Допустимая погрешность глава 17

17
 
К этому всё и шло. Дмитрий предложил Лене вместе встретить Новый год и потом ещё провести несколько дней в загородном парк-отеле, рекламный буклет которого компания его дяди оформляла не так давно. Когда Дима был там на фотосъёмке, он отметил для себя, что это место как нельзя лучше подходит для романтического уединения, поэтому и задумал сейчас отвезти туда Лену.
Но об этом парк-отеле неожиданно для Димы заговорил и Вячеслав Дмитриевич, намереваясь поехать туда с Женей и даже успел снять там апартаменты. Узнав дядины планы, Дима подумал, что его задумка в этом случае будет ошеломляюще провалена, ведь понятно было, что Лена не согласится на поездку с перспективой провести время даже в компании подруги, а что уж говорить о Вячеславе Дмитриевиче.
Она всё ещё не решалась раскрыть их с Димой отношения, боясь осуждения, и он никак не мог повлиять на её страхи. Как она объяснила сестре своё предстоящее отсутствие, он не знал, но понимал, что правды Лена ей точно не сказала.
Дядя в конце концов передумал, вернее, его заставила передумать его девушка Женя. И даже не совсем заставила, а просто решила покапризничать. Женя не хотела отмечать праздник за городом.  Её совсем не привлекали катание на санках и прогулки в расписных санях, запряжённых тройкой лошадей, красивый пейзажный фон, а точнее – замерший в зимнем сне парк и раскинувшиеся вокруг просторы с искрящимся на солнце снегом – всё это она почерпнула из буклета, который увидела, когда была дома у Шарова.
Женя была урбанисткой до мозга костей и терпеть не могла всякие выезды на природу, находя в этом существенные неудобства: зимой это были морозы и метели, а летом – жара и насекомые. В городе она этого почти не замечала из-за передвижения в комфортабельном автомобиле, центрального отопления или кондиционеров, а на природе всё это в полной мере сводило её с ума. Они и с Еленой не раз дискутировали по этому поводу, так и оставшись при своих разнящихся мнениях о территориальных приятностях. 
К тому же Женя купила сногсшибательное вечернее платье для новогодней ночи, связывая с ней большие надежды и не желала упускать шанс продемонстрировать Вячеславу себя во всей красе.
- Если ты так желаешь, то пожалуйста, давай поедем, но там не зови меня прогуляться, покататься на чём-нибудь или на ком-нибудь или ещё на какие-то местные развлечения, знай – лошадей я попросту боюсь и не подойду к ним близко, а кататься на санках с горы…  у меня для подобных случаев в гардеробе даже не предусмотрено ни одной позиции! – заявила она мужчине, который всё ещё хотел ей угодить.
- Хорошо, я со всем согласен, Женечка! Я просто хотел устроить для тебя отдых! – воскликнул он.
- Так и устрой, разве в городе мало для этого возможностей? – парировала она и добавила: - Или городов в мире мало?
- О-о-о, ты права, моя дорогая! А не слетать ли нам, скажем… в Берлин, а? У меня там есть друзья, давно меня звали в гости, вот как раз и повод – я с удовольствием познакомлю тебя с ними… Ты была в Берлине?
- Вообще-то была, но очень давно, когда ещё в школе училась… с родителями, - грустно сказала Женя и улыбнулась, - и этот вариант мне нравится гораздо больше предыдущего!
- Тогда решено, я сейчас же заказываю билеты и мы едем! – решительно сказал Шаров и Женя почувствовала себя счастливой – о ней заботились, её желания исполняли, разве может быть что-то лучше?
Но, видимо, она настолько противилась загородным каникулам, что сама судьба решила ей подсобить в этом деле, не согласовав свои происки с новыми планами, которые ещё даже не успели начать своё воплощение.
Случилось так, что господин Шаров заболел гриппом, да так сильно, что попал в больницу. Узнав об этом, Женя влетела в кабинет к Лене с вытянутым от беспокойства лицом. Елена попыталась успокоить подругу, но куда там! Та расплакалась, переживая за Вячеслава Дмитриевича, а ещё расстроилась из-за того, что не может увидеть его, потому что в больнице введён карантинный режим и посетителей в отделение не пускают. 
- Я попросила дядю, у него много разных знакомых, но он тоже не смог ничего сделать, - сквозь слёзы проговорила она.
- Ну чего ты так трагично всё воспринимаешь, он же не в глухой тайге находится, а в больнице... Он под присмотром врачей и могу предположить, что наверняка под хорошим присмотром, - пыталась успокоить её Лена, зная обо всём от Дмитрия, но Женя её не слушала.
Она не находила себе места, особенно первые два дня, когда Шаров ей даже не звонил. Ездила в больницу, ругалась с врачами, но всё было бесполезно, к ней даже никто не вышел поговорить лично, общались только по телефону.
Наконец Вячеславу Дмитриевичу стало легче, кризис миновал, и он позвонил Жене. Слабым голосом пытался подбодрить её, но она расплакалась, услышав его.
- Женечка, милая, мне жаль, что я так подвёл тебя и сорвал нашу поездку… Но я обещаю тебе, что мы поедем, обязательно поедем и в Берлин, и в Париж, и куда ты только захочешь! 
- На необитаемый остров можно? - сквозь слёзы попросила Женя.
- С удовольствием! – согласился Вячеслав. – С тобой хоть на край света!
- Согласна и туда, - нежно проговорила Женя, успокаиваясь.
Вячеслава Дмитриевича выписали из больницы за день до Нового года и только потому, что он категорично настаивал на этом. Дима забрал его из больницы и привёз к нему домой, где вовсю хозяйничала Женя, готовя для любимого мужчины ужин.
В прихожей стояли два очень больших чемодана, заметив которые, Шаров радостно воскликнул:
- Это то, о чём я думаю?
- Это… это мой новогодний подарок – я переехала к тебе! – радостно сообщила ему Женя и строго спросила: – Надеюсь ты не передумал, засматриваясь там на хорошеньких медсестёр?
- Что ты, что ты, солнышко моё! – он прижал её к себе и закрыл глаза, вдыхая аромат её волос.
- Ты рад? 
- Очень, очень рад! – сказал он, всё ещё крепко сжимая Женю.
Когда отпустил, она пригласила всех за стол, но Дима вежливо отказался.
-  Ну что ж, дядя, ты, я вижу, в надёжных руках, посему я откланяюсь, у меня дела…  - не стал он им мешать и засобирался.
- И какие это у тебя дела, дорогой мой племянник? – хитро подмигнул ему Вячеслав Дмитриевич. – Я правильно понял ведь, да?
- Дядя! – укоризненно покачал головой Дима.
- Ну ладно, ладно, дело молодое, понимаю и в душу лезть не буду, дождусь, когда сам познакомишь! – согласился Шаров и похлопал Диму по плечу, соглашаясь с его делами.
Дима поехал к Лене, чтобы рассказать, что у её подруги, за которую она всё время переживает, всё хорошо.
- Она правда счастлива, Лена, это видно! И дядя тоже… Знаешь, я даже не предполагал, что он так может влюбиться, всё-таки дядюшка далёко не юный романтик, - сказал он и прикусил язык, отвернувшись и наморщив лоб, чтобы Лена не видела.
- Ты считаешь, что влюбляются только молодые?  - усмехнувшись, спросила она.
- Нет, Лена, нет, я не это имел в виду! – воскликнул Дима, мысленно ругая себя за эти слова, хотя понимал, что в любой другой ситуации никто бы не обратил внимания на них, приняв за шутку, но здесь и сейчас слова имели особую звуковую чувствительность.
- А что ты имел в виду? – спокойно спросила она и посмотрела прямо ему в глаза. – Что можно иметь в виду, посмеиваясь над чувствами стареющего мужчины по отношению к молодой женщине?
- Да кто смеялся, Лена, ты что такое говоришь? – горячо возразил Дмитрий и продолжил торопливо объяснять, боясь сказать ещё что-нибудь не то. – Ты всё не так поняла! Я не хотел смеяться над дядей или ещё кем-то, но Лена, давай честно ответим себе: если бы мы с тобой были одного возраста, ты бы обратила внимание на мои слова? – спросил он и, наклонив лицо, заглянул в её глаза, глядящие в пол или на носки домашних туфель. – Наверняка не обратила бы… - ответил он за неё. – Но, Леночка, в любой ситуации, и в нашей в том числе, я вижу разницу не в возрасте… не в цифрах то есть, а в людях, поверь мне… Я не спрашиваю себя, сколько тебе лет или сколько их мне… Мне важно другое: какая ты! А ты… я с первого раза увидел тебя живой, естественной… ты не играла тогда и не играешь сейчас! Ты просто есть и всё… и я счастлив, что ты рядом со мной, что не пытаешься казаться лучше или как-то ещё…
- Моложе?
- Да что же ты так зациклилась на этом, Лена?
- Потому что это всегда будет между нами, Дим, понимаешь, всегда! – она подняла к нему лицо, и он увидел, что её глаза застилают слёзы.
- Лена, Лена, Лена! – почти закричал он. – Нет-нет-нет, не надо ни плакать, ни грустить, это совсем ни к чему, дорогая! У нас впереди пять чудесных дней вдали от всех, наедине, ты же помнишь? – он протянул к ней руки, ожидая, что она окажется в его объятиях, но этого не произошло.
- Прости, Дим, но это было ошибкой…
- Что конкретно?
- То, что между нами тут напуталось… Это неправильно всё… Прости меня, я не должна была… Зря всё это... – она плела какую-то непонятную паутину из как будто бы случайного набора слов, не договаривая до конца ни одну из своих фраз, что было совсем не похоже на обычно уверенную в себе, разумную Елену.
- Лена, что ты говоришь! Ведь ты ж знаешь, что нам хорошо вместе! – ему вспомнились проведённые с ней выходные, когда она приехала к нему на ужин, и он не отпустил её домой в тот день, и всё тогда было прекрасно... он отступил на шаг и в каком-то импульсивном порыве зашагал по комнате, запустив пальцы обеих рук в волосы и сцепив их на затылке.
- Я говорю лишь то, что есть на самом деле… Это неправильно было изначально… Дима, мне сорок три года, а тебе…
- Двадцать девять и что! – с вызовом перебил он её. – Почти тридцать…
- Четырнадцать лет… это очень много для того, чтобы все вокруг не крутили у виска пальцем, видя нас вместе… чтобы у нас с тобой было будущее… - она сама не понимала, почему её мозг выдаёт ей эти фразы, ведь на самом деле она думала по-другому, подспудно ожидая продолжения горячих возражений Димы, ещё более убедительных, чем были до этого, но он молчал.
 - Вот уж никогда не подумал бы, что ты настолько ограниченный человек! – произнёс наконец он и посмотрел ей в лицо холодным, почти отсутствующим взглядом. – Ты мне виделась совершенно иначе…
Где-то в голове у Лены застучала барабанная дробь и довольная судьба закричала её же внутренним голосом болезненные доказательства худших Лениных ожиданий: - «А я же говорила! Говорила! Куда ты полезла, если знала, что так всё закончится!»
Лене очень хотелось крикнуть что есть мочи, чтобы замолчал этот инквизиторский внутренний голос, но он торжествовал, празднуя победу олицетворяемой им судьбы, и ни за что не заткнулся бы, даже умоляй она его. 
Она зажмурилась и зажала уши ладонями, будто так и в самом деле мысли должны были успокоиться и замолчать, но они продолжали бесноваться, как ошалелые.
Дима молча натягивал куртку, не глядя на Лену. Он тоже ожидал от неё каких-то слов или действий – намёков, которые подскажут ему, что делать, но в прихожей стояла ледяная тишина. Взглянув на безучастное, застывшее холодной маской лицо, ещё недавно такое живое и любимое, а сейчас заставляющее сомневаться во всём, в том числе и своих чувствах, он вышел из квартиры. 
В тот же момент Лена закрыла лицо руками и заплакала. Сначала это были беззвучные слёзы, но постепенно плач усиливался, переходя в судорожные рыдания, унять которые уже не получалось. Они рвались из груди надрывными всхлипываниями и стоном.
Её чувства к Диме были не так просты, как это казалось даже ей самой. Она страдала, но упрямо твердила себе, что между ними слишком большая разница в возрасте, не желая задуматься, что её больше пугало: людская молва или угроза её спокойной и предсказуемой жизни, к которой она успела привыкнуть за годы одиночества – миру, где есть только работа и обязательства и нет места любви.
Дима в это время ехал по городским улицам, разогнав машину до скорости, гораздо выше допустимой, рискуя попасть в крупные неприятности. Он был разбит, но и невероятно зол.
- Но почему, почему, почему? – кричал он, со всей силы ударяя ладонью по рулю и не чувствуя боли. – Почему со мной всегда так? Я что - избранный? Почему мне наносят одну и ту же рану, которая и так со мной? Почему все, кого я люблю, бросают меня? Почему-у-у? – надрывно прокричал он, мысленно ругая себя… нет не за то, что ушёл, не попытавшись сохранить, исправить рушащийся мир, который начал складываться вокруг него и Елены. Он ругал себя лишь за то, что позволил проявиться своим чувствам, обнажил их и рассекретил. Он думал, что было бы гораздо лучше, чтобы никто, включая и ту, которой они предназначались, не знал бы о них, тогда сейчас ему не было бы так больно.