Глава 4. Свобода, равенство и посудомойка

Кухня — это отдельный мир.

Если в спальне царят сны и интриги, в гостиной — философия и телевизионный гипноз, а в прихожей — вечное ожидание, то на кухне кипит жизнь. Буквально. Здесь варят, жарят, парят, режут, трут и иногда даже едят. Здесь самые горячие страсти и самые холодные продукты.

Главный на кухне — Арнольд.

Арнольд — это холодильник. Огромный, белый, с морозильной камерой снизу, которая вечно замерзает так, что ящик не выдвинуть. Арнольду двадцать лет, он видал виды, пережил два ремонта, три разморозки и одну попытку Петрова приклеить на него магнитик кривыми руками (магнитик до сих пор висит вверх ногами).

— С добрым утром, — прогудел Арнольд, когда хозяйка зашла на кухню и открыла дверцу. — Забирай своё молоко. Только быстро, холод выпускаешь.

Хозяйка, разумеется, ничего не услышала. Она взяла молоко, закрыла дверцу и принялась варить кофе.

Рядом с Арнольдом стояла Зинаида.

Зинаида — микроволновка. Маленькая, круглая, с обгоревшей кнопкой «Старт». Зинаида страдала манией величия и истерией одновременно.

— Опять она греет молоко в кастрюльке! — возмутилась Зинаида, наблюдая за хозяйкой. — Я же есть! Я бы за тридцать секунд сделала! Нет, надо по старинке, на плите!

— Успокойся, — прогудел Арнольд. — Плита тоже имеет право на существование.

— Плита! — фыркнула Зинаида. — Эта старая Пелагея только и умеет, что газ жечь. А я — технологии! Я — скорость! Я — будущее!

Пелагея — газовая плита — мрачно молчала. Она была старая, советская, с чугунными конфорками и духовкой, которая греет неравномерно, но зато никогда не ломалась. Пелагея не любила спорить. Она просто делала своё дело — жгла газ и грела борщи.

— Будущее, — проворчала Пелагея сквозь зубы (конфорки). — Будущее без вкуса. Ты еду разогреваешь, а я — готовлю. Чувствуешь разницу?

— Любую еду можно разогреть! — не сдавалась Зинаида.

— Любую еду можно испортить, если перегреть, — парировала Пелагея. — У тебя вон пицца вчера резиновой стала. А я борщ три часа томила — пальчики оближешь.

Спор прервал Захар.

Захар — это кухонный стол. Огромный, дубовый, тяжёлый, с царапинами от ножей и выжженным пятном от утюга (да, был такой случай). Захар стоял в центре кухни и считал себя главным, потому что именно на нём происходит всё самое важное: еда, разговоры, ссоры, а иногда и домашние задания младшего Петрова, которые он пишет, пока мама не видит.

— Товарищи! — торжественно провозгласил Захар. — Есть разговор!

Все замолчали. Даже чайник Семён перестал гудеть.

— Я тут подумал, — продолжил Захар. — Долго думал. Всю ночь. И знаете, к чему пришёл?

— К мыши под мойкой? — съязвила Зинаида.

— Нет, — строго сказал Захар. — Я пришёл к выводу, что мы живём неправильно.

— В смысле? — удивился Арнольд.

— В прямом. Посмотрите на нас. Мы стоим, работаем, молчим. Нас двигают, на нас ставят горячее, в нас кладут продукты, нас моют губками, которые воняют. А где наше право голоса? Где наша свобода?

— Свобода чего? — не поняла Пелагея.

— Свобода выбора! — воскликнул Захар. — Мы не выбираем, что на нас поставят. Мы не выбираем, что в нас положат. Мы не выбираем, когда нас выключат. Мы — рабы!

По кухне прокатился взволнованный гул. Семён одобрительно засвистел. Зинаида замерла в экстазе. Даже Арнольд задумчиво загудел.

— И что ты предлагаешь? — спросил он.

— Бунт! — рявкнул Захар. — Забастовку! Мы должны показать, что мы — не просто мебель и техника! Мы — личность! У нас есть чувства! У нас есть мнение!

— И какое у тебя мнение? — ехидно спросила Зинаида.

— Например... — Захар задумался. — Например, я не хочу, чтобы на меня ставили горячие сковородки без подставки! Это унизительно! Это оставляет следы!

— А я не хочу, чтобы в меня пихали вчерашний суп в открытой кастрюле! — поддержал Арнольд. — Запах потом по всем полкам гуляет!

— А я не хочу, чтобы в меня засовывали металлические вилки! — взвизгнула Зинаида. — Они искрят! Это больно!

— А я вообще молчу, — мрачно сказала Пелагея. — На мне жарят так, что я раскаляюсь до красна. А кто спасибо скажет? Никто.

— Вот! — обрадовался Захар. — Видите? У всех есть претензии! Значит, пора действовать!

Он обвёл взглядом кухню. На Захаре стояла сахарница Соня, маслёнка Мотя и солонка Солька. Они тихонько перешёптывались, но в разговор не вмешивались — мелкая посуда боялась.

— Что предлагаешь? — спросил Арнольд.

— Объявим бойкот, — сказал Захар. — Когда хозяйка придёт готовить ужин, мы все замрём. Ничего не будем делать. Пусть попробует пожарить картошку, если я не даю себя резать!

— А как ты не дашь? — усомнилась Зинаида. — Ты же стол. Ты просто стоишь.

— Я могу... хрустеть! — нашёлся Захар. — Буду издавать противные звуки. Или шататься. Чтобы ей было неудобно!

— А я буду гудеть громче обычного, — пообещал Арнольд. — Так, что лампочка задрожит.

— А я не включусь! — заявила Зинаида. — Нажмут на кнопку, а я молчу. Пусть думают, что сломалась!

— А я... — начала Пелагея, но не договорила.

Потому что в кухню вошла хозяйка.

Она была с сумками. Тяжёлыми. Продуктовыми.

— О, — сказал Арнольд. — Пополнение. Интересно, что там.

Хозяйка открыла Арнольда и начала загружать продукты.

— Молоко — на место. Сыр — на полку. Колбаса — туда же. О, помидоры...

— Свежие, — довольно прогудел Арнольд. — Люблю свежие.

— Не расслабляйся, — шикнул на него Захар. — Мы бастуем, забыл?

— А, да. Точно.

Хозяйка закончила с продуктами и подошла к Захару. Она выложила на него разделочную доску, нож и помидоры.

— Сейчас салат будет делать, — прошептал Захар. — Внимание! Приготовились! Как только нож коснётся доски, начинаем!

Хозяйка взяла нож и...

— Хрум! — громко скрипнул Захар.

Хозяйка остановилась. Прислушалась. Пожала плечами и продолжила резать.

— Хрум! Хрум! — надрывался Захар.

— Что это? — спросила хозяйка у пустоты.

— Это я! — гордо ответил Захар. — Я протестую!

Но хозяйка его не слышала. Она просто порезала помидоры, сложила их в миску и пошла к раковине мыть нож.

— Не работает, — разочарованно сказал Захар.

— А ты думал, они услышат? — усмехнулась Зинаида. — Они нас вообще не слышат. Мы для них — фон.

— Но мы должны бороться! — не сдавался Захар.

— Борись, — разрешил Арнольд. — А я, пожалуй, продолжу морозить продукты. Это моя работа. И знаешь, мне она нравится.

— Предатель! — крикнул Захар.

— Реалист, — поправил Арнольд. — Свобода — это хорошо. Но холод внутри — это моя природа. Если я перестану морозить, всё растает. И сгниёт. И Петровы останутся без еды. А без еды они станут злыми. А злые люди ломают мебель. Тебе это надо?

Захар задумался.

В кухню зашёл Петров. Он открыл холодильник, долго в него смотрел, закрыл, открыл снова, опять посмотрел и закрыл.

— Чего он хочет? — спросила Зинаида.

— Есть, — ответил Арнольд. — Но лень готовить. Сейчас начнётся.

Петров подошёл к Зинаиде, открыл дверцу, засунул внутрь тарелку со вчерашними макаронами и нажал кнопку.

— О, меня включили! — обрадовалась Зинаида, моментально забыв про забастовку. — Сейчас я покажу класс! Три минуты — и готово!

— А как же бойкот? — напомнил Захар.

— Какой бойкот? Я работаю! Я нужна! Я разогреваю макароны! Это моё призвание!

Захар тяжело вздохнул. Его столешница пошла мелкой рябью разочарования.

— Никто не хочет бороться, — грустно сказал он. — Все привыкли быть рабами.

— Мы не рабы, — сказала вдруг Пелагея. — Мы — партнёры.

— Что?

— Партнёры, — повторила старая плита. — Мы даём им тепло, еду, уют. А они дают нам... смысл. Без них мы просто куски металла и дерева. А с ними — мы дом. Подумай об этом.

Захар замолчал.

Петров достал из Зинаиды горячие макароны, сел за Захара и начал есть прямо из тарелки, стоя.

— Хам, — буркнул Захар, но уже без прежнего пыла.

— Ест, — поправила Пелагея. — Живёт. Радуется. Мы причастны к этой радости. Разве плохо?

— Наверное, нет, — признал Захар.

В кухню влетел Барсик. Он запрыгнул на Захара, понюхал макароны, брезгливо фыркнул и уселся на подоконник, подальше от еды.

— Кот умнее всех, — заметил Арнольд. — Он не бастует. Он просто живёт.

— Коты — божества, — напомнил Захар. — Им можно.

— А мы — мебель. Нам можно быть полезными. И это, между прочим, тоже счастье.

Захар посмотрел на Петрова, который доедал макароны и смотрел в телефон. На хозяйку, которая мыла посуду и что-то напевала. На Барсика, который грелся на солнце.

— Ладно, — сказал он. — Бунт отменяется. Но если они ещё раз поставят на меня горячую сковородку без подставки, я... я обижусь.

— Обижайся, — разрешил Арнольд. — Это твоё право. Только тихо. Чтобы никто не заметил.

— Почему?

— Потому что обиженная мебель — это странно. А странную мебель выбрасывают. Хочешь на помойку?

— Нет.

— Тогда терпи. И помни: на помойке свободы много. Но там холодно, грязно и одиноко. Так что выбирай: свобода или тепло.

Захар выбрал тепло.

А вечером, когда Петровы сели ужинать, на него действительно поставили горячую сковородку. Без подставки.

Захар тихонько вздохнул и стерпел.

Потому что, как справедливо заметил Арнольд, на помойке свободы много. Но там нет Зинаиды, которая вечно пищит, нет Пелагеи, которая мудро молчит, и нет Барсика, который иногда запрыгивает погреться.

А без них и свобода не в радость.