Глава 6. Тайная жизнь пыли под кроватью

Спальня — самое интимное место в квартире.

Здесь люди спят. Здесь они видят сны. Здесь они иногда разговаривают во сне и выдают такие секреты, что даже Густав, видавший виды шкаф, краснеет своей ламинацией и делает вид, что занят пересчётом плечиков. Здесь они просыпаются утром — злые и невыспавшиеся, и здесь же засыпают вечером — уставшие и счастливые, если повезёт. А если не повезло — просто уставшие.

Но главная в спальне — Августа.

Августа — это кровать. Огромная, двуспальная, с никелированными спинками и матрасом, который продавился ровно в тех местах, где спят Петровы. За двадцать лет там образовались две идеальные впадины: левая — хозяйкина, правая — Петрова. Иногда, когда Петров в командировке, хозяйка спит строго посередине, и Августа переживает экзистенциальный кризис — она не понимает, для кого теперь продавливаться. Августа стоит у окна и считает себя королевой спальни. И она права: кто ещё может похвастаться тем, что на нём проводят треть жизни? Диван? Пожалуйста, диван — это для телевизора и случайных гостей. А кровать — это серьёзно.

— С добрым утром, — проскрипела Фёкла, стоящая справа от Августы. Она, как всегда, была не в духе. — Выспалась?

— А я вообще не сплю, — гордо ответила Августа. — Я — кровать. Моё дело — лежать, а не спать. Спать — это для людей. Для меня сон — это профдеформация.

— Ну да, ну да, — проворчала Фёкла. — А я вот сплю. И видишь, к чему это привело? Ящик заедает, ножка шатается, и будильник на мне стоит такой тяжёлый, что я скоро рухну и унесу с собой чью-то жизнь. Надеюсь, Петрова. Он хотя бы помрёт быстро, а не будет мучиться.

— Не рухнешь, — успокоила Августа. — Ты — тумбочка. Твоё дело — стоять и терпеть. У тебя даже в названии это заложено: тумбочка — от слова «терпеть». Я филолог, я знаю.

— Спасибо, утешила, — обиделась Фёкла. — Буду знать, что моя жизнь — это сплошное терпение и никакой радости.

Они замолчали. Петровы уже ушли на работу, и в спальне было тихо. Только пыль медленно кружилась в солнечных лучах, танцуя свой бесконечный вальс, да Барсик дрых на Августе, развалившись прямо на подушке Петрова и даже не думая извиняться.

— Смотри на него, — кивнула Августа на кота. — Лежит, как барин. Мордой вперёд, лапы врозь, усы торчат. Храпит, между прочим. Как маленький трактор. А ведь даже не знает, сколько тайн хранит эта кровать. Ему бы только дрыхнуть да сметану жрать.

— Каких тайн? — оживилась Фёкла. Она обожала сплетни. Для неё сплетни были единственным развлечением в жизни, если не считать будильника, который звонил всегда не вовремя и портил всё настроение.

— А ты загляни под меня, — предложила Августа. — Давно заглядывала? Месяц? Год? Десять лет? Или с момента покупки?

Фёкла попыталась наклониться, но у неё заскрипела ножка.

— Не могу, — пожаловалась она. — Развалюсь. У меня остеопороз, между прочим. ДСП сыпется. Я не наклонная тумбочка, я стоячая.

— Тогда слушай, — торжественно сказала Августа. — Подо мной — целый мир. Археологический слой, можно сказать. Как Троя, только в носках и пыли.

— О, Троя! — оживилась Фёкла. — Я слышала, там Елену украли. У нас тоже иногда вещи пропадают. Вон, пульт полгода искали.

— Вот именно. Самый нижний слой — это пыль. Ей лет десять, не меньше. Там уже экосистема своя: клещи, бактерии, споры грибка. Они там свадьбы играют, детей рожают, пенсию получают. Я их иногда слышу по ночам — пищат, спорят, кто главный в этом микромире. Демократия, понимаешь.

— Кошмар, — поёжилась Фёкла. — А я думала, у меня в ящике бардак, а там целая цивилизация.

— Над пылью — слой носков. — Августа понизила голос до театрального шёпота. — Петров любит носки под кровать скидывать. Говорит, что кот утащил, а сам ногой пихает, когда никто не видит. Я всё вижу. Я кровать, у меня обзор хороший. Он ещё оглядывается так хитро, будто за ним спецслужбы следят.

— Знаю, — кивнула Фёкла. — Я тоже видела. Думает, что никто не замечает. А мы всё замечаем. Мы — мебель, мы молчим, но мы помним.

— Дальше идёт слой книг. — Августа сделала многозначительную паузу. — Хозяйка читает перед сном, а потом роняет книгу на пол и ленится поднять. Лень — двигатель прогресса, говорят. Так там уже три книги лежат. Одна про любовь, две про психологию. Хочет себя понять, видимо.

— А получается?

— Не знаю, — вздохнула Августа. — Судя по тому, как она пинает эти книги ногами по утрам и матерится сквозь зубы, не очень. Психология учит принимать себя, а пинание книг говорит об обратном. Себя-то она принимает, а вот книги — нет.

— А что ещё? — Фёкла прямо тряслась от любопытства. Её ящик даже приоткрылся сам собой от волнения.

— Ещё тапки. — Августа выдержала паузу. — Один тапок Петрова, второй хозяйкин. Они там уже месяц живут. Думаю, скоро поженятся. У них там любовь, понимаешь? Лежат рядышком, греются друг о друга. Петровский тапок — левый, большой, стоптанный, с дыркой на пятке. Хозяйкин — правый, с помпончиком, ещё ничего. Красивая пара. Я за них рада.

— О, романтика, — вздохнула Фёкла. — А у меня в ящике только мёртвые наушники. Никакой любви.

— И телефонная зарядка, которая никому не подходит, — продолжила Августа, переходя на скорбный тон. — От старого телефона, который выбросили три года назад. Лежит, бедная, никому не нужная. Всё ждёт, что вернётся её хозяин. Но хозяин давно на свалке, в компании с разбитым экраном и севшей батарейкой. Иногда я слышу, как она плачет по ночам. Тихо так, еле слышно.

— Трагедия, — согласилась Фёкла. — Прямо Шекспир.

— И пульт, — Августа сделала театральную паузу. — От телевизора. Тот самый, который искали всей семьёй полгода назад. Помнишь?

Фёкла аж подпрыгнула на своих больных ножках.

— Ого! — ахнула она. — Так вот он где! А я помню этот день! Петров обыскал всю квартиру! Зою в прихожей перетряхнул, Матвея поднял, заглядывал под него, Арнольда открывал, хотя откуда пульту в холодильнике взяться? Хозяйка кричала, что это он виноват, Петров кричал, что она забирает, а дети плакали, потому что мультики не могли посмотреть. А пульт всё это время лежал под тобой и, наверное, смеялся.

— Не смеялся, — поправила Августа. — Грустил. Думал, что его разлюбили. Представляешь, лежишь ты такой, никого не трогаешь, и вдруг — бац! — и ты больше не нужен. Тебя заменили новым, блестящим, с кнопками, которые даже нажимать не надо — они сами нажимаются. А ты лежишь в пыли и никому не нужен.

— А его и разлюбили, — подтвердила Фёкла. — Новый купили. Тоже, кстати, скоро под кровать закатится. Я в этом уверена. У них это семейное — терять пульты.

— Люди вообще странные, — философски заметила Августа. — Теряют вещи и не ищут по-настоящему. Пошарят немного, покричат, обвинят друг друга и купят новое. А старое лежит где-нибудь под кроватью и ждёт, когда его найдут. Я знаешь сколько всего подо мной лежит?

— Сколько?

— Сто пятьдесят семь предметов, — торжественно сказала Августа. — Я считала. Там есть монетка 2010 года, ещё с той жизнью, когда на неё можно было купить буханку хлеба, а не половинку. Там сломанная серёжка, которую хозяйка искала неделю, а потом забыла. Там фантик от конфеты, которой Петров объелся на Новый год и потом живот болел так, что «Скорая» приезжала. Помнишь?

— Ещё бы! — хохотнула Фёкла. — Врач сказал: «Меньше жрать надо», а Петров обиделся и сказал, что у него аллергия на мандарины. А мы-то знаем правду.

— И оливка, — загадочно добавила Августа. — Засохшая. Как мумия. Лежит там уже лет пять.

— Оливка? — удивилась Фёкла. — Как оливка туда попала?

— Была вечеринка, — Августа мечтательно прикрыла спинкой. — Петровы отмечали годовщину. Ели салаты, пили вино, танцевали. Я тогда была молодая, никель блестел, пружины пели. А потом оливка упала со стола — я видела, как она летела, такая зелёная, красивая, — закатилась под меня, и всё. Лежит теперь, мумифицируется. Станет когда-нибудь артефактом.

— Каким ещё артефактом?

— Ну, когда квартиру через сто лет раскапывать будут, найдут оливку и скажут: «О, люди двадцать первого века ели оливки. Значит, были не совсем дикими. А ещё они носили носки и теряли пульты. Высокоразвитая цивилизация». Представляешь, оливка станет экспонатом в музее.

Фёкла захихикала так, что у неё ящик загремел.

— А что в моём ящике, ты знаешь? — спросила она. — Там тоже сокровища. Не хуже твоих.

— Рассказывай, — разрешила Августа. — Люблю археологию. Особенно чужую.

— Ну, во-первых, старые чеки. — Фёкла приняла позу лектора. — Много. Очень много. Целая коллекция. Самый старый — из магазина «Продукты» за две тысячи пятый год. Петров тогда купил тушёнку, хлеб и спички. Цены смешные. Я иногда смотрю на этот чек и думаю: «Куда катится мир?» Тогда тушёнка стоила как сейчас полкило сыра. Инфляция, мать её.

— Инфляция — страшная сила, — согласилась Августа. — Я помню, когда матрас мой покупали, он стоил как полквартиры. Теперь за эти деньги только подушку купишь. И то не самую лучшую.

— Во-вторых, нерабочие наушники, — продолжала Фёкла. — Три пары. Петров их всё время ломает. Кладёт в карман, садится, и они ломаются. Хрусть — и нет звука. А выкинуть жалко. Так и лежат, мёртвые. Лежат и молчат. В прямом смысле.

— Мёртвые наушники — это грустно, — согласилась Августа. — Они же музыку любили. При жизни.

— В-третьих, блокнот с рецептами, — Фёкла понизила голос до шёпота. — Хозяйкин. Там написано, как готовить борщ, как печь пирожки, как солить огурцы. Почерк красивый, с завитушками. Но она никогда по нему не готовит. Всё равно по памяти делает, на глаз, щепотками. «Добавим немножко этого, немножко того». А блокнот лежит, как памятник.

— Памятник несбывшимся надеждам, — поправила Августа. — Или просто хорошим намерениям. Дорога в ад, знаешь ли, ими вымощена. И рецептами заодно.

— И презервативы, — выпалила Фёкла.

— Что?! — опешила Августа. У неё даже пружины звякнули, а никель помутнел от удивления.

— Ну, презервативы, — невозмутимо повторила Фёкла. — Пачка. Просроченная. Ещё с тех времён, когда Петровы только поженились и думали, что будут предохраняться. Лежали, лежали, а потом родили Петрова-младшего, и пачка так и осталась. Теперь лежит, напоминает о бурной молодости. И о том, что планы и реальность — разные вещи.

Августа засмеялась. Никелированные спинки зазвенели, матрас затрясся, Барсик на подушке недовольно дёрнул ухом, но не проснулся — только перевернулся на другой бок и захрапел громче.

— Ну ты даёшь, — сказала она, отсмеявшись. — Вот это тайны. А я думала, что подо мной интересно, а у тебя в ящике — целая жизнь. Со всеми её радостями и разочарованиями. И средствами контрацепции.

— Вся жизнь в ящике, — грустно сказала Фёкла. — Знаешь, иногда я открываюсь, смотрю на всё это добро и думаю: а что останется после нас? Вот выбросят меня на помойку, высыпят всё это... и что увидят люди? Чеки, наушники, блокнот и презервативы. И подумают: странные были люди. То тушёнку покупали, то предохранялись, то рецепты писали. Какая-то шизофрения.

— Нормальные, — утешила Августа. — Живые. У всех такой ящик. У кого-то больше секретов, у кого-то меньше, но у всех есть. Это называется — человечность. Беспорядочная, немного нелепая, но настоящая.

В комнату залетел солнечный зайчик. Он прыгнул на Августу, потом на Фёклу, потом на пол и исчез под кроватью.

— Смотри, — сказала Августа. — Солнце тоже хочет посмотреть, что там. Любопытное оно, солнце. Всё ему надо знать. Светило бы себе, а оно лезет куда не надо.

— Пусть смотрит, — разрешила Фёкла. — Ему не жалко. Оно вон какое большое, а интересуется всякой мелочью. Демократичное светило.

Под кроватью было темно и пыльно. Но в этой темноте жила своя жизнь. Пылинки танцевали в луче света, забытые носки вздыхали в одиночестве, а засохшая оливка мечтала, что когда-нибудь её найдут и съедят. Но это вряд ли. Оливки — они такие: упали — и пропали.

В спальню вошёл Барсик. Он сладко потянулся, зевнул, показав розовый язык и острые зубы, и вдруг нырнул под Августу.

— О, гость! — оживилась Августа. — Что там, Барсик? Рассказывай. Как тебе мои археологические слои? Есть что-нибудь интересное?

Барсик ничего не рассказал. Он просто обнюхал все углы, потрогал лапой засохшую оливку, брезгливо фыркнул (оливка пахла древностью) и вышел обратно, даже не оглянувшись.

— Не понравилось, — констатировала Фёкла.

— Коты не любят пыль, — объяснила Августа. — Они чистоплотные. У них это профессиональное. А там у меня, сама понимаешь, не пятизвёздочный отель. Скорее, хостел для пылевых клещей с очень низким рейтингом.

— А чего ты не убираешься? У тебя же есть хозяйка. Могла бы попросить.

— Я — кровать, — гордо сказала Августа. — Моё дело — лежать. Монументально и величественно. Убираться — это дело людей. Но люди под кровать не заглядывают. У них есть великий философский принцип: если не вижу, значит, этого не существует. Очень удобно для жизни, но плохо для гигиены.

— Удобный принцип, — позавидовала Фёкла. — Надо и мне так попробовать. Если я не вижу, что у меня ящик заедает, значит, он не заедает? Если я не вижу мёртвые наушники, значит, их нет?

— Работает, — согласилась Августа. — Вот если бы я, например, жаловалась, что подо мной грязно, меня бы никто не услышал. А если бы услышали — испугались бы и вызвали психиатра. Или экзорциста. Так что я молчу и терплю. Молчание — золото, а в нашем случае — ещё и чистый никель.

— Терпение — наша главная добродетель, — вздохнула Фёкла. — И единственная. И, судя по всему, бесконечная.

За окном проехала машина. Августа проводила её взглядом.

— Знаешь, — вдруг сказала она, — иногда ночью, когда Петровы спят и храпят на разные голоса (Петров — басом, хозяйка — дискантом, дуэт у них, между прочим, слаженный), я слышу, как шепчутся вещи подо мной.

— Шепчутся? — удивилась Фёкла. — О чём? О политике? О погоде?

— О жизни, конечно. Носки жалуются, что их не носят, что они никому не нужны, что молодость прошла, а пятки уже не те. Книги спорят, кто интереснее: любовный роман утверждает, что он про чувства, а психология — что он про смысл жизни. Пульт плачет, что его заменили на новый, что у нового кнопки мягче и батарейки свежее. А монетка мечтает, чтобы её потратили на мороженое. Каждую ночь одно и то же. Сериал прямо.

— И что ты им говоришь?

— А что я скажу? — усмехнулась Августа. — Я — кровать. Я просто лежу. Но иногда, когда никто не слышит, я им говорю: «Терпите, братья. Всё когда-нибудь заканчивается. И ваше лежание подо мной тоже когда-нибудь закончится. Либо вас найдут, либо квартиру продадут, либо дом снесут, либо наступит апокалипсис и всё сгорит в ядерном пламени. Но пока вы здесь — вы часть истории. Часть великой летописи семьи Петровых».

— Хорошие слова, — одобрила Фёкла. — Вдохновляющие. Почти как у древних философов.

— Плохие, — возразила Августа. — Потому что неправда. Ничего не заканчивается. Всё остаётся. Просто превращается в пыль. И эта пыль лежит подо мной ещё сто лет. И никто её никогда не уберёт. Потому что люди боятся заглядывать под кровати. Там слишком много правды. И пыли.

Фёкла задумалась. Её ящик тихонько поскрипывал.

— Грустно ты как-то закончила, — сказала она.

— Реалистично, — поправила Августа. — Я кровать. Я вижу жизнь в разрезе. И знаешь, что я поняла за двадцать лет?

— Что?

— Что счастье — это быть найденным, — торжественно сказала Августа. — Даже если ты просто носок. Даже если ты просто засохшая оливка. Даже если ты пульт, который никто не искал по-настоящему. Главное — чтобы кто-то вспомнил, что ты существуешь. Чтобы чья-то рука протянулась в темноту, нащупала тебя и сказала: «А вот ты где!»

— Красиво, — вздохнула Фёкла.

— Это не красиво, это по-настоящему. Мы все хотим, чтобы нас нашли. Даже мы, мебель. Особенно мы. Потому что мы молчим и не можем позвать.

В этот момент дверь спальни открылась. Вошла хозяйка. Она что-то искала. Заглянула в Густава, перебрав вешалки, заглянула в Фёклу, перерыв чеки и наушники, заглянула под подушки... и вдруг наклонилась и заглянула под Августу.

— О! — сказала она и вытащила пульт. — А вот ты где, родимый! А мы тебя полгода ищем!

Она улыбнулась, вытерла пыль с пульта, поцеловала его (представляете? поцеловала пульт!) и унесла в гостиную.

— Ну вот, — улыбнулась Августа. — Сбылась мечта идиота. Пульт нашли. Он теперь счастлив. Будет снова работать, нажиматься, переключать каналы. Дожить бы до такого.

— А оливка? — спросила Фёкла. — Она тоже хочет быть найденной. И съеденной.

— Оливка пока подождёт, — ответила Августа. — Всему своё время. Может, через сто лет археологи найдут. Или тараканы съедят. Как повезёт. Оливки не выбирают.

Под кроватью стало тихо. Только пыль продолжала кружиться в солнечном луче, да носки вздыхали с надеждой: может, и их когда-нибудь найдут. Может, завтра. Или послезавтра. Или через год. Главное — верить. И не терять форму.

А Августа смотрела на солнечный свет и думала о том, что быть кроватью — это не просто лежать. Это быть свидетелем. Хранителем тайн. Молчаливым летописцем человеческой жизни. И немножко психотерапевтом для тех, кто потерялся под тобой.

И это, наверное, почётно.

Даже если в тебя никто никогда не заглядывает.

Особенно если не заглядывает. Потому что если заглянут — увидят такой бардак, что инфаркт гарантирован. А кровать с инфарктом — это уже не кровать, а мебель с проблемами.