Стеклянная столешница дрогнула. — Зачем?

— Потому что ему лень дойти до кухни. А через месяц он положит на тебя ноги. В носках. Возможно, не первой свежести.

— Ноги? — Глянец, кажется, был в шоке. — Но я же журнальный!

— Ты мебель, — отрезал я. — Запомни три главных закона нашей жизни, сынок.

Я принял величественную позу (насколько это возможно, когда ты ввинчен в стену анкерами).

Первый закон. Люди нас не замечают. Для них мы — вещи. Мы существуем ровно до тех пор, пока нужны. Когда мы мешаем — нас двигают. Когда мы ломаемся — нас чинят или, что чаще, терпят. Ибо вызвать мастера — это целый квест.

Второй закон. Мы видим их такими, какие они есть. Человек на работе — это маска. Человек перед телевизором — это истина. Особенно в трусах и с пузом, лезущим в чипсы.

— Фу, — сказал Глянец.

— Погоди, это ещё цветочки. Третий закон. Самое главное. Мы здесь не просто так. Мы — свидетели. Мы помним их счастливыми и пьяными, влюблёнными и злыми. Мы видели, как их дети делали первые шаги, держась за мои ручки. Мы слышали их ссоры и их признания. Мы — летопись этой квартиры. А ты... ты просто подставка под задницу и горячий кофе.

Глянец замолчал. Его хромированные ножки как-то потускнели (на самом деле нет, просто показалось).

В комнату вошла хозяйка. Она сдула пыль с его поверхности (с меня, заметьте, она пыль не сдувала уже неделю) и довольно улыбнулась.

— Красота, — сказала она.

— Дура, — прошептал я. — Ты поставишь на него чай. А потом будешь ругаться.

— А что, если не поставлю? — вдруг тихо спросил Глянец, когда хозяйка вышла. — Что, если я буду таким ценным, что они будут за мной ухаживать?

Я рассмеялся. У шкафов это получается скрипуче, но внушительно.

— Малыш, ты прослушал лекцию. Люди не умеют ухаживать. Они умеют пользоваться. Это разные вещи. Вот смотри: твоя главная задача — не быть красивым. Твоя задача — быть удобным. Если ты будешь красивым, но неудобным, на тебя будут ставить локти и злиться, что ты холодный. Если ты будешь удобным и некрасивым, тебя заставят журналами. Идеал — быть и тем, и другим, но это невозможно, потому что...

Я не договорил.

Потому что в комнату влетел Петров. Он искал носки. Это был час икс, время, когда Петров опаздывает, а носки, как по волшебству, растворяются в пространстве. Он открыл меня, зарылся лицом в полку с футболками, и я почувствовал знакомый утренний запах: кофе, паника и «где мои очки, я ими же только что смотрел?».

Петров выдохнул, закрыл меня, развернулся... и его взгляд упал на нового Глянца.

— О, — сказал Петров. — Жена купила. Прикольно.

С этими словами он снял ногу, сунул её в тапок, а вторую ногу, босую, с видимым удовольствием поставил прямо на сияющую стеклянную поверхность Глянца. Прямо в центр. Прямо на то место, где должны были лежать глянцевые журналы.

— Ну вот, — грустно сказал я.

Глянец молчал. Он не скрипел, он не плакал (стекло не плачет). Но я кожей (точнее, ламинацией) почувствовал, как рухнули его иллюзии. Вместо эстетики — пятка. Вместо поклонения — почесывание ступни о край столешницы.

Петров почесал одну ногу о другую, крякнул, нащупал наконец второй носок под кроватью и ушел на работу.

В комнате стало тихо.

— Добро пожаловать в реальность, — сказал я Глянцу. — Теперь ты настоящий. Ты прошел обряд посвящения. Тебя использовали.

— Я... я чувствую себя грязным, — прошептал Глянец.

— Это пройдёт. Привыкнешь. Потом будет хуже: на тебе будут резать лимон, проливать красное вино и однажды поставят горячую сковородку, потому что на кухне места нет. Но знаешь что?

— Что? — с надеждой спросил он.

— Это и есть жизнь. Быть нужным. Даже если нужен ты только для того, чтобы на тебя ставили ноги. Без нас их жизнь была бы... неудобной. А неудобный человек — злой человек. Так что мы, можно сказать, выполняем миротворческую миссию.

Глянец шмыгнул (хотя чем, интересно?) и немного расслабился.

В комнату зашел кот Барсик. Посмотрел на Глянца, подумал, прыгнул на подоконник, даже не взглянув на сияющую поверхность.

— А кот? — спросил Глянец. — Он тоже меня не замечает?

— Коты — исключение. Коты — это божества. Они видят больше нас. Они знают, что мы живые. Просто им плевать. Им всегда плевать. Это их главное преимущество перед людьми.

Барсик зевнул, показав нам свои взгляды на мироздание (острые и равнодушные), и закрыл глаза.

А я смотрел на отпечаток пятки Петрова на новеньком стекле и думал о вечном. О том, что пройдут годы, Петровы состарятся, дети разъедутся, обои выцветут, а этот след, может быть, так и останется где-то в молекулярной памяти столешницы. Как напоминание: нас не выбирают, нас просто живут.

Где-то вдалеке зашумел чайник. Фёкла задремала. Начинался обычный день.

— Эй, — тихо позвал я Глянца. — Держись. Вечером они придут с работы, уставшие. И, скорее всего, сядут смотреть телевизор. Тут главное — не прогибаться под тяжестью жизни. В прямом смысле.

— Я постараюсь, — прошелестел Глянец.

И мы замолчали в ожидании вечности, которая в нашем мире длится ровно до следующего прихода хозяев.