Глава 5. Исповедь дивана-книжки

Ночь.

Самое честное время суток.

Днём люди носят маски. На работе они серьёзные, в магазине — вежливые, в гостях — жизнерадостные. А ночью, когда гаснет свет и закрываются глаза, они остаются сами собой. И тогда начинается самое интересное.

Матвей не спал.

Он вообще редко спал по ночам. Днём — пожалуйста, можно вздремнуть, пока Петровы на работе. А ночью начиналась его смена.

— Эй, — тихо позвал он. — Густав, ты не спишь?

— Не сплю, — донеслось из спальни. — Фёкла храпит. Ящиком дребезжит. Не уснуть.

— А Глянец?

— Спит. Кот на нём развалился, оба дрыхнут без задних ног.

— Повезло, — вздохнул Матвей. — А у меня опять бессонница.

— Что на этот раз?

— Понедельник завтра, — мрачно сказал Матвей. — Ненавижу понедельники.

Густав понимающе скрипнул дверцей. Для метели понедельники — это день, когда люди просыпаются злыми. Они не высыпаются, они опаздывают, они пинают обувь, хлопают дверцами шкафов и со всей силы плюхаются на диваны вечером, жалуясь на жизнь.

Но у Матвея была особая причина бояться понедельников.

Он был диван-книжка.

Для тех, кто не знает: диван-книжка — это мебель с раздвоением личности. Днём ты должен быть строгим, красивым, с подушками ровно по линеечке. Ты — лицо гостиной. На тебя садятся гости, на тебе пьют чай, на тебе раскладывают журналы.

А ночью... ночью тебя раскладывают.

— Я устал быть двуличным, — пожаловался Матвей. — Днём я одно, ночью — другое. У меня кризис идентичности.

— Рассказывай, — разрешил Густав. Всё равно делать нечего.

— Ты понимаешь, — начал Матвей, — когда они меня раскладывают, я чувствую... разрыв. Буквально. Мои внутренности выезжают наружу. Мои пружины напрягаются. Моя обивка мнётся в неположенных местах. А утром меня складывают обратно, и я должен делать вид, что ничего не было.

— Звучит драматично, — заметил Густав.

— Это драма! — воскликнул Матвей, но тут же понизил голос, чтобы не разбудить людей. — Ты знаешь, каково это — быть одновременно местом для сидения и местом для спанья? Это шизофрения!

В комнате было тихо. Петровы спали. Точнее, Петров храпел так, что люстра Изабелла на потолке мелко дрожала. Хозяйка спала на Матвее, подложив руку под щёку, и тихонько посапывала.

— Смотри на неё, — кивнул Матвей на хозяйку. — Спокойная, умиротворённая. А я под ней мучаюсь.

— Чем ты мучаешься? — не понял Густав. — Ты же диван. Твоя работа — лежать под людьми.

— Не под людьми! — возмутился Матвей. — Под людьми — это когда они сидят. А когда они лежат, я превращаюсь в кровать! Это разные профессии! Понимаешь, диван и кровать — это как художник и маляр. Вроде оба краской мажут, но разница огромная!

— А какая разница для тебя?

— Для меня — колоссальная! — Матвей аж приподнялся от возбуждения. — Когда на мне сидят, я чувствую себя важным. Меня видят, меня ценят, на меня садятся гости. Я — предмет интерьера! Я — эстетика!

— А когда лежат?

— Когда лежат — я функция. Меня используют для примитивного физиологического процесса. И при этом, заметь, утром меня складывают и делают вид, что ничего не было! Как будто ночью я не существовал!

— Так и есть, — философски заметил Густав. — Ночью мебель не считается. Ночью существуют только сны.

— Вот именно! — обрадовался Матвей. — Сны! Ты знаешь, какие сны мне снятся? Вернее, не мне, а им? Я же всё слышу!

— И какие?

— Хозяйке снится, что она молодая и танцует на пляже. Она во сне улыбается. Это приятно, я даже пружины расслабляю, чтобы ей было удобнее.

— А Петрову?

— Петрову снится работа. — Матвей поморщился обивкой. — Он во сне отчёты сдаёт. Бормочет: «Антон, забери отчёт», «Подпишите здесь», «Я же говорил, что сроки горят». Иногда даже дёргается, как будто бежит. И храпит, конечно.

— Тяжёлый случай.

— Это ещё что! — оживился Матвей. — Однажды ему приснилось, что он опоздал на поезд. Так он во сне вскочил, ударился головой о мою спинку и закричал: «Стойте! Я билет брал!». Я тогда чуть не лопнул от смеха. Хорошо, что диваны смеяться не умеют — а то бы разбудил всех.

Густав тихонько заскрипел — это был его способ смеяться.

— А что тебе самому снится? — спросил он.

Матвей задумался.

— Мне? — переспросил он. — Мне снятся сны... странные. Иногда я вижу себя не диваном, а облаком. Пушистым, белым, и на мне лежат все, кому не лень, и мне не больно, потому что я облако. А иногда я вижу себя... стулом.

— Стулом? — удивился Густав.

— Да. Маленьким, жёстким, неудобным. И на мне никто не лежит, только сидят, и то недолго. И я чувствую себя лёгким и свободным. А потом просыпаюсь и понимаю: я диван. Огромный, тяжёлый, и на мне либо сидят, либо лежат, но никогда не дают побыть просто собой.

— Это грустно, — признал Густав.

— Это жизнь, — ответил Матвей. — Но знаешь, что самое странное?

— Что?

— Иногда, когда Петровы уходят и в комнате никого нет, я мечтаю, чтобы кто-нибудь пришёл и сел. Или лёг. Потому что без них я... пустой. Я просто кусок поролона и дерева. А с ними я — дом.

— Парадокс, — заметил Густав.

— Экзистенциальный, — согласился Матвей. — Я устаю от них, но без них скучаю. Я хочу побыть один, но когда я один — мне одиноко. Замкнутый круг.

— Это называется любовь, — сказал вдруг кто-то.

Матвей и Густав обернулись. Говорила Изабелла — люстра. Она висела под потолком и редко вмешивалась в разговоры, считая себя выше всей этой наземной суеты. Но иногда снисходила.

— Любовь? — переспросил Матвей.

— Конечно, — мягко зазвенела хрусталём Изабелла. — Ты мучаешься, но ты нужен. Ты страдаешь, но ты важен. Ты хочешь свободы, но без них она тебе не нужна. Это и есть любовь, мой дорогой. Тяжёлая, неудобная, но настоящая.

— А ты откуда знаешь? — спросил Матвей.

— Я вишу здесь двадцать лет, — ответила Изабелла. — Я видела всё. И ссоры, и примирения, и Новые годы, и дни рождения, и даже тот случай, когда Петров пытался повесить на меня гирлянду и чуть не убился. Я освещаю их жизнь. И я тоже без них пустая. Когда никого нет, я просто стекло и проводка. А когда они включают свет — я сияю.

— Сияние — это и есть твоя любовь? — спросил Густав.

— Именно, — качнула плафонами Изабелла. — Я дарю им свет. А Матвей дарит им отдых. Густав хранит их вещи. Зоя встречает и провожает. Мы все — части одного целого. Мы — дом. А дом без любви — просто коробка с мебелью.

В комнате повисла тишина. Только Петров храпел, да хозяйка тихонько вздыхала во сне.

— Знаешь, — вдруг сказал Матвей, — когда она сейчас вздохнула, мне показалось, что она улыбнулась. Во сне. Может, ей снится тот самый пляж?

— Может быть, — ответила Изабелла. — А может, ей снится, что она дома. В безопасности. На своём любимом диване.

Матвею вдруг стало тепло. Не физически — пружины как были холодными, так и остались. А как-то внутри, глубоко, там, где у диванов, наверное, душа.

— Ладно, — сказал он. — Понедельник так понедельник. Переживём.

— Переживём, — согласился Густав.

— А ты, — обратился Матвей к Изабелле, — ты почему не спишь?

— Я вообще не сплю, — ответила люстра. — Я свечу. Даже когда меня выключают, я помню свет. Это моя работа — помнить.

— Сложно быть люстрой?

— Сложно быть на высоте, — усмехнулась Изабелла. — Пыли много, а достать трудно. Но вид открывается отличный.

Она замолчала. Матвей прикрыл глаза (обивкой, конечно) и прислушался к себе. Хозяйка дышала ровно, её тепло разливалось по его поверхности. Где-то вдалеке, на кухне, тихонько гудел Арнольд. В прихожей Зоя ждала утра. В спальне Густав думал о вечном.

А Барсик, который спал на Глянце, вдруг проснулся, потянулся, спрыгнул на пол и запрыгнул на Матвея. Прямо в ноги хозяйке. Свернулся клубочком и замурчал.

— Ты чего? — удивился Матвей.

Барсик не ответил. Он просто мурчал, вибрируя всем телом, и эта вибрация передавалась Матвею, успокаивая его пружины.

— Коты всё понимают, — прошептал Матвей. — Они знают, когда кому-то плохо.

— Или когда просто тепло, — добавил Густав.

— Тоже вариант, — улыбнулся Матвей. — Но приятно.

За окном начало светать. Первые лучи солнца тронули шторы.

— Понедельник, — вздохнул Матвей. — Ну здравствуй.

Хозяйка пошевелилась, приоткрыла глаза, увидела кота, улыбнулась и снова закрыла. Ещё пять минут. Самых сладких.

— Смотри, — шепнула Изабелла. — Она улыбается. Не во сне уже. Наяву. Тебе.

— Мне? — переспросил Матвей.

— Тебе. Потому что ты удобный. Потому что ты тёплый. Потому что ты — её диван.

И Матвей понял, что это, наверное, и есть счастье. Быть чьим-то. Даже если по понедельникам тебя складывают и раскладывают. Даже если у тебя кризис идентичности. Даже если внутри всё болит от пружин.

Главное, чтобы утром тебе улыбались.

А остальное — философия.