Эстетика

       Я нашел эту записку в ящике рабочего стола почившего пару дней назад, когда разбирал его вещи. Текст ее показался мне очень честным, хотя и провокационным. Однако, думаю, стоит выполнить последнюю волю несчастного, потому далее прилагаю содержание тех листов.

                …

Смерть – самое великолепное что присутствует в реальности. Она вызывает самый сильный эмоциональный оклик, более мощный, чем любое расставание или проигрыш. Задыхаться от страха, раздирая грудь ногтями, кричать, пока есть силы, не получая успокоения – разве не самое интенсивное, что можно пережить? Не чувствуя боли, бить кулаками об пол, чувствовать внезапный порыв схватить нож и перерезать себе горло, чтобы затушить вечное пламя внутри, что разгорелось сильнее и даже утихнув, не потухнет никогда, пока ты есть. О, это самые неповторимые реакции, ничто не может вызвать их так же ярко, как осознание конечности существования. Можно назвать это болью, но не физической – она столь ничтожна по сравнению с ужасающей мощью этого порыва. Это действительно идеально в своей фундаментальности и инстинктивности, а, следовательно, это настоящее искусство. Когда я озвучивал такие мысли знакомым, они смотрели на меня, как на прокаженного. Жаль их, с отсутствием чувства прекрасного жизнь становится серой и ровной, просто невозможной. Никто из окружения не разделял моего мнения на счет эстетики, потому сейчас я пишу это, надеясь, что хоть в одном сердце напоследок пробужу понимание этой, возможно, немного мрачной правды.

Еще в дошкольном возрасте я любил наблюдать и разглядывать, мог часы проводить на детской площадке и смотреть на кошек, громко мяукающих и гоняющихся друг за другом, или на детей, играющих в песочнице и ругающихся из-за куличиков. Это было интересно. Это было эмоционально. И, само собой, красиво. С ребятами во дворе контакт налаживать было сложно – активные занятия мне были не по душе, да и желания держаться к ним ближе не возникало, смотреть за их развлечениями сидя на лавочке было гораздо приятнее. Одним словом, роль созерцателя мне подходила больше. Такое времяпровождение доставляло удовольствие, но было не таким ярким. Громкий смех, радостные лица и плач вызывали больше чувств, а потому были увлекательнее. Примерно в то время и начала проявляться моя неосознанная тяга к смерти. Повзрослев, анализируя то, что мне нравилось читать в детстве, я заметил связь – все любимые рассказы были довольно трагичными для неокрепшего ума. Не книги о героях, волшебстве, спасении и помощи, а те, в которых присутствовало то необратимое событие, что родители не хотели называть и объяснять. Точно помню рассказ Толстого «Корова», описания смерти буренки в нем завораживали, они вызывали какое-то тяжелое ощущение, и я, не способный оторваться, перечитывал их по несколько раз. Особенно повлиял на маленького меня один вид, замеченный однажды на дороге: раздавленная машиной кошка, плоская, как будто двумерная, темно-красная лужица под ней и органы, выдавленные из брюшной полости наружу, и только хвост ее был направлен к небу – единственная объемная часть. Я не мог сдвинуться с места, стоял и смотрел, а к горлу подступил ком, первый за малые годы жизни.

Как-то так вышло, что в начальных классах мне удалось обзавестись другом, хотя и не на долго. Это была девочка, крайне уверенная в себе и непостоянная, ее мимика была очень живой, скрывать эмоции у нее никогда не получалось, потому она мне нравилась, да и смена ее настроения вводила в ступор, что было довольно приятно. Девочка по неизвестным мне причинам оставалась рядом, хотя ей могло давно все наскучить, ведь единственным, чем мы занимались было оценивание, какие палки на что похожи, изучение жучков и проверка их на прочность посредством протыкания их сухими травинками. Как мы связались не могу вспомнить, а вот как подруга отдалилась от меня помню хорошо. Тогда после школы мы сидели во дворе, она пыталась сделать лук из веревки и еще свежей ветки с дерева и вслух рассуждала о чем-то, а я сидел рядом, но мысленно становился все дальше и дальше. И тогда неким образом мысли дошли до смерти. Моей смерти. И я не просто понял это, но и прочувствовал. В первый раз цунами раскаленного ужаса накрыло меня, отсекая от реальности. Не было сил находиться с людьми, мне срочно нужно было что-то сделать, но что не было ясно. Тогда я вскочил и без объяснений быстрым шагом двинулся домой, не слыша звонкого голоса той девочки и резко, машинально отбросив руку, задерживающую меня. В комнате, наедине с собой сдерживать разрывающий крик не было сил. Тогда не существовало ничего, кроме меня. Только я и этот невыносимый факт. После этого дня подруга уже сторонилась меня.  Интересно, как для нее выглядела эта ситуация, раз так ее шокировала.

Поиск воистину прекрасного – вот что волновало меня всю жизнь, пускай неосознанное, но это стремление присутствовало в каждом действии, в каждой мысли. Искусство должно щемить сердце, зудеть под ребрами, пускай оно причиняет боль, боль тоже чувство. Способность не просто чувствовать страх и другие эмоции, но принимать их суть и явление и есть то, что делает человека человеком. Как глупы те, кто полагается на разум, игнорируя порывы и реакции организма. Пусть эмоции лишь выброс гормонов, чистая химия, разве это не самое потрясающее, что есть в людях? Это не боль, это нечто лишенное объективного описания, абсолютно индивидуальное и единственное реальное. Так в сонном параличе видения, звуки и тактильные ощущения не реальны, а только страх, тревога и дискомфорт абсолютно, совершенно настоящие. Чувства – основа-основ. И подлинное искусство должно вызывать хоть какую-то реакцию, даже если это бешенный ужас. Я искал его, искал в природе, в людях, в небе, в науках, но нашел самое идеальное его проявление в том, к чему меня всегда тянуло. В мертвых птицах, в увядших цветах и холодных надгробных плитах.

В подростковом возрасте объектами моих наблюдений стало то, что стало бездыханным в один момент времени. Разлагающийся голубь лежащий на траве, пустые глазницы, ободранные перья рядом запачканы запекшейся кровью, и мухи, кружащие над ним. Мертвая полу лысая крыса, на местах без шерсти у которой проглядывались алые ранки, в которых копошилось что-то живое. Красно-коричнево-болотное пятно с ножками, бывшее когда-то лягушкой. Дождевые черви на тротуарах, раздавленные ботинками и слегка движущиеся из-за струек воды.  Обреченная мошка, из последних сил пытающаяся выбраться из паутины. Смотреть на это было дискомфортно, и потому оно было притягательным. Я только глядел, никогда не вмешиваясь, не помогая, но и не ухудшая положение страдальцев, если те были на грани смерти. Приходилось искать такие зрелища, ведь убивать нельзя – это крайне низко, лишать существо жизни по своему желанию, такого права никто не имеет. И потому мое свободное время было посвящено прогулкам и тщательным наблюдением за окружающей местностью.
 
Помимо созерцания было еще то, что высвобождало тревогу – чтение. Читаемые мной книги стали жестче, но и в разы приятнее. В основном это были произведения, детально описывающие гнетущие чувства, особенно мне нравились те, в которых речь шла о приговоренных к смертной казни и или смертельно больных – там эмоции были более интенсивными. Мне было плохо во время прочтения, страх накатывал, но тут как с наркотиками, словно зависимый я продолжал и мучал себя, доводя до самой крайней точки. Ночью же, перед сном были попытки дойти до состояния ужаса с помощью мыслей и представления собственной смерти. Лежа в темноте на кровати я чувствовал, как приближаюсь к тому же ощущению, что охватило меня тогда в компании первой подруги. В любой момент можно было прекратить, отвлечься на что-то другое, но мне это было не нужно. Только когда нахождение в собственном теле начинало казаться пыткой, я бежал к раковине и умывал лицо ледяной водой, возвращаясь в реальность. После этого внутри было легкое беспокойство вместо ровного нейтрального фона, казавшегося невыносимо пустым.

Когда мне было около четырнадцати произошел случай, определивший мою дальнейшую жизнь. Из окна одного из домов, расположенных на пути к школе, выпрыгнул человек. Я как раз возвращался после занятий, и застал результат этого происшествия. Скорой еще не было, только толпа стояла и смотрела на что-то, конечно, пройти мимо не получилось, слишком уж интересно было, что же там. На асфальте лежал мужчина, застывший в странном положении – шея согнута под неестественным углом, череп будто вогнут, волосы слиплись из-за крови, а из носа текла багровая слизь-жидкость, само тело было повернуто наполовину. Подойдя довольно близко и пробившись в первый ряд, я увидел его глаза. Они были открыты и выпучены, а широкие зрачки, казалось, смотрели прямо на меня. Сгусток тошноты подступил ко рту, а виски запульсировали, чувство мягкости появилось в ногах. Биения сердца ощущались в каждом участке тела, словно таймер бомбы, и ждать взрыва я не стал, просто развернулся и пошел домой, полный новых ощущений и мыслей. Отойти от увиденного получилось, но тот пустой, пронизывающий взгляд еще долго был ключом к моему темному, болезненному удовольствию.

Поиск новых бурных эмоций был сложен, после того дня стало ясно, что мертвые животные не идут ни в какое сравнение с трупами людей. Это великолепие совершенно иного рода, по понятным причинам оно вызывает самую мощную реакцию, это ведь такие же мыслящие существа, как я, а их состояние слишком похоже на то, что когда-то будет со мной. Личности со своими мечтами, целями и позициями, только затухшие навсегда, в скором времени поглощённые землей. Но найти мертвого человека не так просто, как крысу или птицу, и потому приходилось довольствоваться воспоминаниями. Пришло осознание, что есть те, чья жизнь плотно связана с созерцанием трупов – патологоанатомы. Решение было принято. Целью стало приобретение этой профессии, а медицина и учебники по патофизиологии встали наравне с сеансами ночного ужаса.

Тема смерти в обществе почти так же табуирована, как все то, что связано с репродукцией. Пусть в мире много фильмов о маньяках, о садистах и о физических страданиях, но почему-то факта личной, собственной смерти все избегают. Большинство людей думает о смерти крайне редко, а уж пытаются прочувствовать это лишь единицы. Они бегут от осознания конечности бытия, часто даже неосознанно, просто мозг вытесняет травмирующие мысли. Это безумно печально, ведь те, кто живет в своем уютном мирке с иллюзией бессмертия могут быть сломлены в одно мгновение прямым столкновением с бесстрастной реальностью. Детям никогда не говорят о смерти, пытаясь не ранить их, даже при взрослении никто не объясняет им, что они умрут, понимание приходит само, и с ним они остаются один на один. Это пугает, отталкивает и приходится прятать его далеко в подсознание, чтобы функционировать спокойно. Люди боятся потерять работу, быть нелюбимыми, боятся пауков, змей, высоты и замкнутых пространств, но в сути своей все, все это просто замаскированный страх смерти – он лежит в основе всего, от него идут все ветви древа жизни. Не умирающий человек лишается своего фундамента, и человеком его назвать будет уже нельзя. Без смерти нет жизни, лишь пустая бездушная оболочка. Осознание, что в один день ты просто не проснешься, работает как толчок, как отрезвляющая пощечина, давая повод делать все то, на что не решился бы и не жалеть. Так пусть же человечество прекратит уходить от этой истины, наконец посмотрит на нее прямо и перестанет молчать.

Почти каждый день, вот уже на протяжении нескольких лет, я наблюдаю человеческие такни, органы и трупы. Приходилось видеть и те картины, что вызывают у многих рвотный рефлекс. К сожалению, к виду тел в разных состояниях вышло привыкнуть, а более тяжелые и ужасные случаи попадают к судмедэкспертам, изучение же тканей и другая базовая работа не так животрепещуща. Эмоции стали вызывать уже только больные с злокачественными опухолями, с которыми мне иногда приходилось встречаться. Их обреченный и потерянный вид провоцирует отклик, даже ели не хочешь этого. Однажды, около года назад, мой коллега онколог, с которым мы иногда общались – веселый мужчина, который просто не может без разговоров, даже если собеседник такой, как я – обследовал девушку с первично диагностированной глиобластомой и рассказывал мне о ней. Несчастной было всего около двадцати, а по прогнозам жить ей оставалось не так долго –  с такой опухолью, как у нее обычно умирают через года два. После начала ремиссии, по его словам, она была полна жизненных сил, которые ей дало осознание мимолетности этого состояния, собиралась полностью посвятить себя рисованию и стать более искренней с родными. Это озарило меня, ставшего терять в то время трепет при виде трупов.

Погоня за прекрасным и ярким привела меня в ту точку, в которой я нахожусь сейчас. Я понял, что чтобы наполнить существование насыщенными эмоциями, сделать его наиболее интенсивным и идеальным, нужно просто проговорить себя к смерти. Нужен срок, конечный конкретный срок, который отведен на жизнь. Дата, которая станет последней. Тогда, ощущая экзистенциальную тревогу на постоянной основе наконец все, каждое мгновение станет дышать, любая вещь в мире будет видеться неповторимой, внутренняя красота их откроется для меня. Настоящая ценность мира будет понятна. И я положил, что 28 ноября 20ХХ года, в возрасте 34 лет мне нужно умереть.

Пришлось отказаться от привычки входить в состояние ужаса перед сном, чтобы тот последний момент был самым впечатляющим и прекрасным. Только тогда я, в состоянии исступления, не стану сопротивляться желанию свести счеты с жизнью, и это будет самый ослепляющий и мощный аккорд в моем существовании. Идеальное окончание. Настоящее произведение искусства. Когда дата была четко определена, а намерения стали твердыми, все действительно изменилось. Я стал больше времени проводить на природе, на улицах, рассматривая живых людей. В глаза стали бросаться одежда прохожих, их выражения лиц, глаза, даже мелкие родинки и прыщики. Правда, мой пристальный взгляд похоже настораживал некоторых, возможно я выглядел как маньяк в те минуты, но это не имело значения, важна была лишь красота. Она была везде, в каждом дуновении ветра, в каждом камне, в каждой складке рубашки. Несовершенства виделись неповторимыми, как трупные пятна, а человеческие реакции интересными не менее, чем страх перед небытием. Все в мире оказалось невообразимо ярким и захватывающим дух под призмой ограниченности времени, и это дало свободу и новый эмоциональный фон, более отличный от нулевого, чем когда-либо.

О нет, смерть не стала быть менее привлекательной и совершенной, просто она обрела новую функцию, динамичную помимо привычной статичной. Все еще это главное, что делает мою жизнь той, которой она есть, просто теперь еще подталкивая к видению эстетической сущности всего окружающего. Сейчас все, что я написал, выражает мое безграничное восхищение конечностью сущего как самым мощным катализатором. Лишь хочется сказать, что людям стоит помнить, что жизнь конечна, думать об этом, когда хочется отказаться от желаемого. Не стоит воспринимать это с пустым страхом, стоит давать волю чувствам и подпитываться осознанием иногда, а не прятать его в глубине. Сделать смерть двигателем, а не устрашающей машиной, вот чего я хочу.

Теперь осталось меньше дня до намеченной даты, а потому этот манифест заканчивается. Все, что хотел, я сказал. Это мой выбор, мой путь, моя форма прекрасного. Во мне нет ни капли сожалений, все было сделано. Не знаю, какой именно будет моя смерть, но она будет вершиной всего, что было со мной за все годы. Вспорю вены стеклом, перережу глотку кухонным ножом, повешусь ли – все одно, все это звонкое завершение, поэтичнее всей жизни. Лишь если выброшусь с балкона, надеюсь, что вид моего трупа пробудит в чье-то сердце тот же болезненный огонь, что проснулся когда-то во мне.