Зеркало Саломеи

Рассказ о том, чего не было, но могло бы быть

Говорят, что у каждого пророка есть своя Саломея. Не женщина — нет. Состояние. Час перед рассветом, когда душа требует невозможного и готова платить любую цену.
Старый раввин Нахум рассказывал эту историю иначе. Он говорил: всё, что происходит под луной — уже однажды происходило. Луна все видела. Вот почему она такая бледная.

Была девушка. Звали её Мариам, но это неважно — имена в таких историях лишь условность, одежда, которую снимают при входе.
Она выросла в доме, где говорили о Боге так, как говорят о соседе: часто, привычно и без страха. Отец её был книжником — из тех, кто знает всё о священном и не чувствует ничего. Мать умерла рано. Может, поэтому в Мариам жило нечто незащищённое, острое, как осколок, — она хотела не просто быть любимой. Она хотела быть увиденной.
В городе объявился голос.
Не человек — именно голос. Так бывает с теми, кто говорит правду: сами они исчезают за своими словами, превращаются в чистый инструмент. Звали его Элиягу. Он пришёл из пустыни — оттуда, где нет ничего лишнего, и потому мысль становится твёрдой, как кремень.
Элиягу говорил о конце всего привычного. Говорил спокойно, почти скучно — именно так говорят о том, что неизбежно. Толпа его не понимала, но чувствовала: этот человек стоит по другую сторону какой-то черты. Туда не перешагнуть.
Мариам услышала его однажды — случайно, на площади, когда покупала шафран.
И вот в чём странность желания: оно не выбирает объект по логике. Оно выбирает по контрасту. Мариам жила в мире, где всё было тёплым, мягким, понятным. Элиягу был другим — холодным, как колодезная вода, отдельным, как звезда. Он один не смотрел на неё так, как смотрели все остальные. Он вообще не смотрел.
И это стало невыносимым.

Раввин Нахум, когда рассказывал эту историю, всегда делал паузу здесь.
— Вы понимаете? — говорил он. — Это не любовь к человеку. Это любовь к тому, что не отвечает. К зеркалу, которое отражает тебя неверно — или вообще не отражает. Человек, которого не интересуешь ты сам, начинает казаться тебе хранителем какой-то тайны о тебе же. Будто он знает о тебе нечто, чего ты сам не знаешь.
— И знает? — спрашивал кто-нибудь из слушателей.
— Нет, — отвечал Нахум. — Он просто занят другим.

Мариам попыталась заговорить с ним. Один раз — в переулке у водоноса.
Элиягу выслушал её молча. Потом сказал — не грубо, а еще хуже — рассеянно:
— Ты красива. Но красота — это то, что мешает видеть. Твоё лицо закрывает тебя от меня, как маска.
Она не поняла тогда. Подумала — отказ. Ушла с горящими щеками.
Но слова остались.
Твоё лицо закрывает тебя от меня.
Ночью она лежала и думала: что же тогда за маской? Кто она — без лица, без имени, без шафрана и тёплого дома? Элиягу случайно сказал ей то, чего не говорил никто: что она — не только то, что видно. Что внутри есть ещё что-то. Неназванное.
Это можно было бы назвать откровением.
Но она назвала это обидой.

Вот в чём трагедия такого рода желания: оно мистифицирует источник. Мариам убедила себя, что хочет Элиягу — его присутствия, его взгляда, его голоса, обращённого к ней. Но она хотела на самом деле того, что он в ней на секунду разбудил: ощущения собственной глубины.
Она искала себя в нём. А он был занят Богом.
Классическое столкновение: тот, кто устремлён к горизонту, и тот, кто хочет, чтобы устремились к нему.

У греков была история о Нарциссе. Все помнят её неправильно. Думают — о самовлюблённости. Но Нарцисс не любил себя. Он впервые увидел себя — и не смог оторваться, потому что никогда раньше не был отражён. Нимфа Эхо, которую он отверг, умела только повторять чужие слова. Она не могла сказать ему ничего своего. И он прошёл мимо неё — потому что в ней не было ответа, только эхо.
Мариам была Нарциссом. Элиягу — водой, в которой она увидела что-то неожиданное.
Только вода не обязана быть зеркалом.

История закончилась тихо. Не было никакого блюда и никакой головы. Это ведь рассказ раввина Нахума, а он не любил крови — говорил, что кровь в историях всегда означает, что рассказчик не нашёл другого выхода.
Элиягу ушёл из города. Просто ушёл — так же, как пришёл. Перед рассветом. Говорят, его видели у северных ворот с одним узлом за плечами.
Мариам долго стояла у окна в то утро.
Потом взяла чистый свиток — отец держал их для записей — и начала писать. Не о нём. О том, что он в ней задел. О том неназванном, что живёт внутри и не имеет лица. О пустоте, которая не пустая, а наполненная чем-то, у чего нет ещё слова.
Раввин Нахум говорил, что она писала долго. Несколько лет. Стала известна — но уже в другом городе, под другим именем. Её тексты читали вслух на закате.
Никто не знал, что они начались с отвергнутого желания.
Или знали — и потому так хорошо понимали.

Вот что думал Нахум об этой истории:
Желание невозможного — не болезнь и не слабость. Это способ души указать на то, чего ей не хватает. Проблема не в самом желании, а в том, куда мы его направляем. Мариам направила его на человека, который был лишь поводом. Человек ушёл. Повод исчез. Но то, что было разбужено — осталось.
Большинство людей в такой ситуации ждут другого человека. Ждут всю жизнь — нового Элиягу, который наконец посмотрит и увидит. И снова — не видит. Или видит — но уже не кажется холодным и далёким, и значит, теряет магию.
Мариам сделала иначе. Она вошла внутрь.
Это и есть — если угодно — единственная победа над Саломеей в себе. Не убить Иоханаана. Не добиться его взгляда. А понять, что взгляд, которого ты ждёшь снаружи, нужно сначала направить внутрь.

Луна над этим городом была такой же, как всегда.
Бледной и далёкой.
Нахум заканчивал рассказ всегда одинаково:
— Луна не виновата в том, что на неё смотрят и сходят с ума. Она просто светит. Как может. Отражённым светом.
Кто-то в темноте спрашивал:
— А Элиягу — он знал, что сделал с ней?
Нахум пожимал плечами.
— Те, кто занят настоящим, редко замечают, что становятся зеркалом для других. В этом их невиновность. И в этом же — их невольная жестокость.
Он погасил свечу.
История заканчивалась там, где начинается темнота, внутри которой — если не спать и не закрывать глаза — можно наконец увидеть своё настоящее лицо.
Не то, что видят другие.
Своё.