Холод гранита

Детство далеко позади, все было так давно, что даже то, что тогда казалось важным, забылось, оставило лишь образы, силуэты и формы. Часть прошлого стерлась из памяти, часть слилась в единое событие, все путается и путает. Часто мои старые знакомые (кем они, по их словам, являются и что, судя по всему, является правдой, раз мое полное имя и внешность им знакома) удивляются, что я не помню, как когда-то мы разговаривали на лекциях и вместе ходили переписывать контрольные. А меня поражает, что люди, чьи лица ни за что не узнал бы, если бы не их инициатива подойти и заговорить, все еще могут заметить меня в толпе. Возможно, мы общались с ними теснее, чем я думал, иначе объяснить это не выйдет. Память, что ли, прохудилась? Вполне вероятно. Но есть то, что никогда не смогу стереть из головы. То, что всплывает в мыслях в самый неподходящий момент. То, что появляется, теребя и разбивая, во снах. Эти дни даже сейчас откликаются в сердце и теле, будто опрокидывая на меня таз с ледяной водой. Ни за что не хотел бы пройти через это снова, и поэтому не могу быть спокойным сейчас.

 Шестой класс, нет желания учиться, начинается переходный возраст. Вроде еще маленький, а уже все надоело. Максимализм заставляет считать, что впереди еще 5 лет каторги, а не новых знаний, интересных событий и поисков себя. Полагаю, это было тогда. Школа и сейчас кажется мне не особо приятным местом, но это время все же не так ужасно, как тогда казалось. Помимо дураков одноклассников, скучных уроков литературы и странных вопросов по обществознанию, на которые нельзя дать четкий ответ, без примеси личной точки зрения, и, следовательно, оценить объективно, были мамины обеды по возвращении домой, чтение книг по астрономии, зимняя рыбалка с кузеном, ночные прогулки и разглядывания ночного неба в телескоп, да даже шарканье балоневых штанов, которые заставляли надевать и то кажется приятным.  И все же в них было тепло и можно было валяться в сугробах—очевидный плюс. Залезать на снежную гору размером почти до крыши дома и кубарем скатываться с нее так весело. Рыть в ней длиннющую нору, такую, что помещаешься полностью—это ли не счастье, построить свой собственный дом? Варежки на трубе пахнут шерстью и влагой—это один из самых теплых запахов. Когда конкретно все это было? Вот тут затрудняюсь ответить. Однако надо же, теперь, когда я думаю об этом, картины прошлого обретают более четкие контуры. Разрозненные детали составляют общий образ детства. Фигуры, вещи, тени есть, но не вижу лиц, ни одного, кроме того самого. Того, что с тех пор следует за мной тенью.

Иногда очень хочется вернуться в то время, до того, как это случилось. Мир будто был иным – понятным. Главными проблемами было то, что мама разрешила гулять только до 10 вечера, или по русскому задали написать сочинение. А еще хуже, если попросили поучаствовать в каком-то очередном непонятном конкурсе, отказать-то нельзя, не хочется, чтобы учитель расстраивался, ему же нужно найти хоть какого-то участника. Голова забита, но абсолютно пуста. Нет тех мыслей. Нет того странного ощущения, что появилось после. Что же там, дальше? После того, что называется концом. Действительно ли это конец? А если так и есть, то что такое конец? Столько вопросов, крутящихся вокруг одного, но ни одного ответа. Я привык сразу же находить нужную мне информацию по интересующей теме. Как разобрать розетку, как работает зеркало, что из себя представляет ток. Ответы есть, мне они были известны. Однако со временем появлялось все больше сомнений, все меньше уверенности, что я хоть что-то действительно знаю. Чем глубже залезать в суть вещей, тем все страннее. Многие вещи не поддаются человеческой логике и восприятию, мы слишком ограничены. «Я мыслю, следовательно, я существую». Сомнительное утверждение. А если все мироощущение и самосознание ложь, да и что вообще значит существовать? Логика, анализ – что за бред. Жалкая попытка привести бытие к понятной для человека форме.

Тот день начался как обычно. Нежась в постели я и подумать не мог, что скоро жизнь станет иной. За пределами комнаты были слышны шаги, шорохи и грохот посуды. Звук закипающего чайника разбудил меня раньше, чем будильник успел прозвенеть. В такие моменты по пробуждении мне обычно и хотелось продолжить спать, и быстрее встать, чтобы посмотреть, что вкусного приготовлено на завтрак сегодня. Второе желание обычно побеждало, еда – это святое, тем более это возможность провести с мамой больше времени. Она слишком много работала. Уходила с утра и возвращалась только к четырем. Да даже дома всегда была по уши в планированиях и проверках тетрадей и контрольных. А я всегда хотел больше внимания к себе, но понимал, что ей тяжело и времени на меня у нее не так много. Именно по этой причине в том числе завтрак был одним из самых приятных моментов в будние дни, только ради него можно было терпеть даже школу, в которую после обязательно придется идти.

Я всегда был сильно привязан к маме – она была единственной, с кем я много общался, с кем делился мыслями. С ребятами со школы и двора разговаривать желания не было. Они казались глупыми, наглыми и слишком шумными. Неприязнь у нас была взаимная – одноклассники дразнили из-за молчаливости, однажды даже обвинили в высокомерии. В свое оправдание могу сказать, что большинству из них действительно не помешало бы хоть иногда прилагать умственные усилия, а отдельным личностям можно было поставить ЗПР. Даже в простых забавах и играх мы не сошлись. Очень смутно помнятся детали, но общий вид моего положения был таков. Дома же, хоть было и не спокойно порой, можно было поговорить. Когда мама была свободна, я часто рассказывал ей, что узнал про кварки или про нейтрино. Она всегда слушала с интересом, а главное ее можно было о многом спросить. Когда меня начала увлекать химия, она объясняла мне, как объясняла своим ученикам на уроках, как посчитать валентности у атомов. Такие моменты доставляли двойное удовольствие – одновременно и совместное времяпровождение, и новая информация по интересующей теме. Моментами хотелось вместе слепить снеговика, поиграть в снежки, покататься на велосипедах, но совместное решение химических уравнений и помощь с домашними заданиями по русскому для меня были уже очень многим.

Единственное, что рушило домашнюю идиллию – наличие в доме одного раздражительного и часто недовольного человека. Одно из немногих воспоминаний из дошкольного возраста как раз о нем. Вечер. В прихожей включен свет. Оранжевый, приглушенный плафоном, он делал помещение уютным. Но не сейчас. Дверь хлопает, с улицы влетает холодный воздух и вместе с ним запах перегара. Шатаясь и держась за косяк руками, отец входит внутрь. Его лицо красное, как клубника у нас на грядках в огороде. Он говорит что-то заплетающимся языком. Увидев меня, стоящего у прохода в гостиную, папа, похоже, радуется, начинает улыбаться и приближаться. Движения его слишком плавные и в то же время будто даются с трудом. Мама стоит рядом, расстроенная и возмущенная, ругает отца. Не доходя до меня, он падает, так же грузно, как мешек с картошкой. Ощущение, что что-то не так, что я не должен здесь находиться и нужно скорее уйти, уйти дальше от всего этого, не оставляет. Каждый раз, мысленно возвращаясь в тот момент, чувствую те эмоции так же ярко, как тогда. Что говорила мама? Не помню, но она точно бросилась поднимать его, причитая, ее интонации говорили о настроении. В памяти это осталось словно сцена из немого кино. Отец, бессильно лежащий на полу, слабо шевелящий губами. И мама, со строгими и грустными глазами, пытающаяся поднять здорового мужчину с пола. Сейчас я часто думаю, что ей было слишком тяжело все те годы.

Отец мог быть и хорошим, любящим и заботливым, но это случалось не так часто и казалось чем-то вроде сна – эфемерным, ускользающим, как песок сквозь пальцы. Обычно такие редкие проявления нежных чувств бывали после моего или его долгого отъезда, во все же другое время он был либо черствым и грубым, либо пьяным, что превращало его настроение в лотерею. Как русская рулетка, в которой патроны –  эмоциональные состояния, и вероятность того, что пистолет заряжен намного выше, чем обратного. Объятия после долгой разлуки были странными: одновременно они приносили ощущения счастья, огромного, настолько, что может показаться, что может разорвать на куски от чувств, а также дискомфорт и напряжение, ведь это так необычно, получать положительные эмоции от человека, который делает твою жизнь намного хуже. Однажды отец после приезда из больницы привез мне в подарок огромного плюшевого льва. Лева был слегка косоватым, его грива была прилизанной, не особо густой, даже лысоватой, лапы были странно расположены. Но моей радости не было предела. Он подарил мне что-то! Это было, наверное, самое большое счастье в моем детстве. Позже в моменты очередных его пьяных приходов домой и срывов на меня и на маму мне хотелось сжечь или разорвать игрушку, но я просто бил ее изо всех сил. Бил так, чтобы все, все, что накопилось за столь короткое существование, вышло наружу и пришло облегчение.

«Мы с папой ходили на рыбалку в воскресенье, рыба вообще не клевала. Зато мы жарили сосиски на костре.», «Папа отвезет нас с братом в аквапарк на каникулах!». Папа, папа, папа. Как же выводили из себя все эти рассказы ребятни о том, какие у них распрекрасные родители. Пока у всех счастье и благополучие, у меня постоянное недовольство и запах перегара. Я завидовал им, даже тем, у кого есть только мама. Лучше без отца, чем с таким, как мой – эти мысли периодически посещали голову. Когда из-за серьезных проблем со здоровьем он бросил пить, лучше не стало. Та же раздражительность, замечания по пустякам и повышение голоса. Однако стало спокойнее по ночам, только грубый кашель доносился из его собственной, отдельной от маминой, спальни, находящейся через стену от моей. Отец много курил. Иногда он посылал меня в магазин за сигаретами, за большим брикетом из нескольких пачек золотой «короны». На них всегда были противные и страшные изображения больных органов со слизью, почернениями и покраснениями и конечно же надпись, называющая, что именно с вами случится. Чувство спертости в груди и желание прекратить дышать при выходе в сенцы я никогда не забуду. Он всегда курил там, неясно зачем, если в двух шагах была дверь на улицу. Комната, наполненная гадким дымом, белая тюль с подсолнухами, рядом с пакетами с мукой кресло, которому уже, наверное, лет 20, а в нем отец – эта картина врезалась в память как законы Ньютона.

Полагаю, этого достаточно и пора вернуться к сути. Преодолев желание продолжить греться под теплым одеялом, я встал и поспешил на кухню. Мама уже накрывала на стол и доставала ложки. Увидев меня в дверном проеме, она пожелала доброго утра, посмеявшись, что я, как всегда, прибежал на звон ложек. Еда, которая была у нас в то утро была моей любимой, и оттого вспоминать об этом еще тяжелее. Хлеб, пожаренный в яйце был таким мягким, действительно идеальным. Мы с мамой о чем-то говорили, чувствовались комфорт и счастье – прекрасное утро. Но что-то было не так, не как всегда, и это настораживало. Не слышно было кашля. Того, что обязательно раздается и ночью, и утром. Мама тоже заметила это, ведь на такое невозможно не обратить внимание. Она решила проверить отца, и я, конечно последовал в его комнату за ней. По-другому быть не могло.

В спальне было тихо и темно, только свет из прихожей освещал кровать. Слишком тихо. Не слышно даже дыхания. Отец лежал на боку, свесив одну ногу, будто пытался спуститься и присесть, рука согнута у головы, пальцы наполовину сжаты. Могло показаться что он просто спит в таком положении, всякое же бывает. Но тело было неподвижно, даже грудная клетка не вздымалась. Мама подошла ближе и дотронулась до него, сначала легонько, потом потрясла сильнее. Никакой реакции. Она подняла неподвижную руку за запястье – и та не согнулась, как сделала бы расслабленная конечность, а вела себя как кукольная, застывшая в одном положении, недвижимая. Пришло осознание – отец мертв. По его лицу этого было не понять – оно такое же как всегда, просто лицо спящего человека. Но сомнений не было никаких. Мама начала всхлипывать. «Он умер» повторяла она. Ее голос дрожал, плечи тряслись. А у меня – пустота. Непонимание, что именно так выглядит труп – в моей голове его можно было легко распознать и по лицу. Удивление, что мама может плакать – она, та что всегда сдержанна и крепка как камень. Так необычно было видеть, как по ее щекам беззвучно текли слезы, когда она звонила скорой помощи, стараясь избавиться от дрожи в голосе и говорить ровно, как обычно. Мне оставалось стоять и наблюдать за происходящим. В голове не укладывалось, что все случилось наяву.

Когда работники скорой перекладывали тело на носилки, оказалось, что ноги его тоже окоченели. Так странно было видеть, как отца, совершенно неподвижного, как манекен, уносили в машину. Мне не было больно или горько от его смерти, хотя должно было быть, как и остальным. Когда родственники собрались дома, я ушел в свою комнату и упал на кровать, лицом в подушку, пытаясь создать вид страдания и горя, такого же, как то, что охватило всех тогда. Единственное желание в тот момент – уйти подальше от всех разбитых кончиной людей. А завтрак недоеден. День, начавшийся так хорошо, испорчен. Мама позвонила в школу и сказала, что не приедет на работу и меня тоже отпросила с занятий. Ну хоть так. Правда некоторые спорили с ней, говорили, что мне стоит идти на учебу и отвлечься, но она их не слушала. Я был этому благодарен, ведь в школе мне тоже пришлось бы делать вид ребенка в печали, а там это гораздо сложнее чем дома. На кровати под одеялом лучше, чем в толпе. За пределами комнаты гомон и плач. А здесь – обида на ужасное утро, что началось прекрасно.

Тогда обида на отца была сильна, а понимание действительности происходящего еще не пришло. Неужели я такой бесчувственный? Мне начало казаться, что у меня психическое отклонение, раз нет грусти. Но почему меня должен печалить уход из жизни человека, с которым мы постоянно ругались, того, кто называл меня свиньей и бил по лицу пультом от телевизора? Казалось, что отец разговаривал нормально со всеми, но только не со мной. Радовало только то, что агрессия на выплескивалась на маму. Что со мной было не так? Характерами, что ли, не сошлись. «О почившем либо хорошее, либо ничего» - не согласен с этим. Только правда. Сухие факты, какими бы они не были. Что человек оставил после себя, то и приходится вспоминать. Зачем делать из него того, кем он не является? Здесь я не скажу ни грамма лжи, не приукрашу, но и не стану говорить лишь о плохом. Как мир не делится на черное и белое, так и отец не был ужасным. Но в тот день такие мысли меня не посещали.

Трудно находиться рядом с близким, погруженным в траур, тем более, когда не получается чувствовать то же. Не получалось сделать с собой что-то, чтобы вызвать слезы. Их не было. А мама, спустя некоторое время после уезда врачей, похоже успокоилась немного. Глаза ее были красными и опухшими, светлые, обычно аккуратно собранные волосы, теперь растрепались и выбивались из пучка, однако взгляд вернул осознанность, недавно утраченную. Она уже рассуждала о проведении похорон и где бы раздобыть лампадку. "Ну и зачем же надо было столько пить, довёл же себя до такого состояния" - такие слова иногда проскакивали в ее разговоре. Дом будто стал другим - все стекла и зеркала были завешены плотными тканями, лампадка, которую отдала нам соседка-вдова, была зажжена и стояла на тумбе в гостиной. Спокойствие, тишина и странный дискомфорт. Так ощущались те минуты, когда мы с мамой сидели в обнимку в полном одиночестве. Казалось, что отец просто уехал ненадолго, как во время его пребывания в больнице, и скоро снова будет здесь. Он действительно вернулся домой, но уже в гробу, обитом алым бархатом

На следующий день, когда отца привезли на прощание, собралось еще больше народу. Дом был как проходной двор, все помещения были заполнены родственниками, друзьями и просто знакомыми. Одни приходили, другие уходили, наверное, вся деревня и даже больше посетили нас тогда. Мне казалось, что тут нет мне места, я не должен быть здесь. Слишком людно, слишком угнетенно. Кто-то шмыгал, кто-то ревел, звуков было много, но они были будто приглушенные, все словно боялись лишний раз сказать что-то чётко и громко. Не верилось, что их поведение не было фальшивым и шло от чистого сердца. Я знал, маме действительно тяжело, тете очень больно, но то, что человек, не знавший покойного близко стоял с глубокой печалью на лице, казалось лицемерием. Это все просто вежливость, все эти выражения соболезнований. Просто традиция. Зачем чужакам прощаться и смотреть в последний раз на человека, к которому они не имели привязанности? Да и разве нужны пустые слова сочувствия тем, кто лишился близкого? Происходящее казалось театром
абсурда.

В гостиной убрали ковёр, и теперь на досках, краска которых была потрепанной и отлетевшей местами, прямо по центру стоял красный гроб. Рядом с ним расположились скамейки, на которых постоянно сменялись сидящие. И вот настала моя очередь подойти к телу. Внутри сколоченной коробки, на белых тканях разных текстур лежал отец, неподвижный и ни капли не изменившийся. Лицо его было расслабленно и лишь немного бледные обычного, глаза закрыты, словно он просто спит. Прислушиваться к своим ощущения было бессмысленно – никакой боли. Я не чувствовал ничего, как и в предыдущий день. Лишь одна мысль была в голове - он такой же как при жизни. "Боже, бедный ребёнок! Так рано потерял отца.", "Как же ему, должно быть, тяжело" - кругом все проявляли жалость. Какая-то женщина - знакомая, но вспомнить кто она не получалось - подошла и стала гладить меня по спине и приговаривать -"Поплачь, поплачь, не нужно сдерживаться". О, если бы было, что сдерживать. Выдавить слезы было сложной задачей.
Время шло, человеческий поток постепенно уменьшался. Зима, солнце рано заходит за горизонт, ночь длинная и темная. Люди перестали приходить, остались только самые близкие. Мама не хотела, чтобы я находился ночью дома, меня отправили к маминой подруге, с семьей которых мы давно дружили – приглашали друг друга на праздники, помогали финансово, если это было нужно, и просто так приходили в гости. Хотя обычно находиться в обществе все же посторонних было некомфортно, но уж лучше так, чем всю ночь не спать и сидеть рядом с покойником – это предстояло делать маме. Странная традиция - оставлять труп дома на ночь. Для меня не было понятно, зачем это делают. Тогда я думал, что это для того, чтобы покойный провел последнее время с родными в своём доме. Но все это звучало как глупое суеверие, совсем не неуместное в современных реалиях. Какая разница мертвому, когда он окажется в земле, сознания то уже нет. Когда позже стало ясно, что это было связано с языческими поверьями о том, что погибший может встать и превратиться в нечисть, обычай стал еще более нелогичным. К чему все это сейчас? Да, традиции предков важны, но можно же просто помнить о них, как о исторических фактах, зачем их исполнять? Многое из того, что делали люди раньше теперь считается просто элементом древности, а тех, кто делает такое совершенно серьёзно запросто посчитают дураками.

Наконец я оказался в постели, измотанный днем, который, казалось, тянулся как мед, который отец любил добавлять в чай. В комнате все было черным-черно из-за плотно задернутых штор. Тишина и мрак. А каково было маме сидеть рядом с покойным мужем? Помещение, что выглядит таким большим в сравнении с гробом. Люстра, так неуместно пышная и роскошно эксцентричная. Огонь лампадки, колыхающийся от каждого малейшего движения воздуха.  Как можно понять чувства мамы? Она так долго наблюдала его черты, знала каждую морщинку на лице, что отныне увидеть можно будет только на фотографиях. Как ярко, должно быть, ощущается пустота дома в такое время – невозможно представить более тягостные моменты. Мы одиноки в рождении и в смерти – неоспоримое утверждение. Но разве не так же мы одиноки, когда лишаемся близкого? Сколько бы ни было рядом людей, со своим личным горем ты все равно остаешься тет-а-тет. Ведь ты – твое сознание, запертое в тесной коробке из костей. А от себя сбежать невозможно.

Хорошо помню, каково было слышать, что умерла бабушка-соседка. Ощущение провала в груди, когда взрослые, разговаривая о чем-то обыденном, перешли на эту тему. Это было шоком и казалось задело сильнее, чем смерть отца в дальнейшем. Может из-за того, что пожилая женщина казалась божьим одуванчиком и всегда была добра ко мне. Позже я пытался убедить себя, что отсутствие печали в то роковое утро не нечто немыслимое и бесчеловечное, однако найти этому объяснение не выходило. Чувство, что даже посторонние ближе меня к моей же семье будто резало внутренности и зашивало обратно без анестезии раз за разом во время всех дней траура. Родной человек, находящийся в плену своей тоски, просит о поддержке, а получить ее не получается, - разве не становится тогда сложнее перенести происходящее? Оказаться чужим в горе, не иметь возможности посочувствовать, но быть рядом физически так отвратительно.


Морозное зимнее утро. Иней на деревьях делал их мохнатыми и напоминающими узоры на стёклах старых окон, обрамленных резными ставнями. Небо было чистым и совершенно голубым. Глаза слепило от одного взгляда на сугробы, мерцающие мелкими разноцветными искрами. В такой холод руки замерзают даже в перчатках, а из носа при выдохе выходит воздух, сильно заметный, словно пар от чайника или дым паровоза. У ворот стоял катафалк, белый, с черными узорами в форме венка на корпусе. Народ собрался возле двора, уже замерзший, хотя стояли не долго. Чтобы немного согреться они переминались с ноги на ногу и скрип снега, возникающий из-за этого, неловко вклинивался в похоронный марш. Все ждали, неизвестно зачем, пока мой отец отправится в "свой последний путь", как это принято называть. В этом выражении и правда есть смысл - после этого покойный уже никогда не сдвинется по отношению к земле, которая теперь будет ограничивать и без того невозможное более перемещение.


Гроб начали выносить из дома - это делали несколько мужчин, кто конкретно уже не помню - не видел их лиц. Казалось, он плыл по воздуху как лодка, минуя все углы и изворачиваясь на поворотах дорожки во дворе. Тревожный марш стал более гнетущим. Когда гроб с почившим поставили в катафалк, а мама и тетя залезли туда и сели рядом, я почувствовал. Впервые за эти дни у меня сперло дыхание и появился ком в горле. От мыслей об этом даже сейчас возникает ощущение, будто что-то мешает глотать. Машина тронулась, и в моем сознании что-то дрогнуло, будто дамба, сдерживающая бурный поток эмоций вдруг начала трескаться. Продрогшая толпа двинулась и медленным шагом начала путь к кладбищу. Ноты, такие резкие и отрывистые, теперь били по ушам, повышая давление на стену в голове. А прощальный парад извиваясь шёл по пустым деревенским улицам, затихшим из-за трагичной мелодии.

Последние сотни метров, проселочная, зарастающая травой дорога. Толпа шла позади автомобиля, по телу идет дрожь и уже не разобрать, от холода она или от затаившихся и ищущих выход чувств. Нечто нарастало внутри, горячее и обжигающее, совсем не похожее на морозный воздух снаружи. И тогда я заметил – маму с потерянным взглядом, тетю с заплаканным лицом и то, над чем они склонились. Заметил не так, как раньше, нет. Взгляд словно прояснился и все происходящее достигло меня. В гробу папа, он больше никогда не встанет и не скажет ни слова – ни любяще, ни с недовольством. Этот голос теперь существует только в памяти. И самого его я вижу в последний раз – в самый что ни на есть последний. Никогда. Никогда папа больше не будет курить, кашлять, ходить по двору и ездить на работу. Отныне он лишь на фотографиях и в головах тех, кто его знал. Но время беспощадно, когда-то все забудут его смех и ворчливые комментарии, и, если попросят вспомнить его лицо, оно предстанет чем-то мутным и лишенным тех самых черт, что можно было узнать из тысяч. И тогда боль достигла меня – сердце сжало, кислорода в легких будто не хватало и зубы непроизвольно стиснулись с силой. Та стена, которую психика возвела, защищая еще не сформировавшееся сознание с треском рухнула, и боль и сожаления стали затапливать все вокруг.

Когда процессия достигла кладбища, эмоции уже поутихли - они всегда имеют циклический характер, разве смог бы человек выдерживать такой напор на постоянной основе? Но остался осадок, горький и саднящий. Могила уже была выкопана, внушительный глубокая, она располагалась на окраине этого города мёртвых. Гроб поставили рядом с ней, на лоб покойного положили венчик - белую ленту с изображение креста и текстом какой-то молитвы. По очереди родственники начали подходить к телу и целовать лоб как раз там, где ткань его покрывала. Хотя это было для меня чем-то нелогичным, я все же сделал то же, что и остальные. Дань традициям, что поделать. Лицо отца казалось умиротворенным и совсем живым, когда увидел его в последний раз перед тем, как крышку водрузили на гроб и заколотили. Наконец его опустили в вырытый параллелепипед земли - последний этап похорон, последнее прощание с человеком. Каждый бросал в могилу три горсти земли, словно ставя точку на существовании усопшего в обществе. Смотря на присутствующих, я думал о том, что каждый из нас рано или поздно окажется в такой же яме, засыпанной землей. Человек создан из праха и в прах возвращается - эта мысль так точна, хотя и связана с теологией, имеющей мало общего с фактами, подкрепленными опытом.

Под руку мы с мамой возвращались с кладбища, она казалась не такой разбитой как раньше, снова вернулось ее нечитаемое выражение лица. Не знаю, что было у нее в голове в тот момент, да и на протяжении всех тех дней. Мы слишком редко говорили о чувствах – и я, и она редко их выражали –так что в ком было дело, не известно, но результат был один - даже прямо проявлять любовь никто не спешил, тем более обсуждать такие тяжелые вещи, как тоска. Мы шли в тишине, никто не решался озвучить слова, что вертятся на языке. "Теперь у меня есть только ты." "А что, если и тебя не станет?". Тревожные мысли текли плавно и размеренно. Я оглянулся - деревянный крест на могиле удалялся, а венки уже не были различимы. А впереди дом, по-новому пустой и будущее, в котором больше нет отца.

Последующее время летело уже как раньше, и поэтому смазано в памяти. Обед, люди, обычные будни, снова обед, снова будни и все вошло вернулось в привычную колею. Только количество звуков в доме уменьшилось. Сначала ощущения, что отец скоро вернётся и ничего не произошло притупляло эмоции. Позже мне начали сниться сны, в которых он похож на живого - всегда молчал и вёл себя как овощ, как болванка, как заводная игрушка, которая движется не по собственной воле и не владеет своим телом. Мама носилась по дому, делала что-то, а он сидел и смотрел в одну точку, и только я понимал странность ситуации. Потом папа стал являться уже действительно как настоящий - он кричал на меня или просто смотрел с презрением, с тихим укором и в конце обязательно растворялся, развеивался пылью не оставлял после себя ни следа. Эти кошмары, оставляющие тревогу и колотящееся бешено сердце, еще долго преследовали меня.

Однажды, когда с похорон прошёл уже примерно год, я ехал в автобусе и как обычно был погружен в свои мысли. Они все чаще стали доходить до темы смерти и сути существования. И тогда воспоминание об отце внезапно пришло мне на ум. Вдруг стало больно, до жути больно, словно сердце вырывали из груди. Не выйдет уже помириться с ним, поговорить по душам и высказать все, что думаю. Он в земле, куда и я в один момент попаду. И прошлое не вернуть, не исправить ошибки, на это никто не способен. Смерть - символ скачущего галопом вперёд времени, венец всего сущего. И я плакал, и не важно было, что кругом люди и они могу что-то подумать. Какая разница, что там в голове у других? Есть только ты и твои мысли.

Долго пришлось переваривать произошедшее тогда, и даже теперь я думаю об этом, хотя уже смирился и принял многое. Восприятие мира изменилось необратимо, теперь дереализация посещает меня иногда в самые неподходящие минуты. Смерть человека, близкого и далёкого одновременно, стала ключом, что отпер дверь в ту часть сознания, где есть только сомнения и ничего определённого. Несмотря ни на какие сюрреалистичные мысли, я все еще боюсь одного - потерять и маму. Даже представлять это почти физически трудно. Что будет с моей жизнью после этого? Самое страшное - лишиться той единственной нити, что связывается с настоящим окружающий мир, состоящий из вещей, объяснимых и однозначных.  Так боюсь сойти с ума и не выдержать эфемерности всего вокруг. Близкие дают чувство приземленности с помощью повседневных разговоров, обыденных проблем и прикосновений. Сейчас, стоя у надгробия отца, я понимаю, что потерял в тот день - связь, может и токсичную, но являющуюся частью жизни. И теперь, протягивая к нему руки, чувствую жгучий холод гранита вместо тепла тех объятий что я всегда неосознанно ждал.