Глава 3. Почему Гарик не верит в возвращение

Утро. Самое мерзкое время суток для мебели.

Ночью мы хотя бы можем помечтать. Густав дремлет, перебирая в памяти старые вешалки. Фёкла скрипит во сне. Матвей тихонько расправляет пружины после дневных пыток. А утром — бац! — и начинается.

Будильник на Фёкле орёт так, что просыпаются даже соседи снизу. Петров вскакивает, как ошпаренный, и бежит в ванную. Хозяйка что-то бормочет про кофе. И всё это мельтешение, топот, хлопанье дверями обрушивается на нас, как цунами.

Но есть место, где утро чувствуется особенно остро. Это прихожая.

И главная здесь — Зоя.

Зоя — обувная полка. Она стоит у самой двери, низенькая, деревянная, с тремя ярусами. На ней живут туфли, кроссовки, тапки и один резиновый сапог, у которого нет пары уже два года. Сапог этот никто не выкидывает, и он висит на Зое мёртвым грузом, напоминая всем о трагедии утраты.

— Подъём! — скомандовала Зоя, когда Петров прошлёпал босыми ногами мимо неё в туалет. — Стадо выгоняют на пастбище!

— Кого это ты стадом называешь? — обиженно скрипнул Гарик.

Гарик — это вешалка. Металлическая, худая, с крючками, торчащими в разные стороны, как руки осьминога. Гарик стоит над Зоей и считает себя интеллигенцией. Ещё бы — на нём висят пальто и пиджаки, а не эти ваши вонючие кеды.

— Людей, кого же ещё, — ответила Зоя. — Ты посмотри на них. Сонные, лохматые, трутся друг о друга. Чистое стадо. Сейчас начнут одеваться — и понеслось.

— Не выражайся, — буркнул Гарик. — Ты про обувь думай. А про людей — молчи. Люди — это святое.

— Святое? — фыркнула Зоя. — Да они на меня ноги ставят! Грязные ноги! В мокрых носках! А один раз Петров наступил на меня кроссовкой, которой только что в лужу залез. Я до сих пор отмыться не могу.

Я стоял в спальне, но через открытую дверь прекрасно слышал эту перебранку. Рядом со мной Глянец ещё досматривал последние сны.

— Что там? — сонно спросил он.

— Утро в прихожей, — ответил я. — Самое весёлое время. Хочешь посмотреть на настоящую жизнь?

— А можно?

— Пошли. Ты же на ножках. Докатишься.

Глянец осторожно, стараясь не скрипеть (стекло вообще умеет быть тихим), покатился к двери спальни. Я остался на месте — мне, старому шкафу, перемещаться не положено. Но я и так всё слышу.

В прихожей тем временем разворачивалась драма.

Петров вышел из душа, мокрый, пахнущий мылом, и начал одеваться. Первым делом он полез в Гарика за пиджаком.

— Осторожнее! — взвизгнул Гарик. — Не дёргай! Я же не резиновый!

Петров дёрнул. Гарик качнулся, но выдержал. Пиджак был снят.

— Молодец, — похвалила Зоя. — Крепкий. Я бы на твоём месте давно согнулась.

— Я не гнусь, — гордо ответил Гарик. — Я — основа. Я держу форму. В отличие от некоторых, кто под тяжестью сапога прогибается.

— Это не сапог тяжёлый! — огрызнулась Зоя. — Это я философски отношусь к жизни! Я принимаю всё, что на меня ставят! И тапки, и ботинки, и сумки! Я — демократичная полка!

— Демократичная, — хмыкнул Гарик. — Свалка ты, а не полка.

Петров тем временем сел на тумбочку (бедная Клава, она вообще не в счёт, её даже не спрашивают) и начал натягивать носки.

— О, — оживилась Зоя. — Сейчас начнётся священнодействие.

— Что именно? — спросил подкативший Глянец.

— Выбор обуви, — торжественно сказала Зоя. — Смотри.

Петров закончил с носками и уставился на Зою. В его глазах застыла мука выбора.

— Так, — сказал он сам себе. — Куда сегодня? На работу. Значит, туфли.

Он протянул руку к чёрным туфлям, которые стояли на верхней полке.

— Меня! Меня выбрали! — возликовали туфли (я даже не знал, что они умеют разговаривать). — Я же говорил, что я главный!

— Подумаешь, — буркнули кроссовки с нижней полки. — Работа — это скучно. Вот если бы в спортзал пошёл, тогда да. А так — тьфу.

— Не завидуй, — ответили туфли. — У каждого своё предназначение.

Петров надел туфли, встал, потопал ногой, проверяя, удобно ли, и пошёл к зеркалу.

— Счастливого пути! — крикнула Зоя вслед. — Возвращайтесь!

— А почему ты так говоришь? — спросил Глянец. — Они же уходят. Они тебя покидают.

— Они возвращаются, — с неожиданной нежностью сказала Зоя. — Всегда возвращаются. Вечером. Иногда злые, иногда уставшие, иногда пьяные. Но возвращаются. И я их снова принимаю. Это моя работа — ждать.

— А если не вернутся? — спросил Глянец.

— Все возвращаются, — твёрдо сказала Зоя. — Куда они денутся? Здесь их дом. Здесь их тапки. Здесь их жизнь.

Из спальни вышла хозяйка. Она уже была одета, причёсана, накрашена. Совсем другая, чем десять минут назад, когда бегала в халате.

— О, — сказала Зоя. — А вот и она. Сейчас будет ещё сложнее.

Хозяйка подошла к Зое и уставилась на обувь. Выбор у неё был богаче: туфли на каблуке, балетки, сапожки, какие-то босоножки, хотя на улице октябрь.

— Так, — сказала хозяйка. — На работу. Но сегодня совещание. Надо выглядеть.

— Каблуки! Каблуки! — закричали чёрные лодочки. — Мы сделаем тебя королевой!

— Не слушай их! — зашептали балетки. — В нас удобно! Ты же потом ноги не утащишь!

— А я вообще летние, — скромно сказали босоножки. — Но если хочешь удивить...

Хозяйка колебалась. Это был момент истины. От её решения зависело, кто сегодня будет пылиться на Зое, а кто отправится в большое путешествие.

— Ладно, — сказала она и взяла балетки. — Надоело мучиться.

— Ура! — закричали балетки. — Мы едем! Мы едем!

— Сдались вы ей, — буркнули лодочки. — Просто сил нет на каблуках ходить. Слабачка.

— Тише, — осадила их Зоя. — Не вам решать. Хозяйка знает лучше.

Хозяйка обулась, поправила сумку, поцеловала Петрова в щёку (он как раз вышел из ванной), и они оба направились к двери.

— Пока! — крикнула Зоя. — Вечером жду!

Дверь хлопнула. В прихожей стало тихо.

— Ушли, — грустно сказал Гарик. — Опять я один.

— Не один, — возразила Зоя. — Мы с тобой. И вон, новенький приехал. — Она кивнула на Глянца. — Познакомься.

— Я Глянец, — робко сказал столик.

— А я Зоя. А этот гордый — Гарик. Не обращай на него внимания, он просто боится, что его пальто снимут и больше не повесят.

— Не выдумывай, — обиделся Гарик. — Я ничего не боюсь. Я просто переживаю, что вещи испортят. На мне же дорогие пиджаки висят!

— Дешёвые, — поправила Зоя. — Из секонд-хенда. Я всё вижу.

— Не важно! — Гарик аж затрясся от возмущения. — Важно, что они есть! Что на мне что-то висит! А когда никого нет, я пустой и никому не нужный!

— О, — понимающе сказал Глянец. — Экзистенциальный кризис.

— Чего? — не понял Гарик.

— Он говорит, что ты боишься пустоты, — перевела Зоя. — Как и все мы. Только я не боюсь. Потому что я знаю: пустота — это не навсегда. Вечером они вернутся и снова наполнят меня. И тебя, между прочим, тоже. Пальто повесят.

— А если не повесят? — спросил Гарик. — Если вдруг решат, что пальто лучше на стул кидать?

— Тогда ты будешь пустым, но гордым, — усмехнулась Зоя. — А я буду полной, но с грязными подошвами. У каждого своя доля.

Глянец задумался.

— А я? — спросил он. — Меня тоже наполнят?

— Тебя уже наполнили, — сказала Зоя. — Вон, пятка Петрова. Считай, первое содержимое. Дальше будет больше. Журналы, чашки, локти, может быть, даже кота однажды положат, если тот соблаговолит.

— Кота? — ужаснулся Глянец.

— Не бойся. Кот — это честь. Не на каждого кота садятся. Коты выбирают лучших.

В прихожую вышел Барсик. Он потянулся, зевнул, посмотрел на пустую обувь, на Гарика, на Глянца и вдруг прыгнул прямо на столик.

— Ой! — пискнул Глянец. — Тяжело!

— Терпи, — сказала Зоя. — Это он тебя тестирует. Если понравишься — будет спать. Если нет — уйдет.

Барсик посидел, помял лапами стекло, покрутился и... лёг. Прямо в центре. Прямо на том месте, где вчера была пятка Петрова.

— Ну вот, — сказала Зоя. — Ты принят. Кот одобрил. Теперь ты настоящая мебель.

— Спасибо? — неуверенно сказал Глянец.

Барсик замурчал. Его тепло разливалось по стеклу, и Глянец вдруг почувствовал, что это даже приятно. Не так унизительно, как пятка. Тепло. Живое.

— Слушай, Зоя, — спросил Глянец. — А ты правда веришь, что они всегда возвращаются?

— Всегда, — ответила Зоя. — За двадцать лет, что я здесь стою, не возвращались только одни туфли. Красные, лаковые, хозяйка их очень любила. Один раз ушла в них и... не вернулась.

— Украли? — спросил Глянец.

— Порвала. Наступила в лужу, каблук отвалился, и она выбросила их в мусорку по дороге. Я это почувствовала. Больно было. Но я пережила. Появились новые. Другие. Тоже красные, но уже не лаковые.

— И ты не держишь зла?

— На кого? На хозяйку? Глупый. Она не со зла. Просто обувь не вечна. Как и мы все. Рано или поздно нас выбросят, сломают, заменят. Но пока мы стоим — мы нужны. А это главное.

В прихожей воцарилась тишина. Барсик мурчал на Глянце. Гарик тихонько покачивался от сквозняка. Зоя смотрела на дверь и ждала.

Она всегда ждала. Это было её призванием.

Из спальни донёсся голос Густава:

— Ну что, молодёжь, допрос с пристрастием закончили? Идите сюда, я расскажу вам про тот случай, когда Петров пытался засунуть в меня лыжи. Это была эпопея.

Глянец покатился обратно, унося на себе спящего кота. А Зоя осталась. Ждать.

Она знала, что вечером дверь откроется, Петровы войдут, усталые, злые, счастливые или никакие, и начнут разуваться. И она примет их обувь. Потому что это её работа. Потому что без неё они бы просто бросали ботинки посреди прихожей и спотыкались.

А спотыкающийся человек — злой человек.

— Я — миротворец, — прошептала Зоя и улыбнулась деревянной улыбкой.

За окном светило солнце. Начинался новый день. А в прихожей пахло резиной и надеждой.