Глава 2. Почему Демьян считает себя пупом земли

Вечер вступил в свои права. Это значит, что в права вступил Демьян.

Демьян — это телевизор. Ему пятнадцать лет, он кинескопный, пузатый, с кнопками, которые утоплены внутрь так глубоко, что их можно нажимать только зубочисткой. Демьян стоит в углу напротив Густава и считает себя центром вселенной. У него даже есть фраза любимая: «Я — окно в мир. Без меня вы тут с ума сойдёте от скуки».

Мы его не любим. Во-первых, он постоянно шумит. Во-вторых, когда его выключают, он ещё минут десять ворчит, что «не досмотрел». В-третьих, у него мания величия размером с тот самый кинескоп.

В тот вечер Глянец всё ещё переживал утренний шок. Он стоял молчаливый, с едва заметным отпечатком пятки, который Фёкла назвала «боевой раной».

— Ничего, — утешала его Фёкла. — У меня в ящике старые чеки лежат с две тысячи пятого года. И ничего, живу. Гордость не позволяет мне открываться с первого раза.

— Но это же унизительно, — шелестел Глянец. — На меня поставили ногу. Грязную. Босую.

— А на меня однажды поставили таз с солёными огурцами, — подал голос Густав. — Ты думаешь, мне приятно вспоминать, как рассол капал на мои нижние полки? До сих пор пахнет укропом, хотя прошло семь лет.

— Огурцы — это хотя бы еда, — обиженно сказал Глянец. — А нога?

В этот момент щёлкнул выключатель, и комната наполнилась электрическим светом. Вошли Петровы.

— Всё, — прошептал Густав. — Тишина в студии. Сейчас начнётся священный ритуал.

Петров плюхнулся на Матвея.

Матвей — это диван. Он старый, продавленный, с подушками, которые вечно сползают. Но Матвей — философ. Он считает, что главное в жизни — это умение принимать любую форму, которая от тебя требуется. Сегодня ты ложе, завтра место для разбора сумок, послезавтра — сушилка для белья.

— Осторожнее, — скрипнул Матвей, когда Петров приземлился на него с разбегу. — Я, между прочим, не камень.

— Чего? — переспросил Петров, услышав скрип.

— Ничего, — вздохнул Матвей. — Скрипи себе под нос. Традиция.

Петров взял пульт и нажал кнопку.

Демьян ожил. Сначала он противно загудел разверткой, потом экран моргнул, и на нём появились люди.

— А-а-а, зрители! — торжественно провозгласил Демьян. — Наконец-то! А то целый день молчал, как рыба об лёд. Думал уже, что сдох.

— Ты не можешь сдохнуть, — буркнул Густав. — Ты даже не живой.

— Это с чьей точки зрения? — обиделся Демьян. — Я транслирую информацию. Я несу культуру в массы. Я развлекаю. А ты? Ты висишь и собираешь пыль. Кто из нас нужнее?

— Я храню вещи, — парировал Густав. — Без меня они бы ходили голыми.

— Голыми? — фыркнул Демьян. — И что? Посмотри на этих. — Он кивнул экраном в сторону Петрова, который как раз чесал живот. — Они и одетые не лучше.

Глянец слушал этот спор с открытой столешницей. Он ещё не привык к местным порядкам.

— А кто это? — тихо спросил он у Фёклы.

— Это Демьян. Телевизор. Он главный засранец в квартире. С ним не спорь — бесполезно. Он всегда считает, что прав, потому что у него есть картинка.

— Какая картинка?

— Всякая. Люди, машины, новости. Он думает, что это и есть жизнь. А на самом деле это просто цветные пятна.

Тем временем Демьян разошёлся. Он показывал новости. Дикторша с серьёзным лицом рассказывала про экономический кризис.

— Слышали? — гремел Демьян. — Кризис! А вы тут сидите, в четырёх стенах, и понятия не имеете, что творится в мире. Я — единственный, кто держит вас в курсе!

— В курсе чего? — лениво спросил Матвей из-под Петрова. — Что где-то что-то случилось? Какая нам разница? Мы здесь. Мы мебель. Наша задача — стоять и ждать.

— Вот поэтому вы и мебель! — воскликнул Демьян. — А я — окно. Я — связь с реальностью.

— С реальностью? — хмыкнул Густав. — А что такое реальность? Ты показываешь картинки, которые кто-то снял где-то там. А настоящая реальность — вот она. Петров ищет пульт, хотя пульт у него в руке. Хозяйка ругается на кухне, потому что подгорели котлеты. Кот ссыт в угол, потому что зол на весь мир. Вот это реальность. А твои картинки — это... сны.

Демьян аж загудел от возмущения.

— Сны?! Да люди специально меня покупают, чтобы смотреть мои картинки! Они часами сидят и пялятся! Если бы я был сном, они бы спали!

— А они и не спят? — подал голос Матвей. — Ты посмотри на Петрова. Глаза открыты, рот приоткрыт, слюна течёт. Чем не сон? Разница только в том, что во сне люди двигаются, а тут — застыли.

Я посмотрел на Петрова. Матвей был прав. Петров сидел с пультом в руке, уставившись в экран, и не шевелился. Только иногда моргал. И чесал пузо.

— Это транс, — авторитетно заявил я. — Состояние изменённого сознания. Люди входят в него, когда садятся перед Демьяном. Они отключаются от мира. Они не слышат, как жена зовёт ужинать. Они не чувствуют, что затекли ноги. Они в нирване.

— В какой ещё нирване? — не понял Глянец.

— В виртуальной. Демьян показывает им другую жизнь. Там люди красивее, дома больше, проблемы решаются за сорок минут, включая рекламу. И Петров верит, что это важно. Что где-то там, в ящике, происходит что-то настоящее.

— А разве нет? — спросил Глянец.

— Нет, — твёрдо сказал я. — Настоящее — это здесь. Когда Петров встанет с Матвея и пойдёт на кухню, где его ждёт холодный ужин и тёплая жена. Когда он ляжет спать и будет видеть сны о работе. Когда утром снова будет искать носки. Вот это жизнь. А то, что в Демьяне, — это тени на стене пещеры.

— Откуда ты такой умный? — удивился Глянец.

— Книжки читал, — соврал я. На самом деле я просто слушал, что Петров говорит по телефону. Он любит умные слова, хоть и не всегда понимает их значение.

В этот момент по Демьяну началась реклама. Красивая женщина мыла пол и улыбалась так, будто это занятие доставляло ей оргазм.

— О, — оживился Демьян. — Смотрите! Это про вас! Про уборку!

— Заткнись, — буркнула Фёкла. — Я ненавижу рекламу. Там показывают идеальные тряпки, идеальные швабры и идеальных женщин, которые никогда не устают. А в реальности тряпка воняет, швабра сломана, а хозяйка матерится сквозь зубы.

— Это потому, что у них плохая тряпка, — настаивал Демьян. — Надо купить ту, что в рекламе.

— И где? — спросил я. — В телевизоре? Ты можешь её показать, но не можешь дать. Ты — великий обманщик, Демьян. Ты обещаешь, но не даёшь.

Демьян обиженно замолчал. По нему пошли помехи.

— Сейчас лопнет от злости, — шепнула Фёкла Глянцу.

Но Демьян не лопнул. Потому что Петров переключил канал. Начался фильм. Там двое целовались под дождём, и вода стекала по их лицам, смешиваясь со слезами.

— О, любовь, — мечтательно вздохнул Матвей. — Помните, как Петровы целовались? Лет десять назад. Прямо на мне. Я тогда чуть не расплавился от нежности.

— А теперь? — спросил Глянец.

— А теперь он на мне спит, а она на кухне котлеты жарит. Любовь никуда не делась. Просто стала... удобной. Как старые тапки.

— Это грустно? — спросил Глянец.

— Это жизнь, — ответил Матвей. — В тапках тоже есть своя поэзия. Главное, чтобы не жали.

Я смотрел на экран. Там люди плакали и страдали от неразделённой любви. Здесь, в реальности, Петров ковырял в носу и смотрел на них с лёгкой завистью.

— Скажи, Густав, — тихо спросил Глянец. — А люди счастливы?

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как пыль на моей верхней полке.

— Некоторые, — уклончиво ответил я. — Иногда.

— А Демьян им помогает?

— Демьян им мешает. Он показывает, как должно быть, и они забывают, как есть. Смотрят на чужую жизнь и думают, что своя — недостаточно хороша. А своя — единственная.

Демьян услышал и не выдержал.

— Ах, вот вы как?! — загудел он. — Да без меня они бы вообще не знали, что бывает по-другому! Я расширяю их сознание! Я показываю варианты!

— Они и так знают, — сказал я. — У них есть окно. Настоящее. С видом на улицу. Там тоже жизнь. И она не переключается пультом.

— Но там скучно! Там одни и те же дома, одни и те же люди, одна и та же собака гадит под одним и тем же кустом!

— Это и есть счастье, Демьян. Постоянство. Когда знаешь, что будет завтра. Когда не ждешь подвоха. Когда дом — это дом, а не декорация.

В комнату вошла хозяйка. Она вытерла руки о фартук, посмотрела на Петрова, на экран, вздохнула и села рядом.

— Опять целуются, — сказала она.

— Ага, — ответил Петров, не отрываясь от экрана.

Хозяйка прижалась к нему. Петров автоматически обнял её свободной рукой, но глаза остались на экране.

— Смотри, — шепнул Матвей. — Магия. Они рядом. Он её обнимает. Но при этом он там, в ящике. А она здесь, со мной. Я чувствую её тепло. А он — нет.

— И кто из них живёт полной жизнью? — спросил Глянец.

Никто не ответил.

Демьян показывал финальные титры. Дождь кончился, герои обнялись, музыка играла про вечную любовь.

Петров зевнул, потянулся и выключил Демьяна.

— Темнота-то какая, — сказал он.

— Спать пойдём? — спросила хозяйка.

— Ага.

Они встали с Матвея и ушли.

В комнате стало тихо.

— Ну вот, — грустно сказал Демьян. — Выключили. И снова я никому не нужен. Только пыль собираю.

— Добро пожаловать в клуб, — хмыкнул я.

— Но завтра они снова включат, — с надеждой сказал Демьян. — Завтра я снова буду нужен.

— Будешь, — согласился я. — А потом снова выключат. Так и живём.

Глянец смотрел на тёмный экран и, кажется, о чём-то думал.

— Густав, — спросил он. — А мы тоже чьи-то тени на стене?

— Возможно, — ответил я. — Возможно, для кого-то мы и есть та самая настоящая жизнь. Кто знает, что там, за пределами этой квартиры? Может, мы тоже в чьём-то ящике.

— Страшно, — прошелестел Глянец.

— Не бойся. Если мы тени, то хотя бы тёплые. А это уже немало.

За окном зажглись фонари. Кот Барсик прыгнул на подоконник и уставился в ночь. Он единственный, кто никогда не смотрит телевизор. Ему хватает своей реальности — мышей, сметаны и тёплой батареи.

Мудрый кот.