Фонарь

Темно. Единственный фонарь на улице уже многие годы не горит—сломался, а чинить никто не собирается. Зачем? Все равно здесь почти никто не живет, всего несколько одиноких стариков остались тут в потрепанных, уже разваливающихся домах. Кругом тишина, какая обычно бывает ранним зимним утром. Слышно только завывания ветра да хруст снега под ногами. Еще только восемь, солнце даже не думает появляться на горизонте. Я поднял голову. От взгляда на черное, усыпанное миллиардами звезд небо по телу проходит дрожь, словно эта бездонная темнота всматривается в мою и без того беспокойную душу. Признаться, космос, равнодушный и беспощадный, всегда вызывал во мне тревогу и какой-то неконтролируемый, дикий ужас. Хватает и секунды этой игры в гляделки со вселенной— признавая поражение, опускаю голову. А сердце бешено колотится, ноги стали ватными, словно после марафона. Ускоряю шаг: лишь бы быстрее зайти в освещенное помещение и ускользнуть от взгляда бездушных глаз ночного неба. Стараюсь не смотреть ни вперед, ни по сторонам: только под ноги. Концентрируюсь на дыхании. Вдох. Выдох…

  Наконец-то подхожу к дому. То, как захожу во двор, как поднимаюсь по старым перекосившимся ступеням, как поворачиваю ключ и открываю дверь—все, что я делаю, обретает форму звуков и распространяется по воздуху.  В этом мрачном, жутком, нервирующем пространстве то, что воспринимают уши, становится моим успокоительным. Практически влетая в помещение, иду к спасительной кнопке— включаю свет. Можно выдохнуть. Я вернулся. Я уже внутри. Я вне зоны досягаемости того, что меня так тревожит. Оно там, за плотно запертой дверью, не здесь… По привычке нащупываю пульс: раз, два, три, четыре. Удары сердца сравнимы с восьмыми нотами, все еще быстро, но скоро все придет в норму.

Хоть и в безопасности (а был ли я в опасности вообще? Неоправданное ощущение), но один, как всегда один. Когда в последний раз в комнатах дома были слышны голоса? Уже и не вспомнить. С тех пор, как она ушла, я перестал слышать скрип паркета, тихие шаги. И этот звук- звук ударов ложки об керамическую кружку. Жаль, что невозможно вернуться в прошлое. В молодость. Полную надежд, мечтаний, такую звонкую… Прочь эти мысли. Они лишь делают больнее, задевая уже расстроенные струны моего сознания. Нужно лечь в постель. Надеюсь, получится заснуть.

Не люблю ночь. И темноту. А еще дождь. И все остальное мрачное. Слишком сложно переносить угнетающую атмосферу. Всегда было интересно, почему все самые тяжелые мысли посещают меня именно когда солнце уже за горизонтом или его скрывают тучи? Раньше, в более ранние годы жизни, когда приходило время сна, и, казалось бы, пора бы уже закрыть глаза и забыться, ко мне проходило осознание конечности жизни, бессмысленности существования и понимание незначительности всего, что людям приходится делать. Вы думали когда-нибудь о том, зачем человечество развивается? К чему стремится? Если однажды все исчезнут, например, из-за метеорита, как динозавры, или солнце испепелит землю, перед тем как взорваться, что от нас останется? И зачем тогда было развитие технологий, культура и все остальное? И все же почему-то хочется, чтобы после смерти хоть что-то напоминало бы обо мне, хоть что-то мое продолжало свое существование, даже если позже оно канет в лету вместе со всем, что создали люди. К такому выводу я приходил, но уже на рассвете, когда мир уже не кажется таким уж жестоким и отчаяние звучит в голове не так громко.

 Выносить отсутствие света все еще крайне трудно, мысли в такое время до сих пор оглушают. Скребутся в голове. Порой возникает резкое, нестерпимое желание их вырезать, выскрести, удалить любым возможным способом. Жаль, что это невозможно. Ее дыхание раньше спасало от натиска размышлений. Отвлекало, стоило лишь прислушаться к нему. Но не стоит об этом. Сейчас моя нынешняя работа позволяет существовать при свете почти все сутки, хотя наполовину и при искусственном. Сидя в своей каморке перед экраном компьютера с видом на все комнаты пустующего здания, я даже могу расслабиться. Лампочка на потолке яркая, жалюзи плотно закрыты, улицу почти не видно. Тихая мелодия, включенная на телефоне, книга в руке. И расстроенный инструмент в соседней комнате. Умиротворение. Если игнорировать фоновую тревогу. Но к этому получилось привыкнуть. Когда же приходит время возвращаться домой, уже светло. Если это не зима, как сейчас, конечно. Но даже так, в скором времени начинает всходить солнце. Достаточно. Все же пора бы ложиться.

Стук. Стук. Стук. Может, капает кран. Может тикают часы. Или это звук метронома.  Да, вот он, прямо передо мной. Маятник качается из стороны в сторону. Наконец отрываю от него взгляд и вижу перед собой его. Темные волосы с редкой сединой и странной проплешиной посередине головы. Если убрать огромный камень, очень давно лежавший на каком-то месте на лужайке, то под ним окажется ровно такая же пустая площадка, совсем не заросшая. Разве что на месте камня еще и углубление. Но если камень, положим, плоский, то именно так все и выглядит. Глаза учителя строгие, брови сдвинуты к носу. Чем он недоволен? «Я готовился к уроку, правда. Новый этюд разобрал. Может, не тот? Я что-то упустил? Простите.»-слова так и сыплются из моего рта, но он даже не моргнул. Все так же пристально смотрит. Кажется, с каждой секундой воздух становится все тяжелее, гуще. Трудно дышать. Не могу. Приходится опустить голову, глотать кислород, как жидкость. Легкие будто наполняются чем-то холодным и тягучим.  И тут наконец голос, как из-под воды: «Почему ты снова молчишь? Опять не смотришь на меня. Мог бы хотя бы сделать вид, что тебе интересно. Ты вообще хоть иногда слушаешь, что я тебе рассказываю?» Странно. Это же было занятие по фортепиано. Но теперь это она. В ее взгляде вызов, решимость и странная, едва заметная тоска. Как в тот день. Грохот. Стул опрокинут, дверь хлопает так, что чуть ли не слетает с петель. Нет, я не могу оставить все как есть. Только не снова. Нужно пойти за ней. Пытаюсь встать, но тело неподъемное. Комната вдруг темнеет, пространство плывет, стол закручивается в спираль. Пол внезапно стал вязким, словно трясина. Меня затягивает в непонятную черную жижу. Все глубже и глубже. Пытаюсь выбраться, но становится только хуже, как всегда в болоте. Паника становится все сильнее, вдохи чаще и громче. Жижа почти достигает шеи…

Я просыпаюсь. Ту-дум. Все тело в холодном поту, волосы на затылке и висках влажные. Ту-дум. Поднимаю руку—пальцы едва заметно подрагивают. Ту-дум. В груди что-то горит и жжет все внутренности. Ту-дум. Чувствую себя словно желе или, вернее, холодец, раз уж состою из мяса. Просто кошмар. Беру телефон. 16:16. Это точно знак. Но хороший или плохой? Чем дольше смотрю на цифры, тем меньше понимаю, что они значат. Похожи на двух птиц. Голуби, взлетающие с крыши заброшенного дома. Мажорный септаккорд. Взмахи крыльев. Звучит легко и непринужденно. Завидую. Иногда хочется быть просто голубем, не думать ни о чем, даже о том, что тебя, возможно, скоро съест ободранная кошка. До будильника еще два часа, однако неприятный сон придал бодрости. Иногда мне кажется, что находиться в коме не так плохо. Ты, по сути, почти как голубь. Только интереснее. Хотя может думать так ошибочно. Вдруг это сложно. Вдруг мысли тебе все же находят, просто иначе. В темной-темной коробке, где не видно ничего, даже собственных конечностей. Тихо-тихо. Спокойно. А может так: в темной-темной коробке видны образы—те, кого ты знал, те, кого видел лишь однажды, просто тени. Они мучают, говорят с тобой, не дают покоя. Я не нейробиолог и даже не врач. Пожалуй, стоит оставить эти размышления. Бесполезно.

На кухне монотонно шумит холодильник, аккомпанируя бульканью закипающего чайника. Щелк. Наливаю в кружку кипятка, опускаю пакетик. Неправильная последовательность. Аккуратно пытаюсь ткнуть пакетик пальцем, чтобы он наконец погрузился в воду, но он не хочет мириться со своей участью и пытается всплыть. Его мужество достойно восхищения—не каждый человек может похвастаться такой настойчивостью. В конце концов топлю его ложкой. Постепенно жидкость приобретает коричневый цвет. Чтобы чай не стал слишком крепким, вынимаю страдальца. Теперь ему придется отправиться из адского пекла прямиком в мусорку. Он через многое прошел, а об этом даже никто не вспомнит. Горячий напиток обжигает полость рта. Она всегда разбавляла чай холодной водой, и даже когда ей говорили, что это издевательство, просто возмущенно объясняла, что в этом нет ничего странного и это забота языке, который у всех «правильных» обязательно отвалится от воздействия высоких температур. Я все еще жду, когда это случится. Тогда наконец смогу написать ей. Ты была права. Теперь я не могу говорить, но всегда буду слушать. Только вернись.
Слабак. Почему не получается контролировать свой разум? Всему виной подсознание, так и подбрасывающее в костер памяти новые и новые дрова, не давая ему потухнуть. Сколько не пытайся полностью очистить мозг, никогда не выходит. Думаешь о том, что не думаешь. Классика. Я пробовал освоить медитацию, надеялся, что получится упорядочить, успокоить поток мыслей. Забыть о главном. Выходило плохо, но почему бы не попытаться снова. Ложусь на диван, расслабляю тело, чувствую легкие пульсации, ощущаю, как давлю своей тяжестью на поверхность. Колени, пальцы на ногах, локти, шея. Дискомфорт в запястье, оно тянет, ноет. Сердце сжимается, или легкое, или это диафрагма. В один момент там будут черви, они будут пожирать все, что съедобно. Провал. Стало только хуже.

Личинки. Почва. Гниение. Зачем только это пришло в голову. Неосознанно пытаюсь представить каково это. Глубоко под слоем земли, должно быть, холодно, влажно. Темно, ни один лучик солнца не попадает к тебе. Невозможно пошевелиться.  В мозгу копошатся, но уже не мысли. Меня передергивает. Лежать уже невозможно, мне необходимо движение прямо сейчас. Подхожу к окну, раздвигаю шторы. Резкий свет бьет в лицо, проходится зажмуриться—жжет. Осторожно, чуть-чуть приоткрываю глаза, сначала один, за ним сразу другой. На перекладинах деревянного забора темные мокрые кляксы. С крыши падают капли воды. Снег, еще утром напоминавший то текстуре песок, теперь липкий и местами совсем тает, превращаясь в субстанцию, похожую на разведенный клей для обоев. Этот декабрь необычно теплый. Температура слишком часто достигает нуля и даже бывает чуть выше. Снегопады чередуются с дождями. Приоткрываю окно. Чириканье воробьев, капель, где-то кричит петух. Воздух прохладный, но не морозный. Можно подумать, что уже весна. Мысли о тлении отходят на второй план—небо без облаков, пение птиц и слепящее солнце помогают лучше любых медитаций и дыхательных практик.

На письменном столе, лаковое покрытие которого уже изрядно потрескалось, лежат они. Все эмоции, давно переполняющие меня, записанные на нотной бумаге. В очередной раз я пытался сочинить что-то, все же не сдался пока. Столько листов уже ждут своего часа, чтобы прийти на замену туалетной бумаге, хотя даже для этого они не годятся—слишком жесткие. Люблю и ненавижу музыку больше, чем что-либо иное. Правда, вернее будет сказать, что ненавижу я не ее, а свои посредственные способности. Какое счастье можно испытать, когда извлекаешь из клавиш звуки, которые, не представляя нечего особенного по отдельности, вместе сливаются в единую линию. Как буквы превращаются в слова, а слова в предложения, так и ноты становятся тактами, а те составляют композицию. Все, что ты не способен произнести в слух, можно сыграть. У меня плохо получается говорить о своих чувствах, поэтому фортепиано для меня как для глухонемого жесты. Но она этого не понимала. Не все владеют навыками сурдоперевода, и приходится использовать блокнот и ручку. Мне тоже стоило.

Алый горизонт постепенно лишается ярких красок, на небе появляются первые звезды, хотя оно пока темно-синее. Пришло время выдвигаться на работу. Три часа быстро прошли, а вроде бы ничем и не занимался. Так же, не успел я оглянутся, уже закончил школу, а затем училище, даже пятнадцать лет прослонялся без стабильного заработка. Бесполезные годы. Музыкальные школы и магазины, небольшие оркестры и рестораны, репетиторство и доставка, бесконечные попытки написать свое произведение и отчаяние из-за собственной бездарности. И она. Она в голубом летнем платье, которое ветер так и норовит поднять. Она грызет ручку, сосредоточенно проверяя тетради. Она заспанная и взлохмаченная пытается выключить будильник. Она улыбается, и от этой улыбки по телу разливается тепло. Она бросила все и поехала со мной сюда, в эту полупустую деревню. Но не смогла вытерпеть моего молчания и отсутствия рева машин, воя сирен, шума соседей сверху и всего того, что окружало ее ранее. Это моя вина.

Почему же так быстро летит время? Чем дальше, тем ближе конец. Он приближается стремительно, необратимо, безжалостно. С каждым днем мне все чаще начинает казаться, что сердце сейчас остановится или произойдет разрыв аневризмы, о которой даже не подозреваю. А если это произойдет пока я сплю? У меня не получится ощутить свои последние минуты. Никогда не понимал, почему многие хотят умереть во сне. Говорят, что тихо и безболезненно. Но разве не хочется осознавать себя в этот момент? В заключительный раз подумать, почувствовать мысли и все тело под конец. Возможно, это будет больно, но ведь после этого не будет ничего. После этого пустота. Страшно лишаться того, что и есть ты. Сознание—единственное, что действительно имеет цену. Нет его—нет памяти, нет способности понимать и представлять. Каково это—не быть? Почему так страшно, когда размышляешь об этом? Всю жизнь ты знаешь, что смерть неизбежна, но все равно пугаешься, когда вдруг этот факт выходит на первый план. Рвет, покалывает, режет, но дает мотивацию действовать. Страх смерти—мое топливо.

Небо уже чернеет, к сожалению. На улице слякоть. Свечу перед собой, чтобы не наступить в лужи, коих достаточно на неровной не асфальтированной дороге. Где-то лает собака. Ветер завывает. Хлюпает снежная мешанина. Хотя иду осторожно, но ноги все равно промокли. Дырка или щель. Не видно где, я проверял в прошлый раз перед выходом. Но вода все рано попала. Как бы внимательно ты не осматривал бы подошву, отходит она или нет ты узнаешь только когда будет уже поздно. Хотя может не у всех так. Может просто я не в состоянии заметить. Обувь такая не крепкая, ломается постоянно. Не всякая, наверное. Та, что сделана качественно, та, что хоть что-то из себя представляет, скорее всего держится до своего обувного конца, преодолевая все невзгоды. Судьбе простых ботинок не позавидуешь. Но кто-то же их выбирает, они им нравятся по началу. А потом на свалку.

Фонарик на телефоне не особо яркий, его свет не доходит далеко, поэтому дома видны плохо. Обычно я стараюсь не смотреть на здания и голову держу опущенной. Мне не нужно думать куда повернуть или следить за дорогой, все движения совершаются уже на автомате, а углы замечаются периферийным зрением. Но иногда случается мельком взглянуть в черные окна заброшенных землянок. В такие моменты я сразу стараюсь вернуть внимание на освещенную дорогу, словно получив удар током. Все окружающее меня кажется неуместным, теснящим, деревня будто окутана чем-то потусторонним. Всему виной темнота—обволакивает, и даже фонарик не помогает. Нечто давит сзади, неизвестность касается затылка, по шее пробегают мурашки.  Что там позади? Ничего. Даже темноты нет. Там то, что было до рождения и то, что будет после смерти. Вечность. Пустая вечность. Короткий миг существования. И снова вечность, такая же бездушная. Жизнь такая ничтожная, совершенно ничего не представляет по сравнению с тем временем, что проходит, когда нас еще или уже нет. Вселенная так величественна, и мы в ней ничто. Больно. Значу ли я что-то? Если не для вселенной, не для цивилизации, то хотя бы для одного единственного человека? Останется ли после меня хоть что-то кроме могилы и разлагающегося трупа? Хоть что-то?

Вдалеке ржет лошадь. Ботинки стучат по железным ступенькам. Стук. Стук. Ключи создают скрежет в замочной скважине. Хотя сейчас около нуля градусов, руки все равно покраснели от холодного ветра, который в нашей местности есть всегда и частенько довольно сильный, как сегодня. Вот я и внутри. В слабом свете розовые, зеленые, желтые и голубые детские шкафчики с наклеенными на них принцессами и роботами кажутся мрачными и бледными. Прохожу в свой закуток, валюсь на диван. Слышу пульсирование крови в виске, руки немеют, отогреваясь. Тревога немного отступает. На камерах ничего необычного, в здании тихо, значит все хорошо. Из своего портфеля достаю те самые листы и ручку. На белоснежной бумаге нечто режет взгляд—огромная темно синяя клякса. Прямо посреди нот. Пальцы, держащие стержень, измазаны в чернилах. Мир качнулся, все как в тумане. Это не может быть случайностью. Не может быть, что это ничего не значит. Не так. Все не так. Тот переход, что был испорчен протекшей ручкой нужно переделать. Он плох, я так и думал. Что-то в нем меня отталкивало и в прошлый раз. Это не дело. Исправлю.

Хватаю ключи и быстрым шагом направляюсь к соседнему помещению. Пытаюсь отпереть дверь. Не проворачивается. Пробую другой стороной. Пальцы как будто чужие, не двигаются так, как мне хочется. Дверь не поддается. Нет. В таком состоянии ничего не выйдет, нужно прийти в себя. Осторожно сползаю на пол, освещаю помещение телефоном. Пол холодный, как почва на глубине, как мертвое тело, как плита надгробия. Ну почему, почему это единственные сравнения, приходящие в голову? Нет, нет, нужно другое… Холодный, как мороженое, которое она любила. Она откусывала от него большие кусочки и не подавала признаков, что во рту все замерзло. У меня сводило зубы просто от вида его поедания. Она смеялась, когда я отказывался пробовать рожок. Ее звонкий смех, будто звон колокольчиков, такой обычно бывает у детей. Вся она очень похожа на ребенка—такая же простая, озорная и иногда капризная. Прекрасная. Вроде бы я почти вернул себе спокойствие. Даже когда ее нет рядом, она делает для меня слишком многое. Спасибо за все. Прости.

Успокоившись, я смог зайти в комнату, где в последние годы происходит мой творческий процесс. Склад—шкафы с книгами, старыми игрушками, коробки, содержимое которых мне не известно, свернутый в рулон коврик в углу. У стены стоит фортепиано—на углах сколы, краска слезает, но еще рабочее. Почти рабочее. Ре, ми и ля третьей октавы западают, соль первой октавы дребезжит, но все это не такая уж и большая проблема, ведь просто возможность играть уже многого стоит. Когда только начал работать охранником, увидев инструмент я почувствовал облегчение—можно продолжать заниматься музыкой. В городе мне было еще более тревожно—огромные толпы, постоянная спешка и суета. Слишком много опасности и слишком мало воздуха. Когда я решил вернуться в родную деревню, мечтая тихо жить здесь, сочинять и учить игре на фортепиано, она поддержала мое решение почти без возмущений. Так сильно любила. А я все испортил. Оказалось, что в поселке уже нет музыкальной школы. Да что уж там, даже людей почти не осталось. Она злилась, но осталась, даже устроилась учительницей математики и приняла ту не самую замысловатую работу, которую я нашел. Если она на столько была готова, то насколько же настрадалась из-за меня, что все же ушла? Я так виноват.

Невыразимое. Невысказанное. Невыслушанное. Непонятое.  Все, что хотел разделить с кем-то, все, что не могу уже терпеть. То, что пугает. То, что печалит. То, за что чувствую вину. Все в этих звуках. Залигованные ноты, перетекание одной в другую. Постоянное беспокойство, мысль сменяется мыслью, плавно сменяют друг друга. Легато. Между нежными переходами резкие, выбивающиеся из ансамбля предатели. Внезапное невыносимое понимание конечности жизни, возникшее ни с того, ни с сего подергивание мышцы на руке (почему это происходит?). Стаккато. Громче, громче, интенсивнее, эмоциональнее. Моменты, когда страх нарастает, становится все хуже и хуже (за что?). Крещендо. Глубокие, грубо извлеченные ноты, отчаянно звучащие в ночной тишине. Приступ паники, невыносимое жжение в груди, ужасный, всепоглощающий ужас. Фортиссимо. Не хочу. Не хочу умирать. Боюсь. Но так хочу все закончить.

Тихо. После того, как последние отголоски клавиш замолкают, становится слишком пусто, болезненно. Будто чего-то не хватает. Сидя так перед инструментом, все ощущается никаким. Окно? Оно есть в этой комнате? В такие моменты все не имеет значения—есть только я, фортепиано и мои чувства. Однако окружающий мир, недавно сузившийся до маленького участка, вдруг решает явить себя. Он существует. Все реально—работа, ночь, одиночество, ошибки, клякса. Вдруг то, что пальцы играли с помощью механической памяти, начинает казаться негармоничным. Да, диссонанс. Именно он и должен быть, но не такой. Этот не правильный, слишком неподходящий, не вписывающийся в этот такт. Но как? Может не ми, а ми бемоль? Нет. Так хуже. Тогда диез. Как плохо, убого, отвратительно. Как можно было сделать что-то настолько посредственное? Будто помарка в тетради, случайно неправильно написанная буква—д вместо б. Грязь. Смотреть противно. Почему у кого-то все получается так хорошо, будто по волшебству, с первого раза. Так чисто, ну просто идеально. А у меня так. Как есть. Ничтожно, сыро, слабо—вполне в моем духе. Выше головы не прыгнешь, так говорят.

 Пытаюсь снова сыграть, нажимаю на педаль. Не похоже, что это она. Что-то легко смялось под силой давления ноги—пачка сигарет, которая видимо упала в прошлый раз и осталась не замечена. Вроде содержимое по большей части цело, хотя и растоптано и смято. Не просто так же коробочка с тем, что приближает меня к земле, оказалась можно сказать под рукой. Стоит передохнуть.  Я так просто выхожу из равновесия, что даже гадко от себя. Зависимые от никотина укорачивают себе жизнь, уничтожают легкие. Несмотря на это понимание, все равно иногда курю. Только тут, в темное время суток, в моменты разочарований. Будь что будет.  И сейчас подхожу к подоконнику и открываю форточку нараспашку. Прохладный воздух попадает в дыхательные пути. Сигарета в зубах, ручка в одной руке, паршивые нотные листы в другой. На бумаге столько помарок, что она выглядит как тетрадь неусидчивого ребенка. Написано. Зачеркнуто. Зарисовано. Черным-черно. Эти каракули недостойны зваться композицией. Кожа начинает краснеть и покалывать от холодного ветра. Делаю затяжку. Скверный запах, такой дурной, что тянет не просто выдохнуть его, но и промыть бронхи с хлоркой.  Зачем тогда я его вдыхаю? Необъяснимо, но от этой мерзости становится спокойнее. Она так изящно исполняла этот ритуал, что и мысли не могло возникнуть, что табак так отвратен. Как она была красива, когда выпускала дым и отшучивалась от моих комментариев про испорченное здоровье. Какая была у нее мотивация употреблять эту дрянь? Похоже я ничего о ней не знал.
Всегда меня окружали те, кому невозможно было не завидовать: многие однокурсники частенько выступали в больших залах, друг детства стал известным художником—он всегда был особенным, дед был ученым-геологом.  Какие же они все были невероятные, таких всегда легко заметить, они бросаются в глаза, хотя внешне не выделяются. Они—те, кто оставляет свой след и для этого даже стараться не приходится. Почему их это не волновало? Видимо вот вся разница между нами. У них слава, счастье, любимое дело. А у меня ми диез. Эта дешевая композиция не то что стать шедевром не может, но даже внимания общества не заслуживает. Пальцы коченеют. Ноты плывут перед глазами, превращаясь в единую субстанцию. Зачем это? Способен ли я хоть на что-то? Можно ли начать сначала? С самого начала, желательно с детства. Жара. Облака. Кузнечики. Сухая трава колется. Мамины предостережения о клещах.  Бабушкины оладьи с малиновым вареньем. Желание видеть мир, осмотреть каждый его уголок. Я есть. Я просто есть.

Рука с догорающей сигаретой дрожит. На улице все та же ночь, все тот же холод. Когда-то зима вызывала радость. Снежки, санки, новый год, подарки, счастье. Когда ты ребенок все сложно и просто одновременно. Куранты. Шампанское. Она сжигает листочек с желанием, радуясь празднику. Не могу радоваться наступлению нового года. Не хочу вспоминать дату. Через сто лет я ничего не узнаю, не почувствую. Меня не будет, никогда больше не будет. Сгнию, сознание исчезнет раз и навсегда. Ноль. Пустота. 2127? Нет, нет, нет. Только не это. Он скоро. Но я не увижу. Не осознаю. Ну зачем же так быстро? Пожалуйста, можно медленнее? Ничего не успеваю. Ни-че-го. Все. После не останется ни меня, ни моих следов. За окном промозглый ветер. Внезапный порыв, и вот бумага как по волшебству выскальзывает из застывших пальцев. Прямиком во двор. Они летят так свободно, как птицы или бабочки. Они летят? Я здесь. Ноты там.  Поздно, поздно опомнился!

Первый этаж, не высоко—выпрыгиваю через окно, несмотря на то, что всегда боялся пораниться, выполняя даже самые безобидные вещи. Одни лист пойман—он упал на асфальт рядом со зданием. Второй застрял между ветвями кустарника. Соображать сложно. Где остальные? А, вот. Ветер уносит их за территорию детсада, ко входной калитке, в слабом свете их едва можно увидеть. Несусь к выходу, выбегаю за территорию. В ботинках вода, штанины уже скорее всего покалено в грязи. К счастью для уже запыхавшегося меня, ноты наконец приземляются. Странно, они не сдвигаются с места. Под фонарем, где они расположились, что-то блестит. Подхожу ближе. Ну конечно—лужа мокрого снега. То, над чем я работал на протяжении последнего полугодия валяется в грязной слякоти, с каждой секундой промокая все больше. Чернила расплываются. Бумага темнеет, съеживается. Все пропало.

Все труды насмарку. Снова. Что бы я не делал, все в итоге заканчивается одинаково. Какая это уже попытка? Я не веду счёт, но за 40 лет жизни их было уже очень много. И все ни к чему не привели. Влага повреждает бумагу, но есть ли смысл их поднимать? Зачем? Уже нет необходимости. Сегодня все пошло не так с самого начала: кошмар, время пробуждения, испорченная страница. Хотя о чем это я, все уже очень давно и необратимо испорчено. С каждым разом все хуже и хуже. Само моё рождение—это ошибка, самое ужасное, что могло произойти. Эта жизнь никогда ничего не стоила, была бесполезна. Да даже в существовании чайного пакетика больше смысла, чем в человеческом бытии. Миллиарды людей просто есть, будут и умрут, о них никто никогда не вспомнит, ни в каком виде их больше не будет. Могилы? Разрушается и зарастут через несколько сотен лет, ведь за ними не будут ухаживать. Тело? Превратится в пищу для червей и удобрение для растений. Вещи? Потеряются, разрушатся, будут занесены землёй. Память родственников? Слишком кратковременна. Знаете ли вы, как звали вашего прапрадеда? Лишь малая часть огромнейшего количества людей может остаться хоть чем-то после смерти. И я не в их числе.

      Больше ничего не имеет значения. Всё. Кода. К черту все, что я делаю, все равно не дано оставить после себя что-либо. А звезды светятся на чёрном небе, им нет до меня дела. Космические гиганты слишком хороши. Так прекрасны. Так далеки. Находясь в сотнях тысяч световых лет они так ярки, что мы видим их здесь, на земле. Их может уже даже не существует, но после них осталось излучение, доходящее сквозь пространство на все концы вселенной, словно в память о времени, когда они еще были. Слабый свет фонаря, под которым я нахожусь, не способен затмить звезды. Он настолько тускл, что даже вблизи не выглядит ярким. Он есть сейчас, но через время лампа совсем выйдет из строя, и никто и никогда не увидит его в темноте. Когда деревня наконец опустеет, даже днем фонарь некому будет замечать. Ничто. Никто. Пустое место. Прямо как я. Как моя жизнь, как мои старания, как эти листы, превращающиеся в кучку мусора. Хотя они и были кучкой мусора. Больше нет смысла, нет цели, нет возможности быть чем-то значимым. Может их и не было? Все, все ушло, пропало, закончилось. А что осталось? –Я. Фонарь. Промокшие бумажки. И эта мысль, вечная мысль. Зачем я есть, если не могу быть звездой?