Лекция 14. Часть 1

          Лекция №14. Взгляд сквозь стекло: Ритуал, иерархия и безмолвный диалог в утреннем туалете Облонского
         

          Цитата:

          — Из присутствия есть бумаги? — спросил Степан Аркадьич, взяв телеграмму и садясь к зеркалу.
          — На столе, — отвечал Матвей, взглянул вопросительно, с участием, на барина и, подождав немного, прибавил с хитрою улыбкой: — От хозяина извозчика приходили.
          Степан Аркадьич ничего не ответил и только в зеркало взглянул на Матвея; во взгляде, которым они встретились в зеркале, видно было, как они понимают друг друга. Взгляд Степана Аркадьича как будто спрашивал: «это зачем ты говоришь? разве ты не знаешь?»
          Матвей положил руки в карманы своей жакетки, отставил ногу и молча, добродушно, чуть-чуть улыбаясь, посмотрел на своего барина.
          — Я приказал прийти в то воскресенье, а до тех пор чтобы не беспокоили вас и себя понапрасну, — сказал он видимо приготовленную фразу.
          Степан Аркадьич понял, что Матвей хотел пошутить и обратить на себя внимание.
         

          Вступление


          Мы приступаем к анализу небольшого фрагмента, который на поверхностный взгляд представляет собой рядовой эпизод из жизни московского чиновника. Перед нами разворачивается сцена утреннего пробуждения и начала служебного дня Степана Аркадьича Облонского. Этот диалог между барином и его камердинером Матвеем происходит в интимной обстановке кабинета, где господин ещё не одет и находится в домашнем халате. Однако Лев Николаевич Толстой наделяет этот, казалось бы, обыденный момент исключительной смысловой ёмкостью. Писатель превращает простое бытовое взаимодействие в микромодель сложных социальных, психологических и даже философских отношений. Читатель впервые сталкивается здесь с особой формой человеческой коммуникации, которая строится преимущественно на недосказанности и безошибочном взаимном понимании. Зеркало, появляющееся в самом начале этого эпизода, перестаёт быть merely предметом мебели и трансформируется в важнейший художественный инструмент. Именно через отражение происходит тот безмолвный контакт, который оказывается гораздо более красноречивым, чем любые произнесённые вслух слова. Мы увидим, как автор выстраивает диалог, где главное содержание скрыто не в репликах, а во взглядах, паузах и едва уловимых изменениях позы. Этот небольшой фрагмент задаёт одну из центральных тем всего романного повествования — тему подлинного и мнимого понимания между людьми, разделёнными сословными барьерами.

          История создания второй главы первой части романа неразрывно связана с напряжённой работой Толстого над достижением абсолютной психологической достоверности каждого, даже самого незначительного, жеста персонажа. Писатель многократно правил эту сцену, шлифуя интонации и добиваясь той удивительной естественности, которая неизменно поражает внимательного читателя. В черновых рукописях сохранились следы настойчивых поисков точной лексики для диалога между господином и его слугой, где ни одно слово не должно было выбиваться из общей тональности повествования. Толстой с большим вниманием изучал особенности взаимоотношений в дворянских домах XIX столетия, где старая и преданная прислуга была не просто исполнителем обязанностей, но нередко посвящалась в самые сокровенные семейные тайны. Прототипом Матвея могли послужить реальные камердинеры из окружения самого писателя, которых он имел возможность наблюдать как в Ясной Поляне, так и во время своих визитов в московские дома родственников и знакомых. Важно отметить, что автор сознательно лишает Матвея какой-либо стилизованной простонародной речи, делая его язык почти столь же литературным и правильным, как язык его господина. Это уникальное стилистическое решение призвано подчеркнуть их духовную близость и тот особый, почти привилегированный статус, который старый слуга занимает в доме Облонских. Данная сцена создавалась в эпоху, когда патриархальные отношения между дворянами и прислугой уже начинали постепенно разрушаться под влиянием новых веяний, что придаёт ей особую историческую и культурологическую ценность. Толстому удалось запечатлеть тот переходный момент, когда прежние устои ещё сохранялись, но уже ощущалась их хрупкость.

          Культурный контекст 1870-х годов, времени написания романа, предполагал наличие строгой регламентации в отношениях между барином и слугой, основанной на вековых традициях. Однако в аристократических домах Москвы и Петербурга существовал и иной, неформальный уровень этих взаимоотношений, доступный далеко не каждому. Старые, проверенные долгими годами безупречной службы слуги часто становились своего рода поверенными семейных тайн и хранителями устоявшегося домашнего уклада. Их положение в доме было уникальным и двойственным: формально они оставались слугами, но их допускали в самую интимную сферу жизни господ, куда не имели доступа даже некоторые родственники. Утренний туалет барина был тем особенным временем суток, когда происходил наиболее доверительный и откровенный обмен информацией между хозяином и его камердинером. Камердинер, подавая одежду, помогая бриться и выполняя другие привычные действия, одновременно выполнял роль информатора, докладчика и даже осторожного советчика. Толстой с присущим ему гениальным психологизмом уловил и мастерски передал эту двойственность: Матвей сохраняет внешнюю почтительность, но в то же время позволяет себе шутки, иносказания и многозначительные намёки. Сама возможность существования такого доверительного тона в разговоре со слугой великолепно характеризует Стиву Облонского как человека, по своей натуре пренебрегающего жёсткими сословными перегородками и ценящего в людях прежде всего их человеческие качества. Эта сцена представляет собой бесценный документ эпохи, позволяющий современному читателю ощутить атмосферу большого дворянского дома.

          Основная задача предлагаемой лекции заключается в последовательном, пофразовом погружении в этот на первый взгляд небольшой, но исключительно ёмкий фрагмент толстовского текста. Мы будем неуклонно двигаться от самого первого, наивного читательского впечатления к обнаружению глубинных, подчас скрытых от беглого взгляда смысловых пластов. В центре нашего внимания находится вопрос о том, как через, казалось бы, простую бытовую деталь автор раскрывает сложнейшие характеры своих героев и природу их взаимоотношений. Мы предпримем попытку всесторонне исследовать роль зеркала как особого медиатора между двумя сознаниями, принадлежащими к различным социальным мирам, но способными к удивительному взаимопониманию. Подробному анализу будет подвергнут язык жестов, взглядов и пауз, который в этом эпизоде оказывается гораздо важнее и содержательнее вербального, словесного общения. Особое внимание будет уделено паузам и умолчаниям, тем кажущимся пустотами в тексте, где, по мысли Толстого, и скрыто главное содержание психологической драмы. Наконец, мы попытаемся понять, каким образом этот утренний разговор готовит читателя к восприятию всей последующей истории семейного кризиса Облонских и задаёт определённый эмоциональный и смысловой камертон для всего романа. Подобное пристальное, медленное чтение позволит нам воочию убедиться, как из мельчайших, почти незаметных деталей складывается монументальная и необычайно глубокая картина толстовского художественного мира.

         
          Часть 1. Первое впечатление: Кажущаяся простота утреннего разговора

         
          Для читателя, впервые открывающего роман и ещё не знакомого с его глубинными смыслами, эта сцена выглядит как совершенно естественное и обыденное начало рабочего дня человека, состоящего на государственной службе. Мы наблюдаем персонажа, который только что пробудился ото сна и, приводя себя в порядок, тотчас же интересуется делами служебными. Вопрос о наличии бумаг из присутствия звучит вполне обычно и даже рутинно для начальника, озабоченного положением дел на своём посту. Упоминание телеграммы, которую Стива берёт в руки, добавляет в эту картину ноту деловой активности и некоторой срочности, характерной для жизни большого города. Зеркало, перед которым сидит герой, на этой стадии воспринимается лишь как необходимый атрибут утреннего туалета, рядовая деталь обстановки, не несущая особой смысловой нагрузки. Появление слуги по имени Матвей также представляется вполне естественным и ожидаемым в этой бытовой сцене. Их краткий диалог строится по привычной и легко узнаваемой схеме: вопрос господина и незамедлительный ответ слуги. Всё вместе это создаёт устойчивое ощущение обыденности и подготавливает нас к дальнейшему, более драматичному повествованию о семейном кризисе, разразившемся в доме Облонских. Внешняя канва событий кажется прозрачной и не требующей особого анализа.

          Однако уже в этом на первый взгляд совершенно обыденном диалоге более внимательный наблюдатель способен заметить некоторые странности и отступления от строгого этикета. Матвей не просто лаконично отвечает на поставленный вопрос, но считает нужным добавить информацию, казалось бы, совершенно постороннюю и не относящуюся к делу. Сообщение о том, что приходил хозяин извозчика, никак не связано со служебными бумагами, о которых только что спрашивал барин, и нарушает логику делового общения. Более того, старый камердинер позволяет себе некую "хитрую улыбку", что решительно выходит за рамки простого и бесстрастного доклада о происшествиях. Барин, в свою очередь, никак не реагирует на это сообщение вербально, словесно, но бросает выразительный взгляд в зеркало, адресованный слуге. Между этими двумя людьми явно происходит какой-то безмолвный обмен информацией и эмоциями, совершенно недоступный постороннему наблюдателю. Возникает стойкое ощущение, что их разговор протекает одновременно на двух различных уровнях: явном, предназначенном для протокола, и скрытом, глубоко личном. Это первый важный сигнал, посылаемый автором читателю, предупреждение о том, что за внешней простотой и прозрачностью скрывается сложная и тонкая психологическая игра. Толстой с самого начала приучает нас к мысли, что в его мире ничему нельзя доверять поверхностно.

          Наивное читательское восприятие неизбежно фиксирует комический, чуть заметный оттенок, присутствующий в словах Матвея об извозчике и его хозяине. Камердинер явно пытается шутить, и это его качество сразу же располагает к нему, делая фигуру старого слуги неожиданно симпатичной и привлекательной для читателя. То добродушие, с которым Матвей произносит свою загадочную фразу, заметно контрастирует с той крайне напряжённой и даже тягостной атмосферой, которая воцарилась в доме после ссоры супругов. Эта мимолётная, осторожная шутка становится своего рода психологической отдушиной, позволяющей хотя бы на короткое мгновение забыть о семейных неурядицах и вернуться к привычному, размеренному течению жизни. Читатель начинает постепенно понимать, что в этом доме слуга, при всей своей внешней зависимости, занимает какое-то особое, почти доверительное положение по отношению к хозяину. Стива, несмотря на все свои серьёзные проблемы и душевные терзания, сохраняет удивительную способность к лёгкому, полушутливому общению даже в такой непростой для себя момент. Эта деталь подчёркивает его природный оптимизм, неистребимое жизнелюбие и доброжелательность, о которых автор уже успел сообщить читателю в предшествующих главах романа. Вся сцена задаёт важный эмоциональный контраст между тяжелейшей семейной драмой и той непринуждённой лёгкостью, которая всё ещё царит в сфере повседневного, бытового общения барина со старым слугой.
         
          В то же самое время внимательный читатель не может не почувствовать, что эта кажущаяся лёгкость глубоко обманчива и за ней, вполне вероятно, скрывается большая внутренняя тревога, свойственная обоим участникам сцены. Тот выразительный взгляд, которым обмениваются барин и слуга в зеркальной глубине, наполнен огромным значением, однако точный смысл этого безмолвного послания пока что совершенно ускользает от нас. Мы можем лишь догадываться, что речь идёт о чём-то крайне важном, что не может и не должно быть высказано прямо в присутствии возможных свидетелей или просто вслух. Возможно, загадочное сообщение о визите хозяина извозчика имеет какое-то косвенное отношение к той семейной драме, которая разыгралась в этом доме всего несколько дней назад. Фраза Матвея о том, что он уже распорядился прийти этому человеку в воскресенье, звучит как довольно прозрачный намёк на какие-то отсрочки и откладывания неприятных решений на потом. Читательское любопытство неизбежно обостряется, и мы начинаем подозревать, что за этой непринуждённой бытовой сценой на самом деле скрывается нечто гораздо более важное и значительное. Интрига, пусть и очень локальная, завязывается буквально на наших глазах: нам только предстоит узнать, что именно понимают друг без друга эти двое людей, принадлежащих к разным социальным слоям. Таким образом, совершенно обычное утро в доме Облонского превращается в своего рода загадку, которую читателю предстоит разгадывать по мере дальнейшего погружения в роман.

          Зеркало, в которое пристально смотрит Стива, на этом этапе чтения начинает восприниматься читателем как своеобразный символ двойственности, присущей всей этой многозначительной сцене. Подобно тому как в зеркале реальность отражается и одновременно неизбежно искажается, так и в этом коротком разговоре присутствует некий отражённый, скрытый от поверхностного взгляда смысл. Мы, читатели, видим не только то, что происходит на самой поверхности повествования, но и то, что лишь мерцает, угадывается в его смысловой глубине. Взгляд, брошенный украдкой в зеркало, словно является приглашением и для нас самих попытаться заглянуть за пределы очевидного, за фасад видимого и проговариваемого вслух. Толстой с самых первых страниц своего великого романа терпеливо учит нас читать не только слова, но и то, что скрыто между строк, в авторских паузах и во взглядах его персонажей. Первое, самое общее впечатление от этой сцены — это именно впечатление скрытой глубины, которая только-только начинает приоткрываться перед нашим внутренним взором. Нам уже совершенно ясно, что автор отнюдь не случайно уделяет так много драгоценного повествовательного пространства этому, казалось бы, пустяковому и незначительному эпизоду. Это прямой и недвусмысленный призыв к медленному, вдумчивому, пристальному чтению, которое только одно и способно в полной мере раскрыть перед нами всё неисчерпаемое богатство толстовского текста.

          Имя Матвея, впервые прозвучавшее в этом эпизоде романа, сразу же и надолго запоминается читателю, приобретая в его сознании вполне определённые очертания. Оно звучит солидно, основательно и даже несколько патриархально, совсем не так, как могли бы звать молодого и неопытного лакея из трактира. Это простое, но ёмкое имя сразу же придаёт фигуре слуги в глазах читателя определённую весомость и несомненную значимость, выделяя его из череды безликих домашних слуг. Мы невольно начинаем понимать, что перед нами не просто функциональная фигура, обслуживающая барина, а несомненная личность, обладающая своим собственным, ярко выраженным характером. Та манера, в которой Матвей держится, говорит, выдерживает паузу, чуть заметно улыбается, безошибочно выдаёт в нём человека многоопытного, себе на уме и прекрасно осознающего свою ценность. Читатель на интуитивном уровне чувствует, что этот, казалось бы, второстепенный персонаж будет играть в романе далеко не последнюю роль и не раз появится на его страницах. Он понемногу становится для нас своеобразным резонёром, носителем здравого смысла и комментатором происходящих событий с особой, народной точки зрения. Его суждения, как мы убедимся впоследствии, будут не раз возникать в размышлениях самого Стивы Облонского и помогать читателю лучше понять его характер.

          Наконец, читатель, впервые знакомящийся с романом, не может не отметить и ту особую, почти идиллическую атмосферу, которая царит в этой утренней сцене, несмотря на все семейные неурядицы. Несмотря на недавний грандиозный скандал и полный разлад между супругами, в отношениях Стивы с его верным Матвеем по-прежнему царят мир, спокойствие и то удивительное взаимопонимание, которое дорогого стоит. Это создаёт разительный контраст с тем хаосом, который был так красочно описан автором в самом начале самой первой главы романа. В этом маленьком, замкнутом мирке кабинета, куда не проникают женские слёзы и детский крик, пока ещё сохраняется привычный, заведённый годами порядок. Ритуал утреннего туалета, неторопливое бритьё, предстоящий кофе — всё это продолжается своим чередом, как будто ничего особенного и не произошло. Эта незыблемая стабильность привычного жизненного уклада служит для Стивы важной психологической опорой в тот момент, когда весь его семейный мир рухнул. Она позволяет ему на время забыться, уйти от мучительных и бесплодных мыслей о жене и о своей собственной вине. Таким образом, самая обыденная реальность становится для него временным спасением, что полностью созвучно его жизненной философии, которая заключается в том, чтобы "жить потребностями дня" и "забыться".

          Итак, первое, поверхностное знакомство с данной сценой оставляет после себя отчётливое ощущение живой, психологически тонкой и исключительно достоверной бытовой зарисовки из жизни московского дворянского дома. Мы довольно чётко улавливаем её основную эмоциональную интонацию — доверительную, слегка ироничную, глубоко домашнюю и уютную, несмотря на все внешние обстоятельства. Мы, хотя бы в общих чертах, замечаем ту необычную роль, которую автор отводит самому обыкновенному зеркалу, и огромную значимость невербального, безмолвного общения между людьми. Мы успеваем познакомиться с Матвеем, который сразу же становится для нас интересным, нешаблонным персонажем, вызывающим искреннюю симпатию. Мы очень остро чувствуем контраст между тяжелейшей семейной драмой, разворачивающейся в соседних комнатах, и тем подчёркнуто спокойным течением утреннего ритуала, который соблюдается в кабинете. Мы уже начинаем смутно подозревать о существовании второго, скрытого от поверхностного взгляда плана в, казалось бы, самом простом и непритязательном разговоре. Это первое, самое общее впечатление, подобно театральной увертюре, намечает основные мотивы, которые будут в дальнейшем развиты и углублены автором. Теперь, после того как первый этап знакомства с текстом пройден, мы можем смело переходить к гораздо более глубокому, последовательному и пофразовому анализу этого удивительного по своей художественной насыщенности фрагмента.
         

          Часть 2. «Из присутствия есть бумаги?»: Служебный вопрос как попытка удержать контроль


          Степан Аркадьич начинает своё утро с вопроса о служебных бумагах, мгновенно актуализируя свою официальную, публичную ипостась даже в приватной обстановке собственного кабинета. Он только что пробудился от глубокого сна, ещё не до конца отошёл от причудливого сновидения с поющими столами и женщинами-графинчиками, которое так его позабавило. Однако голос долга, привычки и социальной необходимости уже властно вступает в свои права, стремительно возвращая его в суровую реальность, полную проблем. Вопрос задаётся в тот самый момент, когда он берёт в руки телеграмму и усаживается перед туалетным зеркалом, готовясь к ежедневному ритуалу бритья. Это характерное для Облонского совмещение делового вопроса с началом утреннего туалета очень точно характеризует его образ жизни и склад личности. Вся его жизнь представляет собой искусное и неизменно успешное сочетание служебных обязанностей, светских развлечений и личных удовольствий, которые он умудряется не смешивать, но гармонично совмещать. Утро каждого дня задаёт определённый тон всему последующему времени, и Стива с самых первых минут бодрствования пытается удержать полный контроль над ситуацией. Однако, как мы очень скоро убедимся, контроль этот будет постоянно и довольно грубо нарушаться вторжением нерешённых и крайне болезненных семейных проблем.

          Присутствие, о котором идёт речь в данном вопросе, — это то самое государственное учреждение в Москве, где Степан Аркадьич уже третий год занимает должность начальника. Автор подробно сообщил нам в предыдущей главе, что место это весьма почётное, с очень хорошим жалованьем, и получено оно было Стивой во многом благодаря протекции его влиятельного зятя, Алексея Александровича Каренина. Бумаги из присутствия, о которых он осведомляется, являются в данном контексте символом той, в общем-то, лёгкой и почти необременительной службы, которую он несёт с неизменным успехом. Стива, как мы уже знаем, относится к своим служебным делам с полным равнодушием, но при этом внешне неукоснительно соблюдает все необходимые формальности и правила приличия. Его утренний вопрос о бумагах — это необходимая дань именно этой формальной, показной стороне его жизни, которую, однако, никак нельзя позволить себе игнорировать. Он как бы невольно говорит самому себе и всем окружающим: я по-прежнему на своём посту, я полностью контролирую ситуацию, по крайней мере, в той сфере, которая мне подвластна. На самом же деле, как мы прекрасно знаем из содержания предыдущей главы, контроль над ситуацией в собственной семье он потерял окончательно и, кажется, бесповоротно. Вопрос о служебных бумагах звучит почти трагикомически на фоне того, что "всё смешалось в доме Облонских" и жена отказывается его видеть.

          Представляется крайне важным, что вопрос о бумагах задаётся Стивой одновременно с чтением телеграммы, которую он только что взял из рук Матвея. Телеграмма эта, как мы узнали чуть ранее, содержит радостную для него весть о скором приезде его любимой сестры Анны Аркадьевны Карениной из Петербурга. Стива уже прекрасно знает её содержание, и лицо его, как было сказано в тексте, при этом известии заметно "просияло". Таким образом, деловой, официальный вопрос самым тесным образом соседствует в этом коротком эпизоде с семейной надеждой и с известием, сулящим возможное разрешение кризиса. Это важное соседство ещё раз подчёркивает ту двойственность положения, в котором сейчас находится герой: он одновременно и важный государственный чиновник, и глава семейства, переживающий глубокий личный кризис. Обе эти важнейшие сферы его жизни требуют от него неотложного внимания и участия, и он с самых первых минут после пробуждения пытается хоть как-то их совместить. Но если служба, к его счастью, идёт своим чередом и не доставляет особых хлопот, то семейные дела висят на нём тяжёлым, неподъёмным грузом. Телеграмма от любимой сестры Анны воспринимается им как самый настоящий луч света в тёмном царстве, как последняя, быть может, надежда на благополучное разрешение мучительного конфликта с женой. Это противопоставление служебной рутины и семейной драмы является одним из ключевых в данной сцене.

          Усаживаясь перед зеркалом, Стива готовится к чрезвычайно важному для него ежедневному ритуалу — тщательному приведению собственной внешности в идеальный порядок. Зеркало в данном контексте выступает как совершенно необходимый инструмент для создания того безупречного внешнего облика, который он ежедневно являет миру и обществу. Облонский, как человек светский и тщеславный, всегда должен выглядеть безупречно, ведь его привлекательная наружность, как мы знаем, является неотъемлемой частью его всеобщего обаяния. Мы хорошо помним из предыдущей главы подробное авторское описание его "сияющей свежестью и здоровьем фигуры", которое столь болезненно поразило и ранило его жену Долли. Утренний туалет для него, таким образом, — это отнюдь не просто гигиеническая процедура, но и важнейший способ поддержания и воспроизводства этого самого сияющего, победоносного облика. В зеркале он видит себя именно таким, каким его привыкли видеть окружающие: благополучным, красивым, довольным жизнью и не обременённым излишними заботами. Однако это зеркальное отражение абсолютно не совпадает с его подлинным внутренним состоянием, с тем глубоким отчаянием, которое он переживал всего несколько часов назад, лёжа на сафьянном диване в кабинете. Зеркало здесь, таким образом, становится важнейшей семиотической границей между внешним, фасадным благополучием и подлинной, полной драматизма внутренней жизнью героя.

          Сама синтаксическая конструкция толстовской фразы, изобилующая деепричастными оборотами "взяв телеграмму" и "садясь к зеркалу", безусловно, заслуживает самого пристального внимания исследователя. Эти обороты создают у читателя отчётливое ощущение одновременности совершаемых действий, той особой плотности и насыщенности утреннего времени, которая характерна для занятого человека. Степан Аркадьич не делает что-то одно, сосредоточившись на единственной задаче, он действует сразу в нескольких направлениях, решает одновременно несколько задач. Это ценное качество присуще людям именно его склада и образа жизни — они всегда в движении, всегда совмещают несколько дел и никогда не пребывают в состоянии праздной статичности. Даже в минуты самого острого личного кризиса эта глубоко укоренившаяся привычка остаётся при нём и определяет его поведение. Вопрос о служебных бумагах, телеграмма в руке, зеркало, в которое он смотрится, — всё это разные векторы его многообразной жизни, которые на короткое мгновение сходятся в одной пространственно-временной точке. Автор показывает нам личность героя в её нерасторжимой целостности, где служба, семья и постоянная забота о собственной внешности являются неразрывными частями единого целого. Эта кажущаяся целостность, однако, уже сейчас таит в себе глубокий внутренний конфликт, который и станет в дальнейшем одним из главных двигателей всего сюжетного развития романа. Толстой с удивительным мастерством вплетает эту мысль в самую ткань повествования, не прибегая к прямым авторским декларациям.

          Обратим теперь самое пристальное внимание на предполагаемую интонацию этого, казалось бы, невинного вопроса. Скорее всего, она должна быть спокойной, деловой и даже чуть-чуть сонной, как и подобает человеку, только что покинувшему постель. Стива вовсе не требует немедленного ответа с подробным рапортом, он просто машинально осведомляется по давно укоренившейся, почти автоматической привычке. Это вопрос человека, который заранее и твёрдо уверен, что всё обстоит благополучно, и хочет лишь получить самое общее, рутинное подтверждение этому. Он абсолютно уверен в своём опытном и преданном слуге, в том, что все необходимые бумаги будут аккуратно разложены на столе, как это и положено по заведённому порядку. Эта непоколебимая уверенность составляет неотъемлемую часть его общего жизнеощущения, в соответствии с которым любые, даже самые сложные проблемы рано или поздно "образуются" сами собой, без его активного вмешательства. Он невольно транслирует это своё безмятежное спокойствие и на Матвея, создавая тем самым привычную, комфортную атмосферу утра, к которой все давно привыкли. Однако за этим внешним, демонстративным спокойствием на самом деле скрывается его полнейшая неспособность справиться с домашним кризисом собственными силами. Контраст между необычайной лёгкостью служебного вопроса и непомерной тяжестью нерешённой семейной проблемы становится с каждой минутой всё более ощутимым и значимым для читателя.

          Историки русской культуры и быта непременно отметили бы, что наличие служебных бумаг из присутствия на дому у высокопоставленного чиновника было в ту эпоху делом самым обычным и даже обязательным. Государственные служащие высокого ранга очень часто работали с документами не только в самом присутствии, в служебные часы, но и у себя дома, в своём кабинете. Это обстоятельство всячески подчёркивало их необычайную занятость и несомненную государственную значимость, неизбежно стирая жёсткую грань между служебным и сугубо частным, личным временем. Для Облонского, однако, как мы уже успели заметить, служба никогда не была тяжким и обременительным бременем, и эти привозимые на дом бумаги нисколько не нарушают его душевного покоя и комфорта. Он с необычайной лёгкостью переключается между ними и множеством других, более приятных дел, не испытывая при этом ни малейшего стресса. Эта удивительная лёгкость — несомненный признак его довольно поверхностного, чтобы не сказать легкомысленного, отношения к службе, о чём автор уже успел нам сообщить в предшествующем повествовании. Тем не менее, сам по себе ритуал ежеутреннего вопроса о бумагах является для него чрезвычайно важным для поддержания его высокого социального статуса. Даже сейчас, находясь перед зеркалом в одном халате, с небритой ещё щекой, он внутренне остаётся начальником присутствия, человеком государственным, облечённым властью. Этот сложный образ дополняется деталями его поведения.

          Итак, самый первый вопрос Степана Аркадьича в этой сцене вводит нас в его многообразный мир, где всё, на первый взгляд, идёт по давно заведённой, надёжной и незыблемой колее. Но внимательный, вдумчивый читатель уже сейчас начинает смутно чувствовать, что эта привычная колея вот-вот неизбежно сойдёт с рельс под напором неразрешённых семейных обстоятельств. Деловой, официальный тон его вопроса разительно контрастирует с тем хаосом, который, как нам известно, царит в доме буквально за дверями его уютного кабинета. Совмещение делового вопроса с утренним туалетом явно указывает на давнюю привычку Стивы жить, так сказать, на публике, постоянно поддерживая необходимый внешний фасад даже перед самим собой. Телеграмма, которую он держит в руке, постоянно напоминает ему о надежде на скорое семейное примирение, связанной с приездом сестры Анны. Зеркало, в которое он пристально смотрится, становится зримым символом того мучительного раздвоения между внешним, показным благополучием и внутренней, глубоко драматичной жизнью. Вся эта сложная, многослойная композиция сцены тщательно подготовлена автором для того, чтобы создать необходимый фон для появления Матвея и их последующего, исключительно содержательного безмолвного диалога. Следующая часть нашей лекции будет подробно посвящена ответу старого слуги, который, как мы скоро убедимся, окажется гораздо сложнее и многозначительнее простого служебного доклада.

         
          Часть 3. Ответ Матвея: Спокойствие дежурной фразы и глубина человеческого участия
         

          Матвей отвечает на вопрос барина предельно кратко и исключительно по существу дела, произнося всего два слова: "На столе". Это поистине идеальный, эталонный ответ образцового, вышколенного слуги, отличающийся максимальной точностью и информативностью при минимальной затрате слов. Он полностью и безоговорочно подтверждает те спокойные ожидания барина, о которых мы говорили ранее: привычный порядок неукоснительно соблюдён, все нужные бумаги аккуратно разложены на письменном столе и дожидаются своего часа. Но на этом функции Матвея отнюдь не исчерпываются, данный ответ является лишь самым началом их сложного, многоуровневого общения. Толстой сразу же добавляет к этому лаконичному ответу исключительно важную деталь: описание взгляда Матвея, которым тот окидывает своего господина. Этот взгляд не просто фиксирует факт присутствия слуги в комнате и его готовность к дальнейшим распоряжениям, он несёт в себе совершенно особое, очень сложное выражение. Матвей, согласно авторскому описанию, смотрит на барина "вопросительно, с участием". Уже в этом первом, едва уловимом движении души старого, опытного слуги заложено нечто гораздо большее, чем простое, механическое исполнение своих прямых обязанностей.

          Вопросительность, явственно читаемая во взгляде Матвея, с предельной ясностью говорит о том, что он не просто обслуживает барина, но искренне интересуется его актуальным душевным состоянием. Ему крайне важно понять текущее настроение Стивы, его готовность или, напротив, неготовность к тому непростому разговору, который, возможно, последует. Это отнюдь не пустое, праздное любопытство, свойственное праздным людям, а несомненный знак той особой близости, которая на протяжении многих лет установилась между этими двумя людьми. Матвей, как старый и многократно проверенный слуга, по праву чувствует себя вправе и даже в некоторой степени обязанным проявлять такое ненавязчивое, но искреннее участие в жизни своего господина. Он, несомненно, уже в курсе той семейной драмы, которая разыгралась в доме, он был её молчаливым свидетелем и теперь с тревогой наблюдает за её тяжёлыми последствиями. Его внимательный, вопросительный взгляд — это его молчаливый, но очень выразительный вопрос: "Как вы себя чувствуете сегодня утром, барин? Крепитесь ли?" Это непритворное участие разительно контрастирует с тем полным отчуждением и гневом, которые исходят от жены Долли, запершейся в своей спальне и отказывающейся видеть мужа. В этом доме, где, по меткому выражению автора, всё "перемешалось", старый Матвей остаётся последним островком стабильности, преданности и человеческого сочувствия, на который Стива может опереться.

          Участие, проявляемое Матвеем, не имеет ровным счётом ничего общего с фамильярностью, панибратством или тем более наглостью, которые были бы совершенно неуместны в устах слуги. Он неукоснительно соблюдает необходимую социальную дистанцию, неизменно обращаясь к барину на "вы" и сохраняя внешне почтительный, подобающий его положению тон. Однако в строгих рамках этой самой почтительности он находит удивительную возможность выразить свою искреннюю человеческую заботу и тревогу. Это тонкое искусство старых, потомственных слуг, которое вырабатывается годами, а то и десятилетиями безупречной и преданной службы в одном доме. Они умеют становиться совершенно невидимыми, когда их присутствие не требуется, и в то же время превращаться в надёжную опору, когда хозяин особенно нуждается в поддержке и сочувствии. Матвей — именно такой слуга: он и "старый друг", как его вскользь, но очень точно называет автор, и в то же время он остаётся почтительным, вышколенным камердинером, не переступающим границ дозволенного. Его участие проявляется отнюдь не в многословных речах и утешениях, а именно во взгляде, в выразительной паузе, в едва уловимой интонации голоса. Эта удивительная тонкость психологического рисунка делает образ Матвея одним из лучших и наиболее запоминающихся образов слуг во всей мировой литературе XIX века.

          Краткий, но исчерпывающий ответ "На столе", данный сразу же после вопроса барина, создаёт в тексте эффект мгновенной, отлаженной до автоматизма обратной связи. Служба в доме у Стивы Облонского, несмотря на временный хаос, внесённый семейной ссорой, в целом поставлена идеально, всё работает чётко, как хорошо отрегулированный часовой механизм. Матвей не заставляет себя долго ждать, он появляется в кабинете по первому зову и готов к немедленному выполнению любых распоряжений своего господина. Это обстоятельство как нельзя лучше подчёркивает ту степень комфортности существования, которой добился в своей жизни Стива и которую он привык не замечать. Ему, по сути дела, не нужно думать о массе бытовых мелочей и проблем, поскольку за него это делают другие люди, и в первую очередь — его преданный Матвей. Даже в самый разгар серьёзнейшего семейного кризиса этот отлаженный бытовой механизм не даёт ни малейшего сбоя, что неизбежно создаёт для Стивы опасную иллюзию незыблемости и всеобщей стабильности. Эта иллюзия, безусловно, будет вскоре самым жестоким образом разрушена, но пока что она позволяет ему хоть как-то держаться на плаву. Ответ Матвея является тем прочным фундаментом, на котором только и может строиться их дальнейший, гораздо более сложный и многозначительный разговор.

          Автор намеренно использует глагол "отвечал" с его характерным повтором, создавая тем самым определённый ритмический рисунок прозаической фразы. "На столе, — отвечал Матвей" — этот лаконичный ответ звучит в контексте сцены как некое эхо, как безусловное подтверждение привычной, незыблемой нормы. После этого краткого ответа следует подробное описание взгляда слуги, которое мгновенно переводит весь разговор в иную, гораздо более глубокую и содержательную плоскость. Композиционно вся фраза построена таким образом, что вначале идёт сугубо деловая, информативная часть, и лишь затем — часть человеческая, эмоциональная. Такое построение точно соответствует внутренней иерархии ценностей в сознании старого, дисциплинированного слуги: на первом месте для него стоит безусловное исполнение служебного долга, и только потом, во вторую очередь, — проявление личного, человеческого участия. Но само наличие этого "потом", этого необязательного, но продиктованного сердцем жеста, говорит о многом. Толстой с удивительной простотой и глубиной показывает нам сложную, многослойную структуру личности даже во внешне "второстепенном", эпизодическом персонаже своего великого романа. Матвей для него отнюдь не функция и не винтик в механизме повествования, а живой человек со своим богатым внутренним миром и своим собственным, уникальным отношением ко всему происходящему.

          Та пауза, которую Матвей намеренно выдерживает перед тем, как прибавить свою загадочную фразу об извозчике, также имеет в этой сцене огромное, принципиальное значение. Автор прямо и недвусмысленно указывает на это обстоятельство: "подождав немного". Это короткое, но очень ёмкое указание на паузу является отнюдь не случайностью или пустой тратой слов, а продуманным и тонким тактическим ходом опытнейшего слуги, знающего все повадки своего господина. Он даёт барину необходимое время для того, чтобы тот до конца осознал его немой вопрос, выраженный во взгляде, и прочувствовал его значение. Он проверяет, готов ли Стива в данный момент к тому более серьёзному и доверительному разговору, который, возможно, должен за этим последовать. Эта короткая, но выразительная пауза создаёт в сцене дополнительное напряжение, фокусирует наше читательское внимание именно на тех словах, которые будут сейчас произнесены. В театральном, драматургическом смысле эта пауза была бы чрезвычайно выразительна, она по-настоящему держала бы зрительный зал. Толстой-драматург, автор нескольких никогда не поставленных, но гениальных пьес, здесь в полной мере даёт о себе знать, выстраивая эту, казалось бы, чисто прозаическую сцену по самым строгим законам сценического искусства.

          Матвей, отвечая на вопрос барина о служебных бумагах, уже прекрасно понимает и чувствует, что главный, самый важный разговор у них ещё впереди. Его взгляд, исполненный живого участия, как бы заранее подготавливает Стиву к тому, что сейчас последует нечто по-настоящему важное и заслуживающее внимания. Это взгляд преданного сообщника, который намерен поделиться с барином некоей информацией, но при этом тактично ожидает от него соответствующего сигнала к началу разговора. Он никогда не позволит себе вторгаться со своими новостями и соображениями, пока барин явно не проявит готовность их воспринимать и обсуждать. Эта удивительная чуткость к текущему состоянию собеседника, умение уловить малейшие нюансы его настроения — несомненный признак высокоразвитого эмоционального интеллекта, который отнюдь не является прерогативой только образованных сословий. Матвей, несмотря на своё подчинённое, зависимое положение, в этой сцене предстаёт перед нами как тонкий и проницательный психолог. Он прекрасно отдаёт себе отчёт в том, что барин сейчас находится далеко не в лучшей своей форме, и поэтому действует с удвоенной осторожностью, но при этом с похвальной настойчивостью. Его ненавязчивое, но вполне реальное участие обязательно будет реализовано в дальнейшем.

          Итак, ответ Матвея на вопрос о бумагах представляет собой лишь самый первый, начальный шаг в их сложной, многоуровневой и исключительно содержательной коммуникации. Он даёт барину всю необходимую деловую информацию и одновременно с этим устанавливает с ним прочный эмоциональный контакт на невербальном уровне. Взгляд старого слуги, полный неподдельного участия, ясно говорит о его глубокой включённости в жизнь своего господина, о его безусловном праве на такое участие. Выразительная пауза, которую он выдерживает, создаёт в тексте необходимое пространство для дальнейшего, гораздо более важного и доверительного разговора. Всё это самым тщательным образом готовит нас, читателей, к ключевому, кульминационному моменту всей этой сцены — к сообщению о таинственном визите хозяина извозчика. Мы воочию убеждаемся, что диалог господина и слуги в гениальном изображении Толстого — это отнюдь не примитивный обмен бытовой информацией, а чрезвычайно сложная, многоходовая психологическая игра. В этой увлекательной игре значение имеет буквально каждый взгляд, каждая, даже самая короткая пауза, каждое мимолётное движение души, запечатлённое автором. Следующая часть нашего анализа будет посвящена той самой загадочной "хитрой улыбке" и той фразе, которая станет подлинным центром всей этой психологически насыщенной сцены.
         

          Часть 4. «С хитрою улыбкой»: Лукавство как инструмент установления контакта

         
          После краткой, но весьма выразительной паузы Матвей прибавляет к своему предыдущему ответу нечто такое, что автор характеризует как сказанное "с хитрою улыбкой". Эта едва заметная, но очень важная деталь — появление улыбки на лице слуги — мгновенно и кардинально меняет весь регистр их разговора, переводя его из сугубо деловой, официальной плоскости в плоскость личную, почти интимную. Улыбка Матвея служит для Стивы, да и для нас, читателей, недвусмысленным сигналом о том, что сейчас последует сообщение не официальное, не служебное, а, так сказать, "для своих", предназначенное для узкого круга посвящённых. Хитрость, о которой говорит автор, отнюдь не означает в данном контексте коварства, обмана или какого-то злого умысла по отношению к барину. Скорее, здесь подразумевается обыкновенное человеческое лукавство, добродушная, безобидная насмешка, свойственная людям, которые хорошо знают друг друга. Матвей, несомненно, знает нечто такое, что, по его глубокому убеждению, должно если не развеселить, то, по крайней мере, заметно заинтересовать его господина и, возможно, отвлечь от мрачных мыслей. Он в данный момент выступает в роли поставщика не только привычных бытовых услуг, но и, если можно так выразиться, домашних новостей, причём новостей, поданных под занимательным, комическим соусом. Эта необязательная, но приятная роль делает его в глазах общительного и жизнелюбивого Стивы не просто безликим слугой, а желанным и интересным собеседником.
         
          Содержание сообщения, которое Матвей делает с этой загадочной улыбкой, на первый взгляд, поражает своей обыденностью и даже тривиальностью: "От хозяина извозчика приходили". Это, казалось бы, сущая безделица, мелкий бытовой факт, не стоящий, вообще говоря, особого упоминания в столь драматический момент. Однако та особая форма, в которой эта информация подаётся старшим слугой, мгновенно превращает её из пустяка в нечто значительно более важное и весомое. Матвей не просто сухо докладывает о свершившемся факте, он преподносит это известие как своего рода шутку, как нечто такое, что непременно должно вызвать на лице барина ответную понимающую улыбку. Хозяин извозчика — это, по всей видимости, фигура, достаточно хорошо известная и самому Стиве, возможно, связанная с какими-то его денежными или хозяйственными обязательствами. Сам факт его визита, вероятно, напрямую связан с какими-то неотложными денежными вопросами, которые, как мы знаем, находятся в довольно плачевном состоянии. Но Матвей ловко превращает этот потенциально неприятный визит в безобидный повод для шутки, возможно, над излишней настойчивостью назойливого кредитора. Или же в самих обстоятельствах этого утреннего визита есть нечто комичное, что хорошо понятно им обоим и не требует дополнительных разъяснений. В любом случае, выбор именно этой темы для первой, после многозначительной паузы, фразы отнюдь не является случайным.

          Почему же Матвей для своей шутки выбирает именно эту, казалось бы, малозначительную бытовую новость, а не сообщает, скажем, что-то другое, более интересное или важное? Возможно, потому что эта тема представляется ему относительно безопасной и нейтральной, она не затрагивает напрямую острую и болезненную тему семейного скандала. Однако в то же время она не является и совершенно нейтральной, поскольку имеет явный денежный подтекст, а денежные дела Облонского, как нам уже известно из текста, также находятся в весьма расстроенном состоянии. Напоминая барину о визите хозяина извозчика и о том, что он, Матвей, уже предпринял по этому поводу определённые меры, старый слуга, возможно, мягко, но настойчиво подталкивает его к необходимости решать эти накопившиеся денежные проблемы. Но делает он это в исключительно деликатной, шутливой и ненавязчивой форме, чтобы не раздражать барина и не вызывать у него негативной реакции. Это ещё одна важная грань его тактики мудрого и опытного слуги: быть полезным и напоминать о важных вещах, не будучи при этом назойливым и докучливым. Шутка, таким образом, позволяет ему самым деликатным образом затронуть потенциально неприятную тему, не вызывая при этом у Стивы естественного желания защищаться или раздражаться. Матвей, без сомнения, является подлинным мастером такого деликатного, обходного подхода к решению деликатных вопросов.

          Сама речевая формулировка "от хозяина извозчика" звучит в устах Матвея несколько архаично, по-старинному, и вместе с тем очень по-домашнему, по-свойски. Это не официальное "от извозчика", а именно "от хозяина", что невольно подчёркивает определённую социальную дистанцию, существующую между этим человеком и господами. Но в устах старого слуги, давно живущего в этом доме, такое словосочетание звучит как неотъемлемая часть их общего, давно сложившегося и хорошо понятного обоим бытового мира. Он отнюдь не употребляет каких-то официальных, казённых терминов, а говорит на том простом и естественном языке повседневности, который принят в их доме. Этот простой, безыскусный язык гораздо больше сближает его с барином, чем любая, самая правильная, но безличная официальная лексика. Толстой с удивительной точностью и достоверностью воспроизводит эту неповторимую речевую манеру старого московского слуги, человека из народа, но давно уже живущего в господском доме и впитавшего многие его привычки. Эта манера создаёт в тексте неповторимый колорит ушедшей эпохи и той конкретной социальной среды, которую автор изображает с такой любовью и знанием дела. Мы словно наяву слышим живой, невыдуманный голос человека из народа, но человека, давно и прочно интегрированного в дворянский быт.

          Улыбка Матвея названа автором "хитрою", и это определение, безусловно, является исключительно точным и ёмким. Хитрость, о которой идёт речь, непременно предполагает наличие некоего скрытого, второго смысла в произносимых словах, который доступен для понимания далеко не всем присутствующим. Матвей своим видом как бы говорит Стиве: "Я понимаю нечто такое, чего вы, барин, возможно, ещё не вполне осознаёте, или же я делаю вид, что понимаю больше, чем вы". Эта едва уловимая хитреца является неотъемлемой частью его профессиональной роли и его житейской мудрости. Старые, опытные слуги очень часто знают о жизни своих господ гораздо больше, чем те готовы открыто обсуждать или даже осознавать. Они имеют возможность наблюдать изнанку господской жизни, ту её сторону, которая тщательно скрывается от посторонних глаз и ушей. И это сокровенное знание неизбежно даёт им определённую, пусть и очень ограниченную, власть над хозяевами, которой они, как правило, пользуются с величайшей осторожностью и тактом. Улыбка Матвея в этой сцене является именно проявлением этой скрытой, неформальной власти, этой его осведомлённости о многих вещах, происходящих в доме. Она ставит его, хотя бы на одно короткое мгновение, в позицию лёгкого, необидного превосходства над собственным господином, но превосходства, продиктованного исключительно добродушием и желанием помочь.

          Чрезвычайно важно и то обстоятельство, что Матвей прибавляет свою шутливую фразу именно после той самой паузы, когда между ним и барином уже был установлен прочный зрительный контакт через зеркало. Он как бы намеренно дожидается того самого благоприятного момента, когда барин будет уже достаточно подготовлен к тому, чтобы воспринять его шутку адекватно, без раздражения. То живое участие, которое светилось в его взгляде в начале сцены, теперь, после паузы, сменилось хитрецой в улыбке — это несомненная эволюция его тактики общения с барином. Сначала он посчитал необходимым проявить искреннее сочувствие к его тяжёлому состоянию, а теперь, когда контакт установлен, он пытается его немного развлечь и, возможно, хоть ненадолго отвлечь от мрачных мыслей. Это очень по-человечески: видя страдание близкого человека, мы вначале стараемся выразить ему своё сочувствие, а затем, если это уместно, пытаемся его отвлечь и развеселить. Матвей в данном случае действует, безусловно, интуитивно, по велению своего доброго сердца, но при этом с исключительным тактом и пониманием границ дозволенного. Его поведение в этой короткой сцене — это самый настоящий образец эмоциональной поддержки, которая только и возможна в рамках его строго определённой социальной роли. Автор снова показывает нам, что подлинная человечность не знает и не признаёт никаких сословных границ и перегородок.

          В богатой традиции русской классической литературы XIX века образ слуги, позволяющего себе те или иные шутки и вольности в разговоре с барином, отнюдь не является чем-то уникальным или исключительным. Можно сразу же вспомнить, например, Осипа, ловкого слугу Хлестакова в гоголевском "Ревизоре", или Захара, неизменного спутника Обломова в одноимённом романе Гончарова. Но Матвей в изображении Толстого отличается от них особой, ни с чем не сравнимой тонкостью психологического рисунка и почти полным отсутствием какой бы то ни было корысти. Он отнюдь не льстит своему господину и не угождает ему грубо и прямолинейно, он именно "добродушно" лукавит, оставаясь в рамках благожелательности. Его юмор — это юмор старого, умудрённого жизненным опытом человека, который многое повидал на своём веку и теперь ко многому относится с долей здорового философского скептицизма. Он не осуждает своего барина за его очевидные человеческие слабости, но и не поощряет их открыто и бездумно. Он просто принимает жизнь во всей её сложности и противоречивости и старается, в меру своих скромных возможностей, сделать её хотя бы чуточку легче и приятнее для своего господина. В этом и заключается его житейская мудрость и его подлинная, ничем не измеримая человеческая ценность.

          Итак, короткая фраза о визите хозяина извозчика, произнесённая старшим слугой именно "с хитрою улыбкой", является поистине ключевым, поворотным моментом всей этой многослойной сцены. Она самым решительным образом переводит их разговор в совершенно иное русло — в русло доверительной, почти дружеской, полуиронической беседы двух людей, которые отлично понимают друг друга. Матвей проявляет в этом эпизоде не только и не столько своё служебное рвение, сколько глубокое человеческое участие, которое, однако, облечено им в изящную форму безобидной шутки. Его хитрость, о которой говорит автор, является для него тонким и эффективным инструментом для установления более близкого, доверительного контакта с барином в тот момент, когда тот особенно нуждается в поддержке. Он ненавязчиво проверяет границы дозволенного, пытаясь мягко вывести Стиву из состояния глубокой душевной подавленности и мрачных размышлений. Та реакция, которую Стива даст на эту его шутку, станет следующим, чрезвычайно важным пунктом нашего подробного анализа. Мы увидим, как барин отреагирует на этот своеобразный вызов, брошенный ему с хитрой, но доброй улыбкой. Пока же мы можем в полной мере оценить незаурядное мастерство Матвея-психолога и ту исключительную роль, которую этот, казалось бы, второстепенный персонаж играет в жизни Облонского.

         
          Часть 5. Молчание в ответ: Отказ от вербальной коммуникации как знак понимания

         
          Степан Аркадьич, вопреки, казалось бы, ожиданиям читателя, ровным счётом ничего не отвечает на шутливое сообщение Матвея о визите хозяина извозчика. Это его полное, абсолютное молчание, на первый взгляд, может быть совершенно неправильно истолковано как проявление недовольства, раздражения или даже высокомерного игнорирования слов нижестоящего. Но автор, верный своему методу предельной психологической достоверности, сразу же спешит пояснить нам, читателям, истинную, глубинную причину этого внешне странного молчания. Стива не отвечает словесно, вербально, вовсе не потому, что он сердит или не желает разговаривать. Он не отвечает, потому что его исчерпывающий ответ уже дан, и дан он иным, невербальным, но от этого не менее выразительным способом. Вместо того чтобы произнести какие-либо слова, он "только в зеркало взглянул на Матвея". Таким образом, вербальная, словесная коммуникация в этом эпизоде полностью и сознательно заменяется коммуникацией визуальной, основанной на прямом зрительном контакте. Это принципиально важный, ключевой момент для адекватного понимания толстовской концепции человеческого общения и взаимопонимания. Слова, по мысли автора, подчас совершенно излишни, когда люди достигли той высокой степени близости и взаимной понятности, когда для передачи сложнейших смыслов и эмоций оказывается достаточно одного только выразительного взгляда.

          Почему же Стива, человек в общении вообще не скупой на слова, в данной конкретной ситуации выбирает именно взгляд, а не слово? Ответ, надо полагать, кроется в том, что он, так же как и его старый слуга, всё отлично понимает без лишних разговоров. Ему совершенно не нужно, чтобы Матвей объяснял ему, зачем он заговорил об извозчике и что именно он имел в виду своей хитрой улыбкой. Он и без того прекрасно понимает истинный смысл этого сообщения и стоящее за ним намерение. Словесный, развёрнутый ответ неизбежно потребовал бы от него каких-то комментариев, оценки, возможно, недовольного ворчания вроде "ну и чёрт с ним, с этим извозчиком". Но Стива сейчас, после мучительной ночи и тяжёлых воспоминаний о ссоре с женой, находится совершенно не в том расположении духа, чтобы с готовностью вступать в эту лёгкую, полушутливую словесную игру, предложенную Матвеем. Его душа всё ещё глубоко болит и страдает, и он пока не готов к непринуждённой светской беседе, даже если собеседником выступает его любимый и преданный слуга. Взгляд же, в отличие от многословной речи, позволяет ему, с одной стороны, сохранить необходимую внутреннюю дистанцию, а с другой — установить с Матвеем тот минимальный, но вполне достаточный контакт, который не требует от него душевных затрат. Это именно та минимальная, но исчерпывающая реакция, которая будет совершенно понятна им обоим без дальнейших разъяснений.

          Ещё одна чрезвычайно важная деталь, на которую нельзя не обратить самого пристального внимания: взгляд этот брошен не прямо на Матвея, а именно в зеркало. Это не прямой, непосредственный зрительный контакт лицом к лицу, а контакт, опосредованный отражающей поверхностью. Они, таким образом, смотрят друг на друга не прямо, а исключительно через зеркальное отражение, что создаёт совершенно особую, уникальную ситуацию общения. Зеркало в данном случае выступает в роли своеобразного посредника, медиатора между двумя сознаниями, между двумя людьми. Оно как бы невольно смягчает неизбежную резкость и обязательность прямого контакта, делая его менее обязывающим и более свободным. В зеркале можно прекрасно рассмотреть выражение лица своего собеседника, не поворачиваясь при этом к нему всем корпусом и не вторгаясь в его личное пространство. Это такой особый, "украдкой" взгляд, который, однако, несомненно, фиксируется и осознаётся обоими участниками сцены. Автор намеренно подчёркивает эту опосредованность, эту непрямоту зрительного контакта, чтобы лишний раз указать на особый, исключительно тонкий и деликатный характер их давних отношений. Это отношения, где практически всё строится на полунамёках, на удивительном понимании буквально с полуслова, а в данном случае — и с полувзгляда.

          Что именно видит Стива в этот короткий миг в зеркальной глубине, когда их взгляды на мгновение встречаются? Он видит, безусловно, знакомое лицо своего старого слуги Матвея, его всё ещё не сошедшую до конца хитроватую улыбку и то напряжённое ожидание, которое, несомненно, читается в его глазах. Он прекрасно видит, что Матвей с нетерпением ждёт от него какой-то ответной реакции на только что рассказанную им шутку. И он, Стива, эту реакцию ему даёт — даёт именно взглядом, тем самым выразительным взглядом в зеркало, который Матвей, без всяких сомнений, правильно поймёт и истолкует. В этом взгляде нет и тени одобрения шутке, равно как нет и открытого осуждения или недовольства. В нём скорее присутствует некий немой вопрос, обращённый к слуге. И этот вопрос автор тут же, не откладывая, переводит для нас, читателей, в форму прямой, хотя и предположительной, речи: "это зачем ты говоришь? разве ты не знаешь?" То есть весь взгляд Стивы можно истолковать примерно так: "К чему ты сейчас это говоришь, к чему эта неуместная шутка? Ты же прекрасно знаешь, в каком я нахожусь состоянии и что мне сейчас совсем не до шуток". Это очень мягкий, деликатный, почти неощутимый упрёк, но это упрёк, который, вне всякого сомнения, будет понят и принят старым, опытным слугой. Стива нисколько не сердится на Матвея, он просто самым деликатным образом напоминает ему о том, что ситуация в доме гораздо серьёзнее, чем может показаться на первый взгляд.
         
          Молчание Стивы в ответ на шутку Матвея — это также, помимо всего прочего, и яркое проявление той самой пресловутой "доброты", которая является главной отличительной чертой его характера. Он, при желании и некоторой доле раздражения, мог бы запросто оборвать Матвея, сделать ему строгое замечание за проявленную фамильярность и неуместность шутки в столь серьёзный момент. Но он этого совершенно сознательно не делает. Он принимает те правила игры, которые были предложены его старым слугой, и не желает их нарушать. Его безмолвный, но многозначительный взгляд — это наиболее оптимальный способ сохранить установившиеся отношения, не ранив при этом чувства другого человека, который, несомненно, желал ему только добра. Он даёт Матвею ясно и недвусмысленно понять, что шутка его замечена и понята, но в данный момент не вполне уместна и не может быть принята, и делает это без лишних, обидных слов. Эта неизменная деликатность, это умение щадить самолюбие окружающих — одна из главных причин, по которой его искренне любят все, включая, как мы видим, даже прислугу. Стива Облонский обладает удивительным даром быть тактичным даже в самых, казалось бы, мельчайших вопросах, даже в минуты собственного глубочайшего душевного расстройства. Это драгоценное качество настоящего, прирождённого аристократа, для которого уважение к другим людям, независимо от их положения, является чем-то само собой разумеющимся.

          С точки зрения поэтики и стилистики художественного текста, молчание в данном эпизоде работает гораздо мощнее и выразительнее любого, самого пространного диалога. Автор создаёт в этом коротком фрагменте ощутимое напряжение, заполняя образовавшуюся паузу не словами, а многозначительным взглядом и его последующим авторским комментарием. Мы, читатели, становимся непосредственными свидетелями этой безмолвной, но исключительно содержательной сцены и поневоле сами начинаем домысливать и интерпретировать её для себя. Это делает нас не пассивными наблюдателями, а активными соучастниками действия, вовлекает в сотворчество с автором. Мы начинаем гораздо лучше, глубже понимать и Стиву, и Матвея именно потому, что нам дана возможность видеть их истинные, неподдельные реакции, не заслонённые словесной шелухой. Молчание в устах Толстого становится гораздо более красноречивым, чем любая, самая изощрённая речь. Это излюбленный и чрезвычайно эффективный приём Толстого-психолога, который постоянно стремится показать сложнейшую внутреннюю жизнь своих героев через самые простые, часто безмолвные внешние проявления — через взгляд, жест, позу, мимику. Вспомним хотя бы гениальную сцену объяснения Левина и Кити с помощью начальных букв на зелёном сукне стола — там слова также почти полностью заменены системой условных знаков.

          Чрезвычайно существенным представляется и то обстоятельство, что этот многозначительный взгляд брошен Стивой именно в тот момент, когда он сидит перед зеркалом, ещё не вполне одетый, в домашнем халате. Это момент его наибольшей уязвимости и незащищённости, когда он ещё не надел на себя привычный мундир и не "при параде". Домашний халат и ещё небритое лицо делают его в этот момент гораздо более доступным, более человечным, более уязвимым для внешних воздействий. В таком состоянии, без привычной социальной брони, ему гораздо труднее играть привычную роль светского льва и важного чиновника, труднее скрывать свои истинные, глубоко запрятанные чувства. И именно в этот момент его предельной открытости и происходит между ними тот удивительный безмолвный диалог, который мы сейчас анализируем. Зеркало, перед которым он сидит, как бы обнажает их обоих, срывает с них внешние покровы и показывает их подлинную, неприкрашенную суть. Стива в неглиже и Матвей с руками, небрежно засунутыми в карманы жакетки, — они оба сейчас не на публике, они в приватном пространстве, где можно позволить себе быть самими собой. Это и есть тот редкий и драгоценный момент подлинности, который Толстой так высоко ценит и так виртуозно умеет изображать в своих произведениях.
         
          Итак, молчание Стивы Облонского в ответ на шутку Матвея оказывается отнюдь не пустотой и не отсутствием реакции, а, напротив, глубоко содержательной и многозначительной паузой. В этом коротком молчании сосредоточен целый сложный комплекс разнообразных чувств: это и усталость от переживаний, и нежелание участвовать в лёгкой игре, и мягкий, деликатный упрёк, и одновременно с этим — полное принятие слуги и его намерений. Взгляд, брошенный украдкой в зеркало, становится тем самым хрупким мостиком, по которому от одного человека к другому передаётся вся эта сложнейшая гамма переживаний и эмоций. Матвей, как мы вскоре убедимся, прекрасно понимает и правильно расшифровывает этот безмолвный сигнал, посланный ему барином. Их коммуникация, отточенная долгими годами совместной жизни до степени совершенства, поистине не требует для своего осуществления лишних, пустых слов. Толстой демонстрирует нам в этой короткой сцене идеальную, эталонную модель человеческого взаимопонимания, построенную исключительно на долгом и безупречном совместном проживании и на взаимном уважении. Эта модель будет самым разительным образом контрастировать с тем полным непониманием, которое царит в отношениях между Стивой и его женой Долли, несмотря на все их родственные и супружеские связи. Так, через микроскопическую сцену со старым слугой, автор исподволь готовит нас к осознанию всей глубины и трагизма семейного кризиса Облонских.
         

          Часть 6. Встреча во взгляде: Зеркальное пространство как территория равенства

         
          Автор, неизменно следующий за своими героями и комментирующий для читателя самые тонкие движения их душ, прямо и недвусмысленно говорит о том, что же именно произошло во время этой короткой, но исключительно ёмкой зрительной встречи. "Во взгляде, которым они встретились в зеркале, видно было, как они понимают друг друга" — это прямое авторское резюме, которое призвано объяснить нам, вдумчивым читателям, подлинный, глубинный смысл всего происходящего. Мы, возможно, и сами могли догадываться об этом, читая предшествующие строки, но теперь получаем от автора недвусмысленное и авторитетное подтверждение своим догадкам. Понимание — вот то самое ключевое, магистральное слово, которое как нельзя лучше характеризует подлинную суть отношений, связывающих Стиву Облонского и его старого, преданного слугу Матвея. Это понимание носит поистине тотальный, всеобъемлющий характер, оно касается отнюдь не только сиюминутной, текущей ситуации, но и всей их совместной жизни в целом, всей сложной системы их взаимоотношений. Они оба в равной степени осведомлены о разыгравшейся в доме семейной драме, о её глубинных причинах и о тех возможных, пока ещё неясных последствиях, которые она может за собой повлечь. И это общее, разделённое знание незримо, но прочно объединяет их, ставит по одну сторону баррикад в этом доме, раздираемом семейным конфликтом.

          Встреча их взглядов происходит не где-нибудь, а именно в зеркале, и это обстоятельство придаёт всей сцене дополнительное, чрезвычайно важное символическое измерение. Зеркало в данном контексте создаёт особую, иллюзорную реальность, своего рода параллельное пространство, где они на короткое мгновение оказываются как бы на равных, в одной плоскости. В этом зазеркальном, отражённом мире неизбежно стираются, становятся несущественными все социальные различия и иерархии, остаются только два человеческих лица, два внимательных, понимающих взгляда. Они видят друг друга в одной и той же плоскости, как два равноправных, полноценных участника диалога, как два человека, а не как господин и слуга. Эта визуальная, зрительная эгалитарность, это иллюзорное равенство в отражении представляется исключительно важным для адекватного понимания подлинной природы их глубоких и многолетних отношений. Разумеется, в реальной, повседневной жизни Стива навсегда остаётся барином, а Матвей — всего лишь его слугой, и эта социальная дистанция не может быть полностью преодолена. Но в этом коротком, почти неуловимом мгновении, в этой мимолётной встрече взглядов в зеркальной глубине, они встречаются как два человека, достигшие высшей степени взаимного понимания. Зеркало дарует им эту краткую, но бесценную иллюзию полного и совершенного равенства.

          Что именно, какие конкретно смыслы и эмоции они понимают в это короткое мгновение без слов? Во-первых, и это самое главное, они оба прекрасно понимают всю сложность и драматизм того положения, в котором оказался их дом и его обитатели. Матвей прекрасно знает и отдаёт себе полный отчёт в том, что барин кругом виноват перед своей женой, но также он знает и то, что Стива, при всех его недостатках, отнюдь не злодей и не подлец, каким его сейчас считает Долли. Он с присущей ему житейской мудростью понимает его человеческие слабости, его незлобивый характер, его природную доброту и, одновременно с этим, его полную неспособность к каким-либо решительным, волевым действиям. Стива, в свою очередь, прекрасно понимает, что старый Матвей целиком и полностью на его стороне, что он искренне ему сочувствует и готов поддерживать его в этой трудной ситуации, чем только может. Это глубокое, безошибочное понимание основано отнюдь не на словах и громких заверениях в преданности, а на многолетнем, ежедневном, ничем не заменимом опыте совместной жизни в одном доме. Матвей за долгие годы своей службы видел Стиву в самых разных обстоятельствах и ситуациях и успел составить о нём своё собственное, нелицеприятное, но в целом вполне снисходительное и даже доброжелательное мнение. Стива же твёрдо знает, что Матвею можно безоговорочно доверять, что он никогда не предаст и не осудит его слишком строго за его слабости. Их связь, основанная на привычке и взаимном уважении, оказывается во многих отношениях крепче многих иных, формально более значимых родственных уз.

          Автор не случайно выбирает для описания этого краткого зрительного контакта именно глагол "встретились". Встреча — это всегда событие, некий значимый момент, даже если происходит она не в реальном пространстве, а в пространстве зеркальном. Она с необходимостью предполагает обоюдное, взаимное движение обоих участников навстречу друг другу, пусть даже это движение и ограничивается только взглядом. Стива бросил выразительный взгляд в зеркало, и Матвей этот взгляд тотчас же поймал и ответил на него своим собственным, полным понимания и готовности к диалогу взглядом. В это короткое, почти неуловимое мгновение между ними произошло нечто чрезвычайно важное — произошло очередное подтверждение их негласного, но прочного союза, основанного на взаимопонимании. Они в очередной раз, как это уже случалось много раз прежде за долгие годы совместной жизни, убедились в своей взаимной понятности, в том, что они говорят на одном языке и способны понимать друг друга без лишних, пустых слов. Это сознание даёт им обоим драгоценное чувство внутренней опоры и уверенности в завтрашнем дне. Для Стивы, переживающего в эти минуты глубочайший крах своей семейной жизни и остро нуждающегося в поддержке, эта короткая, безмолвная встреча особенно важна и ценна. Она доказывает ему, что он не одинок в этом мире, что есть рядом человек, который понимает и принимает его таким, какой он есть.

          Весьма примечательно, что это удивительное понимание никак не выражается внешне, ни одним мускулом на лице, ни одним лишним жестом. Они просто посмотрели друг на друга через зеркало, и всё самое главное, самое существенное стало им совершенно ясно без всяких слов. Это, без сомнения, высший пилотаж человеческого общения, доступный лишь очень близким, давно и хорошо знающим друг друга людям. В том фальшивом и лицемерном мире светского общества, где так много лжи, притворства и пустых слов, такие искренние и содержательные моменты общения на вес золота. Толстой со всей определённостью показывает нам, что подлинное, настоящее человеческое понимание возможно не только между любовниками или близкими родственниками, связанными кровными узами. Оно вполне возможно и между господином и слугой, если они прожили вместе долгую, полную событий жизнь, если их связывают не только формальные отношения, но и взаимная симпатия. Это понимание основано не на бурной страсти и не на родственном долге, а на повседневной привычке, на общем быте, на долгом и трудном процессе взаимного приспособления друг к другу. Именно поэтому оно оказывается гораздо более прочным и надёжным, чем многие другие, более эффектные и романтичные виды человеческих связей, которые не выдерживают испытания временем и обстоятельствами.

          В этом небольшом, казалось бы, эпизоде мы воочию наблюдаем блестящую реализацию знаменитого толстовского принципа "диалектики души", но применительно к персонажу, который обычно считается второстепенным. Автор последовательно и настойчиво показывает нам, что не только главные, центральные герои обладают сложным и богатым внутренним миром, но и люди из народа, такие как Матвей. Матвей в этой сцене отнюдь не функция и не статист, он переживает, искренне сочувствует своему барину, тонко анализирует ситуацию и делает из неё свои собственные, глубокие выводы. Его душевная жизнь в этот момент не менее богата и насыщена, чем душевная жизнь его господина, находящегося в центре семейной драмы. Просто эта богатая внутренняя жизнь выражается в других, более сдержанных формах — в выразительном взгляде, в красноречивой паузе, в едва заметной доброй улыбке. Автор даёт нам, читателям, уникальную возможность заглянуть в эту жизнь, ощутить её подлинную полноту и глубину. Это делает художественный мир романа по-настоящему объёмным, населённым множеством живых людей, а не плоскими, схематичными функциями, призванными лишь обслуживать сюжет. Матвей в этом контексте окончательно перестаёт быть для нас просто "слугой" и превращается в "человека" со всеми присущими человеку качествами.

          То удивительное, почти идеальное понимание, которое существует между Стивой и Матвеем, служит в романе резким, разительным контрастом тому полному, катастрофическому непониманию, которое сложилось в отношениях между Стивой и его законной супругой Долли. С женой, матерью его пятерых детей, он не может найти общего языка, их диалог с неизбежностью превращается во взаимные оскорбления и тягостные, бесплодные сцены. А со слугой, человеком, стоящим неизмеримо ниже его на социальной лестнице, он с лёгкостью достигает полной и совершенной гармонии. Эта глубокая, трагическая ирония судьбы представляется чрезвычайно важной для понимания общей концепции романа. Истинная, подлинная близость иногда возникает совершенно неожиданно, там, где её меньше всего можно было бы ожидать. Семейные узы, освящённые церковью и обществом, скреплённые рождением общих детей и долгими годами совместной жизни, на поверку оказываются значительно слабее, чем простые и ненавязчивые узы привычки, совместного быта и взаимной симпатии, связывающие барина с его старым слугой. Толстой этим контрастом невольно ставит под сомнение многие традиционные, общепринятые иерархии ценностей, принятые в современном ему обществе. Он со всей очевидностью показывает, что самое обычное человеческое тепло можно найти и за пределами формальной семьи, если в самой семье оно оказалось безвозвратно утраченным.

          Итак, эта короткая, но исключительно ёмкая встреча во взгляде становится подлинной, смысловой кульминацией всей анализируемой нами сцены. В ней с максимальной силой и полнотой сконцентрирована самая суть многолетних и очень непростых отношений, связывающих Стиву Облонского и его старого камердинера Матвея. Это понимание без слов, достигнутое ими в этот трудный момент, основано исключительно на долгом и безупречном совместном проживании в одном доме и на взаимной, ничем не омрачённой симпатии. Зеркало в этой сцене играет роль своего рода катализатора, позволяя этой важнейшей встрече произойти в особом, опосредованном, но от этого не менее реальном пространстве. Автор счёл необходимым специально подчеркнуть исключительную важность этого краткого мгновения, дав ему прямую и недвусмысленную авторскую оценку в тексте. Мы, читатели, отныне твёрдо усваиваем, что Матвей для Стивы — это отнюдь не просто слуга, а доверенное лицо, почти друг, человек, которому можно доверить самое сокровенное. Эта удивительная близость, существующая между ними, несомненно, станет важным фактором в дальнейшем развитии событий и поможет нам глубже понять характер главного героя. Теперь мы можем с полным правом перейти к подробной расшифровке того, что именно выражал собой этот многозначительный взгляд Стивы.
         

          Часть 7. Расшифрованный взгляд: Немой вопрос как отражение внутреннего состояния

         
          Толстой, оставаясь до конца верным своему излюбленному психологическому методу, ни в коем случае не оставляет этот исключительно важный взгляд без подробного и внятного пояснения для читателя. Он находит необходимые слова для того, чтобы перевести язык безмолвного взгляда на язык словесный, доступный нашему пониманию: "Взгляд Степана Аркадьича как будто спрашивал". Это очень важное, принципиальное "как будто" — оно сохраняет в тексте ту неуловимую атмосферу недосказанности, которая так характерна для всего этого эпизода. Мы, читатели, не можем и не должны знать наверняка, что именно в эту секунду думал и чувствовал Стива, мы можем только строить более или менее обоснованные предположения на этот счёт. Автор великодушно предлагает нам наиболее вероятную, психологически выверенную версию его внутреннего, беззвучного монолога в этот короткий миг. Этот исполненный глубокого значения взгляд задаёт Матвею, по сути дела, два кратких, но очень ёмких вопроса: "это зачем ты говоришь?" и "разве ты не знаешь?". Эти немые, но очень выразительные вопросы обращены, безусловно, к Матвею, но в равной степени они обращены и к самому себе, к собственному смятённому состоянию. Они с предельной откровенностью раскрывают перед нами то сложное и противоречивое состояние духа, в котором пребывает сейчас Стива Облонский.

          Первый из этих двух немых вопросов: "это зачем ты говоришь?" — представляет собой, по сути дела, мягкий и деликатный упрёк в некоторой неуместности только что сказанного. Стива, погружённый в свои невесёлые размышления, считает, что сейчас, в данный конкретный момент, совсем не время и не место для каких бы то ни было шуток, тем более на тему о визитах назойливого хозяина извозчика. Он весь во власти своих тяжёлых, мрачных мыслей о разрыве с женой, и эта мелкая, суетная бытовая деталь кажется ему сейчас совершенно неуместной и даже немного раздражающей. Он как бы говорит своему слуге этим взглядом: "Зачем ты отвлекаешь меня сейчас этой совершенной ерундой, когда у меня, можно сказать, всё горе?" Это вполне понятная, естественная и даже эгоцентричная реакция человека, целиком и полностью сосредоточенного в данный момент на своих собственных, исключительно болезненных переживаниях. Но в этом его мысленном вопросе нет и тени настоящей злости или раздражения, есть лишь некоторое недоумение и лёгкая, быстро проходящая досада. Стива искренне не понимает, зачем Матвей выбрал для своей шутки именно этот, самый неподходящий, с его точки зрения, момент. Он пока не видит в этом поступке ничего, кроме проявления некоторого легкомыслия со стороны обычно такого тактичного слуги.

          Второй немой вопрос, заданный взглядом, представляется гораздо более глубоким и содержательным: "разве ты не знаешь?" Этот вопрос с необходимостью предполагает, что Матвей, в силу своих многолетних близких отношений с барином, просто обязан знать и понимать то состояние, в котором тот сейчас пребывает. Смысл этого вопроса можно развернуть примерно так: "Разве ты не знаешь, какая тяжёлая драма разыгралась в нашем доме? Разве ты не знаешь, что у меня огромное горе и что мне сейчас совершенно не до твоих глупых шуток?" Этот вопрос самым непосредственным образом апеллирует к их общему знанию, к их удивительному, отточенному годами взаимопониманию. Стива искренне удивлён и даже слегка обескуражен тем, что Матвей, который, казалось бы, всё про него знает и понимает, позволил себе сейчас такую явную бестактность. Он как бы проверяет взглядом, действительно ли их пресловутое понимание настолько совершенно и безотказно, как ему всегда казалось. В этом немом вопросе сквозит едва уловимая обида на то, что его старый друг и слуга, обычно такой чуткий и проницательный, на этот раз не сумел или не захотел почувствовать его тяжёлого настроения. Но, как мы очень скоро убедимся, Матвей на самом деле всё прекрасно понимал и чувствовал, и его шутка преследовала совершенно иную, более глубокую цель, нежели простое желание развлечь барина.

          Этот внутренний монолог Стивы, переданный автором через выразительный взгляд и его последующую словесную расшифровку, чрезвычайно характерен для его личности и для его обычного стиля поведения. Он не позволяет себе разозлиться, не кричит на провинившегося слугу, а лишь мягко и деликатно вопрошает его без слов. Даже в своих самых сокровенных, не предназначенных для посторонних ушей мыслях он сохраняет присущую ему природную доброту и неизменную деликатность в общении с людьми. Он мог бы, при желании, подумать о Матвее что-нибудь резкое и обидное, вроде "пошёл вон, старый дурак", но он думает о нём совсем иначе, гораздо более уважительно. Его мысленные вопросы обращены к Матвею почти как к равному, как к человеку, который в силу своего положения и давних отношений просто обязан его понимать и чувствовать его состояние. Это лишний раз показывает то глубокое уважение, которое Стива, при всей своей внешней легкомысленности, испытывает к личности своего старого слуги, признание за ним безусловного права на это понимание. Такой уважительный, почти товарищеский внутренний монолог возможен только в том случае, если между людьми действительно существуют очень близкие, доверительные отношения, далеко выходящие за рамки формальных. Стива ни на минуту не ставит себя настолько выше Матвея, чтобы просто не замечать его возможных промахов и ошибок, он пытается их осмыслить и понять их причину.

          Представляется крайне важным, что оба эти вопроса, заданные Стивой мысленно, являются по своей сути риторическими. Он вовсе не ждёт от Матвея каких-то словесных объяснений или оправданий в ответ на свой безмолвный взгляд. Он просто констатирует для самого себя своё искреннее недоумение по поводу поведения слуги, выражает свою мимолётную эмоцию. Ответом ему будет, как мы увидим, отнюдь не слово Матвея, а его последующее, совершенно иное поведение, его новая, необычная поза. Стива как бы бросает Матвею немой, но очень выразительный вызов: "Ну, объяснись теперь как-нибудь, если можешь и считаешь нужным". Но делает он это, что очень важно, опять же не вербально, не словами, а исключительно через взгляд, сохраняя тем самым ту самую атмосферу недосказанности, которая так важна в их отношениях. Он даёт своему старому слуге шанс как-то исправиться, изменить свою тактику общения, предложить что-то иное. Это очень мудрое и дальновидное поведение прирождённого руководителя, который никогда не рубит с плеча, а даёт своему подчинённому возможность проявить себя с лучшей стороны и исправить возможную ошибку. Стива и здесь, в этой интимной, домашней сцене, остаётся в каком-то смысле начальником, даже в своих сугубо личных, человеческих отношениях с собственным слугой.

          С точки зрения научной психологии, этот многозначительный взгляд можно рассматривать как своеобразную проекцию сложного внутреннего состояния Стивы вовне, в пространство коммуникации. Он не в состоянии и, возможно, не считает нужным выражать с помощью слов всю ту сложнейшую гамму чувств, которая сейчас владеет его душой, поэтому он выражает эти чувства единственно доступным ему в данный момент способом — взглядом. Взгляд становится в этой сцене своего рода контейнером, вместилищем для целого спектра его разнообразных эмоций: это и глубокая усталость от пережитого, и лёгкая досада на слугу, и искреннее недоумение, и едва заметная обида. Матвей, как тонкий и опытный психолог, должен с величайшей точностью считать всю эту сложную, невербальную информацию, передаваемую ему взглядом барина. И он, без всяких сомнений, эту информацию считывает. Мы можем в этом убедиться, проанализировав его последующую реакцию, его новую, подчёркнуто независимую позу. Он отнюдь не обижается на немой, но вполне ясный упрёк, а молча и с достоинством принимает его к сведению и соответствующим образом корректирует своё поведение. Его следующее, чисто физическое действие является, по сути дела, прямым и адекватным ответом на этот безмолвный вопрос барина. Так, шаг за шагом, строится их удивительный диалог: выразительный взгляд барина — ответное действие слуги.

          Чрезвычайно показательно и то обстоятельство, что автор не даёт нам прямой, оформленной речи Стивы в этом эпизоде, а предлагает лишь её предположительный, смягчённый частицей "как будто" вариант. Это мудрое авторское решение оставляет в тексте необходимое пространство для читательской интерпретации и сотворчества. Вполне возможно, что Стива в тот момент думал вовсе не этими, а какими-то другими, может быть, ещё более смутными и неопределёнными словами. Но самая главная суть его состояния передана здесь с исчерпывающей точностью: он в высшей степени удивлён и слегка раздосадован неожиданным поведением своего обычно такого тактичного слуги. Эта намеренная недосказанность делает сцену гораздо более живой, естественной и психологически достоверной. Ведь в реальной, повседневной жизни мы крайне редко формулируем свои мимолётные мысли с такой же чёткостью, как это делают литературные герои в пространных внутренних монологах. Чаще мы испытываем лишь смутные, неоформленные импульсы и ощущения. Толстой с непревзойдённым мастерством передаёт именно эту смутность, эту полуосознанность внутренних процессов, протекающих в душе его героя. Мы видим перед собой не готовую, завершённую мысль, а лишь её зародыш, только начинающий формироваться в смятённом сознании Стивы. Это и есть та самая знаменитая "диалектика души", которую ещё молодой Чернышевский отмечал как отличительную черту дарования Толстого.

          Итак, взгляд Стивы, столь подробно и тщательно расшифрованный для нас автором, с предельной полнотой раскрывает перед нами его сложное и противоречивое внутреннее состояние в данный конкретный момент. Он показывает нам человека, целиком погружённого в свои неразрешимые проблемы и в силу этого не готового к лёгкому, полушутливому общению, которое ему предлагает Матвей. Но при этом, что чрезвычайно важно, он сохраняет свою неизменную доброту и уважение к личности слуги, обращаясь к нему с немым, но очень выразительным вопросом, а не с грубым окриком. Его мысленные вопросы являются по сути своей риторическими и направлены не столько на обвинение Матвея, сколько на прояснение сложившейся ситуации и поиск выхода из неё. Этот взгляд задаёт их диалогу новое, неожиданное направление, требуя от Матвея какой-то ответной, адекватной реакции на этот безмолвный, но совершенно ясный сигнал. Матвей, как мы сейчас во всех подробностях увидим, с честью и блеском справляется с этой непростой задачей. Он не только в совершенстве понимает значение этого взгляда, посланного ему барином, но и даёт на него исчерпывающий ответ — ответ, выраженный не словами, а чисто физическим действием и новой, исключительно выразительной позой. Следующая часть нашего анализа будет посвящена именно этой красноречивой пантомиме, разыгранной старым слугой.

         
          Часть 8. Язык тела Матвея: Жест, утверждающий человеческое достоинство

         
          В ответ на безмолвный, но совершенно ясный вопрос, выраженный во взгляде барина, Матвей, не произнося ни слова, решительно меняет свою прежнюю позу на новую, гораздо более выразительную. Автор с исключительной тщательностью и вниманием к деталям описывает это новое положение его тела: "положил руки в карманы своей жакетки, отставил ногу". Это, нужно прямо сказать, чрезвычайно необычная, смелая и даже в некотором роде вызывающая поза для слуги, находящегося в непосредственном присутствии своего господина. Руки, небрежно засунутые в карманы жакетки, — это жест, который в культурном коде того времени однозначно читался как проявление фамильярности, почти панибратства, совершенно недопустимого в отношениях между барином и слугой. Отставленная в сторону нога добавляет всей позе дополнительный оттенок подчёркнутой непринуждённости, независимости и даже некоторой ленивой небрежности. Матвей всей своей новой позой, всем своим физическим обликом как бы говорит Стиве без единого слова: "Посмотри на меня, я здесь не просто безликий слуга, я свой человек в этом доме, и я могу позволить себе сейчас немного расслабиться и держаться свободно". Этот выразительный язык тела в данном контексте оказывается красноречивее и убедительнее любых, самых пространных словесных объяснений.

          Почему же Матвей, старый, опытный и всегда безупречно тактичный слуга, позволяет себе сейчас, в присутствии барина, столь вольную и даже вызывающую позу? Ответ, надо полагать, заключается в том, что он твёрдо знает: барин ему это позволит, не сделает замечания и не одёрнет. Их многолетние отношения давно уже вышли за тесные рамки формального, официального общения "господин — слуга" и обрели более сложный, человеческий характер. Матвей чувствует себя в этой ситуации достаточно уверенно и независимо, чтобы в минуты приватного, не предназначенного для посторонних глаз общения позволить себе снять с лица привычную маску подчинённости и подобострастия. Его новая поза — это его своеобразный, невербальный протест против того молчаливого, но вполне ощутимого упрёка, который он только что получил от барина. Он как бы без слов заявляет ему: "Я не просто твой слуга, Матвей, я прежде всего человек. И как всякий человек, я имею неотъемлемое право на свою собственную позу, на своё собственное мнение и на своё отношение к происходящему". Это, разумеется, не наглость и не хамство, это прежде всего спокойное, достойное утверждение своей человеческой значимости в глазах другого человека. Матвей никогда не унижается и не заискивает перед барином, он всегда держится с большим внутренним достоинством. Это достоинство старого, заслуженного, многолетней безупречной службой всего добившегося слуги, который отлично знает себе настоящую цену и никому не позволит этой цены умалять.

          Слово "молча", которым автор характеризует это изменение позы Матвея, приобретает в данном контексте огромное, принципиальное значение. Матвей отнюдь не сопровождает свою новую, вызывающую позу какими-либо словесными пояснениями или комментариями, которые могли бы смягчить её или сделать более понятной для барина. Он просто молча стоит перед ним в этой новой позе и внимательно смотрит, предоставляя своему физическому жесту говорить самому за себя, без помощи слов. Это красноречивое молчание самым непосредственным образом продолжает ту линию невербальной коммуникации, которая была задана несколькими мгновениями ранее самим Стивой. Их диалог теперь окончательно и, кажется, бесповоротно уходит в чисто невербальную, визуально-кинетическую сферу, где слова оказываются уже совершенно не нужны и даже излишни. Всё самое главное и существенное уже сказано и понято без помощи языка, одними взглядами, позами и паузами. Молчание Матвея в этой сцене — это несомненный знак его глубокой житейской мудрости. Он отлично понимает, что не следует лезть со словами туда, где они сейчас не нужны и могут только всё испортить. Он даёт барину необходимое время для того, чтобы тот спокойно осмыслил его новую позу и понял всё её подспудное, но очень важное значение.

          Выражение лица Матвея в тот момент, когда он принимает эту новую, независимую позу, также подробно описывается автором: "добродушно, чуть-чуть улыбаясь". Это исключительно важное дополнение. Именно добродушие, которое светится в его лице, в значительной степени смягчает тот потенциально вызывающий и даже дерзкий характер, который могла бы иметь его поза сама по себе. Матвей вовсе не хочет обидеть или, тем более, оскорбить своего барина, он хочет лишь мягко, но настойчиво продемонстрировать ему свою независимость и своё право на собственное мнение. Его едва заметная улыбка ясно говорит о том, что он не сердится на барина за его немой упрёк, а, напротив, воспринимает его с полным пониманием и даже с некоторым сочувствием. Определение "чуть-чуть" в данном контексте — это исключительно точная толстовская деталь, которая многое говорит о его стиле. Улыбка Матвея едва заметна, она отнюдь не навязчива и не демонстративна, но она несомненно есть, и она меняет всё. Она создаёт в комнате, даже в этом коротком молчаливом противостоянии, атмосферу неизменной доброжелательности и взаимного уважения. Матвей не улыбается широко и открыто, он лишь слегка обозначает свою добрую расположенность к барину, несмотря на все его сегодняшние странности.

          Направление взгляда Матвея теперь также изменилось: он "посмотрел на своего барина". Это уже не тот прежний, вопросительный и полный участия взгляд, который был у него в самом начале их разговора. Теперь это уверенный, спокойный и прямой взгляд человека, который выдержал необходимую паузу, принял определённую позу и теперь готов к дальнейшему, более содержательному продолжению их молчаливого диалога. Он смотрит на Стиву прямо, без тени подобострастия и заискивания, но и без малейшего вызова или агрессии. Это взгляд равного, или, по крайней мере, человека, который чувствует себя в данный момент равным, и теперь с интересом и уважением ждёт от барина ответной реакции на свой безмолвный вызов. Матвей всей своей новой позой и этим прямым взглядом как бы спрашивает Стиву: "Ну что, барин, сумел ли ты правильно понять и оценить мой новый жест? Принимаешь ли ты мои условия игры и моё право на такое поведение?" Его новая поза и новый взгляд — это недвусмысленное приглашение к диалогу, но к диалогу, который должен вестись уже на совершенно новых, более равноправных условиях, предложенных им. Он предлагает Стиве принять его, Матвея, не как безропотного и безгласного подчинённого, а как полноправного партнёра по сложной игре человеческого общения.

          Семиотика, наука о знаках и знаковых системах, позволила бы нам дать этому жесту Матвея очень богатое и многостороннее истолкование. Руки, небрежно засунутые в карманы, в европейской культурной традиции являются символом определённой закрытости и одновременно — внутренней свободы и независимости. Человек, держащий руки в карманах, как бы невольно сообщает окружающим: "Я сейчас не готов к каким-либо активным действиям, я отдыхаю и наблюдаю за тем, что происходит вокруг". Отставленная в сторону нога, напротив, добавляет всей позе элемент динамики и скрытой готовности к движению, но к движению неспешному, неторопливому, совершаемому с чувством собственного достоинства. Вся эта поза в своей целостности выражает прежде всего состояние спокойной, ничем не поколебимой уверенности в себе и подчёркнутой независимости от внешних обстоятельств. Матвей с помощью одного лишь изменения позы позиционирует себя в этой сцене как самостоятельную личность, имеющую безусловное право на собственную позицию и собственное мнение по любому вопросу. В контексте всего их предшествующего общения этот выразительный жест является прямым и недвусмысленным ответом на только что полученный от Стивы немой упрёк. Стива упрекнул его в бестактности, а Матвей всем своим видом отвечает ему: "Я имею полное право на свою собственную тактику поведения в этой ситуации". Это маленькая, но очень важная победа простого человеческого достоинства над формальной социальной иерархией.

          Создавая этот яркий и запоминающийся образ, Толстой, без всяких сомнений, опирался на свои собственные, многолетние и глубокие наблюдения за русским народным характером, за особенностями поведения простых людей из крестьянской и дворовой среды. Русский крестьянин или дворовый человек той эпохи очень часто удивительным образом сочетал в себе внешнюю, показную покорность и смирение с огромным внутренним достоинством и чувством собственной правоты. Матвей в этой сцене является едва ли не идеальным воплощением этого национального типа. Он преданно служит своему барину, но никогда не раболепствует и не унижается перед ним. Его независимое и достойное поведение в этой сцене — это закономерный результат долгой и сложной эволюции патриархальных отношений в большой дворянской семье. Такие старые, преданные слуги были в те времена не просто прислугой в доме, а его неотъемлемой частью, живым воплощением его истории и традиций. Их все уважали, с их мнением считались, им охотно прощали такие вольности, которые никогда и ни за что не простили бы другому, более молодому или менее заслуженному слуге. Поза Матвея, столь тщательно и любовно описанная автором, является визуальным, зримым воплощением этого его особого, привилегированного статуса в доме Облонских. Она рассказывает нам о нём гораздо больше, чем любая, самая подробная характеристика, вложенная в уста другого персонажа.

          Итак, удивительный язык тела старого слуги Матвея становится в этой сцене одним из важнейших, ключевых элементов художественного повествования. Через изменение позы, через выражение лица и направление взгляда он умудряется передать своему барину чрезвычайно сложное, многозначное и очень важное сообщение. Он всем своим видом утверждает свою внутреннюю независимость и своё неотъемлемое право на собственное, отличное от барина, мнение о происходящем. Добродушие, которое светится в его лице, и едва заметная, деликатная улыбка в значительной степени смягчают этот потенциально опасный вызов, сохраняя в комнате атмосферу неизменной доброжелательности и взаимного уважения. Молчание, которым неизменно сопровождается вся эта выразительная пантомима, делает её ещё более впечатляющей и убедительной. Матвей в этом эпизоде окончательно предстаёт перед нами как яркая, незаурядная личность, как равноправный и даже незаменимый участник их удивительного, безмолвного диалога. Его поведение в этой сложной ситуации можно смело считать образцом того, как можно сохранить своё человеческое достоинство, даже находясь в формально подчинённом, зависимом положении. Теперь, после этой многозначительной, выдержанной паузы, он наконец-то произносит вслух свою давно уже "приготовленную фразу", к анализу которой мы сейчас и перейдём.
         

          Часть 9. Приготовленная фраза: Мастерство доклада и забота о покое барина


          Матвей, наконец, произносит вслух ту самую фразу, которая, по прямому и недвусмысленному указанию автора, была "видимо приготовленная" им заранее. Это авторское замечание имеет огромное, принципиальное значение для понимания всей сцены и роли Матвея в ней. Фраза эта, следовательно, отнюдь не случайна и не спонтанна, она была тщательно продумана, взвешена и подготовлена старым, опытным слугой заранее. Матвей, надо полагать, заранее предвидел, что барин рано или поздно спросит его о визите назойливого хозяина извозчика, и заблаговременно заготовил на этот случай исчерпывающий и дипломатичный ответ. Это обстоятельство красноречиво говорит о его предусмотрительности, о его умении планировать свои действия наперёд и о том, что он чрезвычайно серьёзно и ответственно относится к своим обязанностям. "Приготовленная фраза" в данном контексте является неотъемлемым элементом его профессиональной, отточенной годами игры, важной частью его служебного поведения. Он не просто пассивно и бессловесно реагирует на возникающие ситуации, а стремится активно управлять ими, используя для этого заранее заготовленные, выверенные речевые конструкции. Это придаёт всему его поведению в этой сцене несомненный оттенок артистизма, даже некоторой театральности. Матвей в этот момент — не просто преданный слуга, но и талантливый актёр, разыгрывающий перед своим единственным зрителем маленький, тщательно продуманный спектакль.

          Содержание этой "приготовленной фразы" таково: "Я приказал прийти в то воскресенье, а до тех пор чтобы не беспокоили вас и себя понапрасну". Это, по сути дела, краткий, но исчерпывающий доклад о том, что проблема с назойливым визитёром, хозяином извозчика, уже успешно решена, и решена самым разумным и удобным для всех образом. Матвей, не дожидаясь специальных распоряжений барина, проявил похвальную инициативу и самостоятельно перенёс нежелательный визит на ближайшее воскресенье, то есть на выходной день. Он тем самым продемонстрировал завидную самостоятельность и искреннюю, деятельную заботу о покое и душевном комфорте своего господина. Сама фраза построена им таким образом, чтобы всячески подчеркнуть его роль как защитника и заботливого распорядителя: "чтобы не беспокоили вас и себя понапрасну". Он как бы без лишних слов даёт понять Стиве: "Я позаботился решительно обо всех: и о вас, барин, и о себе самом, и даже об этом назойливом мужике, чтобы он зря не таскался". Это не просто сухой доклад о факте, это ещё и отчёт о проделанной работе, представленный в максимально выгодном для себя свете. Это демонстрация его несомненных управленческих способностей и его безусловной, ничем не поколебимой лояльности к барину.

          Выбор именно воскресного дня для переноса этого визита также представляется далеко не случайным и тщательно продуманным. Воскресенье в ту эпоху было, как правило, выходным, неслужебным днём для большинства чиновников и людей, занятых на государственной службе. Матвей, назначая визит на воскресенье, вероятно, исходит из того предположения, что барин будет в этот день свободен от служебных обязанностей и с большей охотой сможет принять этого человека и решить с ним все накопившиеся вопросы. Или, что также вполне возможно, он тем самым даёт барину дополнительную отсрочку, несколько дней на то, чтобы морально и материально подготовиться к этому, возможно, не самому приятному разговору. В любом случае, это важное решение, касающееся распорядка дня барина, было принято Матвеем самостоятельно, без согласования, но, безусловно, с учётом предполагаемых интересов и предпочтений самого Стивы. Матвей в этой ситуации действует как самое настоящее доверенное лицо, как человек, который прекрасно осведомлён о расписании, привычках и даже о материальных затруднениях своего господина. Его краткая фраза служит яркой демонстрацией его глубокой включённости в жизнь Стивы решительно на всех уровнях — от бытового до финансового. Это всеобъемлющее знание — главный источник его тихого, незаметного влияния и его ничем не заменимой ценности как слуги.

          В словах "чтобы не беспокоили вас и себя понапрасну" слышится также и трогательная забота Матвея о самом себе, о собственном покое и душевном комфорте. Он, как выясняется, тоже вовсе не желает лишних хлопот и досаждающих визитов назойливого и, вероятно, неприятного ему человека. Он в этой фразе ненавязчиво, но вполне определённо ставит себя в один ряд с барином, объединяет их общим местоимением: "нас" не должны понапрасну беспокоить. Это очень тонкий и эффективный психологический ход, который ещё больше сближает его с господином и укрепляет их неформальный союз. Он как бы без слов говорит Стиве: "У нас с вами, барин, общие интересы, мы с вами в одной лодке, и я делаю всё возможное, чтобы нам обоим жилось спокойнее и комфортнее". Это простое, но очень действенное заявление невольно работает на укрепление их давних, неформальных отношений, основанных на совместном, дружном решении бесчисленных бытовых проблем и неурядиц. Матвей в его собственном представлении — это не просто слуга, получающий жалованье, а верный соратник и помощник в нелёгкой борьбе с житейскими трудностями, которые неизбежно возникают в любом, даже самом богатом и благополучном доме. Его тщательно продуманная фраза активно работает на создание и поддержание именно этого выгодного для него образа.

          Весьма показательно и даже знаменательно, что Матвей в своей "приготовленной фразе" отнюдь не спрашивает у барина разрешения на совершённое им действие, а лишь спокойно и уверенно сообщает ему об уже принятом и реализованном решении. "Я приказал" — эта речевая конструкция звучит в его устах чрезвычайно уверенно, почти по-хозяйски, как у человека, привыкшего распоряжаться и принимать ответственные решения. Он в данном случае берёт на себя всю полноту ответственности за свои действия, что в сложившейся нестандартной ситуации представляется вполне оправданным и даже необходимым. Стива, как мы хорошо знаем, целиком погружённый сейчас в свои неразрешимые семейные проблемы, вряд ли бы сам занялся этим мелким, но досадным вопросом, требующим решения. Матвей, как и подобает хорошему слуге, проявляет своевременную инициативу, за что барин, по здравом размышлении, будет ему, безусловно, только благодарен. Эта проявленная инициатива — ещё одно, очень важное проявление его неформальной, но от этого не менее реальной власти в этом доме. Он, по сути дела, не спрашивает, он действует самостоятельно и лишь потом ставит барина перед фактом, докладывая о результатах. Это поведение свойственно уже не простому лакею, а скорее опытному управляющему, почти дворецкому, который давно и прочно вошёл в доверие к господам.

          Эта исключительно важная фраза произносится Матвеем только после того, как он разыграл перед барином целую сцену с переменой позы, с руками в карманах и с отставленной ногой, с прямой и уверенной демонстрацией своей независимости. То есть сначала он, с помощью языка тела, утвердил свою личностную, человеческую позицию, а уже потом, когда эта позиция была, как он полагает, должным образом оценена и принята, перешёл к чисто деловому, служебному разговору. Это правильная, логичная и психологически выверенная последовательность: сначала необходимо определить, "кто я" в этой ситуации, а уж потом сообщать "что я сделал". Он как бы без слов, но очень внятно заявляет Стиве: "Я человек, который вправе принимать такие самостоятельные решения, и вот, собственно, какое решение я принял". Его новая, независимая поза и его тщательно подготовленная фраза неразрывно связаны в этой сцене, они являются двумя неотъемлемыми частями одного и того же сложного послания, адресованного барину. Автор выстраивает эту сцену как законченный маленький драматический этюд, где каждое, самое незначительное движение персонажа имеет свой глубокий смысл и значение. Матвей окончательно предстаёт перед нами как целостная, гармоничная личность, у которой слово никогда не расходится с делом и с выразительным языком тела. Это высшая степень художественной правды, доступная лишь очень большому писателю.

          С точки зрения общего развития сюжета романа, эта "приготовленная фраза" Матвея временно, но очень эффективно закрывает тему назойливого хозяина извозчика. Проблема, связанная с его визитом, успешно и дипломатично отложена до ближайшего воскресенья, что даёт измученному Стиве хотя бы небольшую, но очень нужную передышку. Матвей своим самостоятельным и мудрым решением снимает с плеч барина ещё один тяжёлый груз текущих, неотложных забот, которых и без того накопилось предостаточно. Это позволяет Стиве, по крайней мере на время, сосредоточиться на самом главном для него сейчас — на предстоящем, мучительном объяснении с женой и на попытках найти какой-то выход из создавшегося положения. Таким образом, старый, преданный слуга выполняет в этом эпизоде не только свои прямые хозяйственные функции, но и важную, хотя и никем не оценённую психотерапевтическую роль. Он своими умелыми и своевременными действиями расчищает для барина жизненное пространство, убирает с его пути по крайней мере некоторые мелкие, досадные препятствия. Это является неотъемлемой частью его негласных, но очень важных обязанностей, которые он выполняет изо дня в день с неизменным блеском и тактом. Его тщательно "приготовленная фраза" — это главный инструмент этой его незаметной, но постоянной заботы о барине.

          Итак, фраза Матвея о хозяине извозчика, о переносе его визита на воскресенье, является подлинной кульминацией всего его маленького, но исключительно содержательного представления, разыгранного перед Стивой. Она самым убедительным образом демонстрирует его завидную самостоятельность, его деятельную заботу о барине и его безусловную, ничем непоколебимую лояльность. Она же служит ещё одним неоспоримым подтверждением его особого, привилегированного статуса в доме, его неотъемлемого права на принятие важных решений без предварительного согласования с господином. Фраза эта, как мы теперь твёрдо знаем, была тщательно подготовлена им заранее и произнесена в самый подходящий, психологически выверенный момент, после соответствующей выразительной пантомимы. Она не только решает конкретную, пусть и мелкую, бытовую проблему, но и служит дальнейшему укреплению его давних, доверительных отношений с барином. Матвей в очередной раз доказывает свою незаменимость, свою исключительную полезность как человека, на которого можно полностью положиться в любой ситуации. Стива, без всяких сомнений, по достоинству оценит это, что и будет косвенно подтверждено его последующей, благожелательной реакцией. Последние две части нашей лекции будут посвящены анализу того, как именно Стива воспринял и истолковал весь этот маленький домашний спектакль, разыгранный его преданным слугой.
         

          Часть 10. Понимание шутки: Стива принимает условия игры и оценивает заботу

         
          Автор, неизменно следующий за мыслями и чувствами своих героев, прямо и недвусмысленно сообщает нам итог размышлений Стивы: "Степан Аркадьич понял, что Матвей хотел пошутить". Это понимание приходит к нему, по-видимому, мгновенно, сразу после того, как он увидел новую позу слуги и услышал его "приготовленную фразу". Он без труда и мгновенно расшифровал для себя и позу Матвея, и его многозначительный взгляд, и тщательно подготовленную фразу об извозчике. Для него всё это не было загадкой, он с лёгкостью и привычкой считывает все эти невербальные и вербальные сигналы, посылаемые ему старым слугой. Это очередное, и очень убедительное, подтверждение того удивительного, почти идеального взаимопонимания, которое на протяжении многих лет установилось между этими двумя людьми, несмотря на разделяющую их социальную пропасть. Стиве, в отличие от нас, читателей, совершенно не нужно, чтобы ему кто-то объяснял, что именно имел в виду Матвей, затевая всю эту сложную игру, он и без того всё отлично понимает. Его мозг, занятый в это утро множеством тяжёлых и мучительных проблем, тем не менее, с удивительной лёгкостью переключается на восприятие и анализ этой игровой, полушутливой коммуникации, предложенной слугой. Это лишний раз говорит о его природной сообразительности, живости ума и неизменной открытости окружающему миру и людям.

          В чём же, собственно говоря, заключалась та самая шутка, которую Матвей хотел до него донести? Автор, как это часто у него бывает, не даёт на этот вопрос прямого и исчерпывающего ответа, предоставляя нам самим додумывать и интерпретировать. Мы можем лишь строить более или менее вероятные предположения на этот счёт. Возможно, комизм ситуации заключался в необычайной назойливости этого самого хозяина извозчика, который приходит в дом в самый неподходящий момент. Или же шутка состояла в том, что Матвей, простой слуга, взял на себя такую смелость и literally "командует" визитами, назначая их на удобное для всех время. А может быть, комический эффект возникал из самого резкого контраста между исключительной серьёзностью и драматизмом семейной ситуации и сущей, почти анекдотической мелочностью этой бытовой проблемы с извозчиком. Точный смысл шутки так и остаётся за кадром, скрытым от читателя, но для нас, в данном контексте, важен прежде всего сам факт, что это была именно шутка, а не что-то иное. Матвей своей хитрой улыбкой и этой загадочной фразой пытался, по-видимому, разрядить тяжёлую, гнетущую обстановку, внести в это сумрачное утро хотя бы ноту привычной лёгкости и непринуждённости. Он использовал безобидный юмор как доступное ему терапевтическое средство, чтобы немного облегчить душевное состояние своего господина. И Стива, как мы теперь убеждаемся, это прекрасно понял и по достоинству оценил.

          Стива, как выясняется, понимает не только сам факт того, что это была шутка, но и, что гораздо важнее, глубокую внутреннюю мотивацию Матвея, то, зачем, с какой целью эта шутка была им предпринята. Он прекрасно понимает, что старый слуга, рискуя вызвать его неудовольствие, хотел его хотя бы немного отвлечь от мрачных мыслей, развеселить, вывести из состояния глубокой подавленности. Он понимает, что за всей этой несколько неуместной, на первый взгляд, шутливостью на самом деле скрывается искренняя забота о нём и самое живое, деятельное участие в его судьбе. Это глубокое понимание не может не согревать его измученную душу, даёт ему драгоценное ощущение, что в этом огромном и враждебном мире он не одинок, что есть рядом человек, которому небезразлично его состояние. Даже в такой мелкой, казалось бы, детали, как неудачная шутка, проявляется та настоящая, неподдельная человеческая теплота, которой ему сейчас так отчаянно не хватает после разрыва с женой. Стива по достоинству ценит эту трогательную попытку своего слуги помочь ему, даже если эта попытка и оказалась не вполне уместной и своевременной. Он не сердится на Матвея за его, возможно, неуклюжее вмешательство, а напротив, мысленно прощает его и благодарит за доброе намерение. Его понимание — это, помимо всего прочего, ещё и акт великодушия и искренней признательности со стороны барина по отношению к своему преданному слуге.

          Конкретная, видимая реакция Стивы на эту понятую и оценённую им шутку последует чуть позже, в его дальнейшем, уже чисто деловом разговоре с Матвеем. Он не станет, разумеется, комментировать её напрямую, вслух, но, без сомнения, примет её к сведению и учтёт в своём дальнейшем поведении. Его последующие распоряжения и, что ещё важнее, общий тон общения со слугой будут заметно смягчены этим внутренним пониманием и признательностью. Он как бы, не говоря ни слова, даёт Матвею понять: "Я оценил твою добрую попытку меня развлечь, спасибо тебе за заботу". Но сделает он это, что очень важно, опять же без лишних слов, на уровне едва уловимой интонации и доброжелательного отношения. Их удивительный диалог продолжается в том же полувербальном, намёками и недомолвками, ключе, который так характерен для их многолетнего общения. Стива, как человек умный и тонкий, ни в коем случае не станет разрушать эту хрупкую и сложную ткань их взаимопонимания грубым и неуместным словесным вмешательством. Он с уважением относится к тем правилам игры, которые были предложены его старым слугой, и принимает их безоговорочно.

          Весьма показательно, что автор в данном случае использует именно глагол "понял", а не, скажем, "догадался" или "почувствовал". "Понял" с необходимостью подразумевает интеллектуальный акт, акт сознательного осмысления и анализа произошедшего. Стива, следовательно, не просто смутно и неопределённо ощутил что-то, он совершенно ясно и отчётливо осознал истинное намерение своего слуги, его внутренний мотив. Это говорит о том, что даже в состоянии сильнейшего эмоционального стресса, вызванного семейной драмой, он сохраняет ясность ума и способность к объективному анализу и рефлексии. Он не позволяет своим тяжёлым переживаниям полностью заслонить от него реальность и лишить его способности здраво мыслить. Это драгоценное качество, безусловно, необходимо ему и для успешного исполнения своих служебных обязанностей, и для безбедного существования в сложном и лицемерном светском обществе. Даже сейчас, сидя в халате перед зеркалом, с небритой ещё щекой, он внутренне остаётся тем же аналитиком и психологом, каким мы его знаем по службе. Это неотъемлемое свойство его живой, деятельной натуры, которое никуда не исчезает даже в самые трудные и кризисные минуты его жизни.

          Понимание, проявленное Стивой в этой сцене, также со всей очевидностью демонстрирует его завидную эмоциональную открытость и восприимчивость. Он отнюдь не закрывается от тех сложных и неоднозначных сигналов, которые идут к нему от Матвея, а, напротив, с готовностью их принимает и пытается правильно истолковать. Он ни в коей мере не считает ниже своего достоинства вникать в шутки и намёки собственного слуги и пытаться понять их подлинный смысл. Напротив, он, по-видимому, находит в этом своеобразное, не лишённое пикантности удовольствие, позволяющее ему хотя бы на время отвлечься от гнетущих мыслей. Эта удивительная открытость окружающему миру, эта готовность к диалогу с любым человеком, независимо от его положения, и является неотъемлемой частью того самого обаяния Стивы Облонского, о котором автор подробно рассказывал нам в предыдущих главах романа. Люди, общаясь с ним, всегда чувствуют эту его открытость и доброжелательность и, как правило, отвечают ему искренней взаимностью. Матвей, без всяких сомнений, тоже это чувствует, и поэтому позволяет себе в общении с барином такие вольности, какие не позволил бы ни с кем другим. Их отношения, основанные на взаимном доверии и открытости, служат эталоном для многих других, более формальных человеческих связей.

          В широком контексте всего романа этот небольшой эпизод взаимного понимания приобретает особое значение как разительный контраст, антитеза тому полному и, кажется, уже бесповоротному непониманию, которое сложилось между супругами. Стива, как выясняется, без труда и мгновенно понимает самые тонкие намёки своего слуги, но при этом, как мы уже знаем, совершенно не в состоянии понять чувства собственной жены, её боль и отчаяние. Он легко и непринуждённо считывает все сигналы, посылаемые ему Матвеем, но оказывается абсолютно глух к тем мучительным переживаниям, которые испытывает сейчас Долли. Это парадоксальное, на первый взгляд, свойство его личности: он может быть тонко чувствующим и понимающим по отношению к одним людям и абсолютно чёрствым и равнодушным по отношению к другим. Автор показывает нам, что человеческое понимание — это отнюдь не универсальное, всеобъемлющее свойство, а качество глубоко избирательное, зависящее от множества факторов. Оно напрямую зависит от степени эмоциональной близости, от силы привычки, от наличия или отсутствия общих интересов и, конечно же, от взаимного желания понять друг друга. Стиву и Матвея связывает многолетний, повседневный быт, а Стиву и Долли в данный момент разделяет глубокая и, кажется, уже неизлечимая душевная рана. Это чрезвычайно важный психологический контраст, который будет только углубляться и развиваться по мере развития сюжета.

          Итак, понимание Стивой истинного смысла шутки своего старого слуги Матвея является ключевым, переломным моментом во всей этой сложной и многослойной сцене их взаимодействия. Оно в очередной раз убедительно подтверждает их взаимную, годами отточенную настроенность друг на друга, их способность говорить на одном языке. Оно показывает, что даже в минуты самого глубокого личного кризиса и душевной подавленности Стива остаётся открытым для контакта и способен адекватно воспринимать сигналы, идущие от близких ему людей. Он по достоинству ценит трогательную попытку Матвея отвлечь его от мрачных мыслей и не держит на него зла за некоторую неуместность его шутки. Это понимание ещё больше укрепляет их давний, негласный союз и делает их отношения ещё более тёплыми и доверительными. Автор через эту микроскопическую, почти незаметную сцену демонстрирует нам некий идеал подлинно человеческого, искреннего общения. Общения, где главную роль играют отнюдь не громкие слова и пышные фразы, а взаимное, безошибочное чувствование друг друга и безоговорочное, молчаливое принятие. Последняя, одиннадцатая часть нашего анализа будет посвящена финальному, очень важному штриху в психологическом портрете Матвея.


          Часть 11. Желание внимания: Маленькая человеческая слабость старого слуги


          Автор добавляет последний, завершающий штрих к сложному и многогранному портрету своего, казалось бы, второстепенного персонажа: оказывается, Матвей, затевая всю эту сложную игру, "хотел пошутить и обратить на себя внимание". Это авторское наблюдение имеет огромное, принципиальное значение для правильного понимания всей сцены и роли Матвея в ней. Матвей, при всей своей многолетней преданности, профессионализме и неизменном такте, в конечном счёте, остаётся просто человеком со всеми присущими человеку качествами. А любому нормальному человеку, вне зависимости от его социального положения, в той или иной степени свойственно естественное желание быть замеченным, быть оценённым по достоинству, быть значимым в глазах окружающих. Матвей, как выясняется, отнюдь не является исключением из этого правила. Он не просто механически и безучастно исполняет свои прямые обязанности, он всем своим существом стремится к тому, чтобы его незаурядная личность была признана и оценена его господином. Его иносказательная шутка, его новая, независимая поза, его тщательно "приготовленная фраза" — всё это, помимо всего прочего, является способами привлечь к себе внимание барина, напомнить ему о своём существовании. Он хочет, чтобы Стива видел в нём не просто безликую функцию, не просто "камердинера", а прежде всего человека, личность со своими мыслями, чувствами и достоинством. Эта экзистенциальная потребность быть замеченным свойственна решительно всем людям, независимо от их сословной принадлежности.

          Обратить на себя внимание Матвей, при всей своей хитрости, стремится самыми безобидными и деликатными способами, не переходящими определённых границ. Он не лебезит и не унижается перед барином, равно как и не навязывается ему грубо и бесцеремонно. Он просто в рамках дозволенного проявляет инициативу, остроумие и самостоятельность, рассчитывая, что эти его качества будут замечены и оценены. Он всей душой хочет, чтобы барин обратил внимание на его шутку, по достоинству оценил его находчивость и, главное, проникся благодарностью за его постоянную, незаметную заботу. Это желание быть оценённым по заслугам, быть признанным в своей человеческой ипостаси. В том строго регламентированном мире, где слуги зачастую остаются незамеченными, невидимыми тенями своих господ, Матвей изо всех сил пытается заявить о себе как о личности. Он категорически не хочет быть просто безмолвной и безликой тенью своего блистательного господина. Он хочет быть для него кем-то гораздо большим, чем просто камердинер, подающий утром рубашку и сапоги. Это его сокровенное стремление к самореализации, к утверждению собственного "я" в тех тесных рамках, которые отведены ему его социальной ролью.
         
          Его заветное желание обратить на себя внимание, судя по всему, вполне удовлетворено в этой сцене. Стива, как мы уже видели, заметил и его необычную позу, и его шутку, и, главное, правильно понял стоящее за всем этим доброе намерение. Матвей, можно сказать, добился своего: он был в этот момент для барина не просто безликим слугой, а равноправным собеседником, интересным партнёром по той сложной и тонкой игре, которую они оба вели. Это обстоятельство, вне всякого сомнения, доставило старому слуге глубокое внутреннее удовлетворение. Автор не говорит нам об этом прямо, но мы, читатели, вполне можем это предположить, исходя из общей логики развития образа. Это глубокое удовлетворение, эта радость от того, что его поняли и оценили, будет в дальнейшем выражаться в ещё более усердной и преданной службе с его стороны. Он будет с удвоенной энергией и заботой относиться к своему господину, который сумел разглядеть в нём не просто слугу, а человека. Взаимное внимание, проявленное друг к другу, только укрепляет и без того прочную связь, существующую между этими двумя людьми.

          С точки зрения научной психологии, это сокровенное желание обратить на себя внимание можно рассматривать как одну из фундаментальных форм самоутверждения личности в социуме. Матвей, находясь в объективно зависимом, подчинённом положении, тем не менее, ни на минуту не теряет своего драгоценного "я", своего ощущения собственной значимости. Он, в силу своего ума и жизненного опыта, находит вполне доступные и безопасные способы утвердить свою немалую значимость в глазах другого, очень важного для него человека. Это несомненный признак здоровой, целостной и гармоничной личности, которая не рассыпается и не исчезает под гнётом социальных обстоятельств. Если бы Матвей не стремился к такому самоутверждению, если бы его полностью устраивала роль безмолвного и безликого придатка, он был бы в изображении Толстого просто механической функцией, роботом, а не живым человеком. Но автор, как мы неоднократно убеждались, создаёт именно живого человека, со всеми его законными амбициями и естественными потребностями. Это и делает его образ таким глубоким, убедительным и по-настоящему человечным. Читатель невольно проникается симпатией к Матвею именно за эту живую, трепетную человечность, за это естественное желание быть замеченным и оценённым.

          В социальном и культурном контексте описываемой эпохи такое поведение слуги, его стремление обратить на себя внимание господина, вполне могло быть расценено многими как непозволительная дерзость и фамильярность. Но Толстой своим гениальным чутьём показывает нам, что это совершенно естественное, здоровое и, в общем-то, безобидное человеческое стремление. Он отнюдь не осуждает Матвея за эту его маленькую слабость, а, напротив, делает его благодаря ей ещё более симпатичным и близким читателю. Это неотъемлемая часть его последовательной гуманистической позиции, согласно которой все люди в своей глубинной сути равны и имеют одни и те же фундаментальные потребности. Барин, Стива Облонский, жаждет внимания со стороны великосветского общества, и это его законное право. А его слуга, Матвей, точно так же жаждет внимания со стороны своего барина, и это его ничуть не менее законное право. Разница между ними заключается лишь в масштабе и в объекте приложения этого естественного желания. Автор своими художественными средствами последовательно стирает сословные перегородки, наглядно показывая глубокую общность человеческой психологии и человеческих потребностей у людей, стоящих на разных ступенях социальной лестницы. Это один из ключевых, магистральных моментов его гуманистического мировоззрения.

          Чрезвычайно важно и то, что это своё естественное желание быть замеченным Матвей реализует именно через безобидный юмор, а не через что-то иное. Юмор в данном контексте — это, безусловно, самый безопасный и эффективный способ заявить о себе, не вызывая при этом раздражения или неприязни. Он не агрессивен по своей природе, он неизменно располагает к себе, он создаёт между людьми общее поле смеха и положительных эмоций. Матвей интуитивно выбирает именно эту, выигрышную во всех отношениях тактику, что лишний раз говорит о его житейской мудрости и неизменной доброжелательности. Он вовсе не хочет раздражать своего барина или, тем более, вступать с ним в конфликт, он, напротив, хочет ему понравиться, хочет, чтобы его общество было для барина приятным и желанным. Его юмор в этой ситуации является тонким инструментом для установления более тёплых, доверительных, почти дружеских отношений с человеком, от которого он во многом зависит. Это тактика, которая приносит очевидную выгоду обеим сторонам, делая их общение более лёгким и приятным. И Стива, как мы уже неоднократно убеждались, на эту тактику охотно откликается.

          Финальное авторское указание на это сокровенное желание Матвея обратить на себя внимание окончательно и бесповоротно завершает его сложный и многогранный психологический портрет. Теперь мы знаем о нём, кажется, всё самое главное и существенное: он бесконечно предан своему барину, он умён, предусмотрителен и заботлив, и при этом он всей душой хочет быть личностью в глазах окружающих. Это сочетание качеств делает его одним из самых ярких и запоминающихся второстепенных персонажей во всей мировой литературе XIX века. Он для автора отнюдь не просто фон или статист, на котором разворачиваются события из жизни главных героев, а вполне самостоятельная, самоценная фигура. Его постоянное присутствие в романе отнюдь не случайно, он выполняет в его композиции чрезвычайно важную роль. Он является носителем особой, народной точки зрения на происходящее, воплощением неподкупного здравого смысла и той глубокой житейской мудрости, которая накоплена простыми людьми за века тяжёлой жизни. Его содержательные диалоги с барином дают нам, читателям, уникальную возможность увидеть Стиву Облонского с совершенно новой, неожиданной стороны, оценить его не только глазами светского общества, но и глазами простого человека из народа. Матвей в этом смысле — тоже своеобразное зеркало, в котором отражается не только внешность, но и сама душа его господина.
         
          Итак, завершающая часть нашего подробного анализа посвящена глубинному, экзистенциальному мотиву поведения Матвея в этой сцене. Его заветное желание обратить на себя внимание — это отнюдь не пустой каприз и не проявление мелочного тщеславия, а глубокая, фундаментальная человеческая потребность в признании и самоутверждении. Он успешно реализует эту потребность через безобидный юмор и нестандартное, смелое поведение, не выходящее, однако, за рамки дозволенного. Именно это естественное стремление делает его образ по-настоящему живым, объёмным и психологически достоверным, близким и понятным любому читателю. Автор, уделяя этому обстоятельству столько внимания, лишний раз подчёркивает свою глубочайшую веру в абсолютную ценность каждой человеческой личности, вне зависимости от её социального статуса. Даже простой слуга, по мысли Толстого, имеет неотъемлемое право на внимание, на признание, на самоутверждение в той среде, в которой он живёт. Эта важнейшая гуманистическая мысль красной нитью проходит через весь великий роман, где нет и не может быть неважных, второстепенных людей. Теперь, проанализировав всю эту удивительную сцену буквально по словам и жестам, мы можем с полным правом перейти к итоговому, обобщающему восприятию этого гениального фрагмента толстовского текста.

         
          Часть 12. Возвращение к сцене: Новое понимание и место эпизода в архитектонике романа


          После того как мы провели столь подробный, тщательный и многосторонний анализ, эта короткая утренняя сцена из второй главы романа предстаёт перед нами в совершенно ином, гораздо более сложном и глубоком свете. Мы уже не в состоянии видеть в ней только бытовую, жанровую зарисовку из жизни московского дворянского дома, какой она показалась нам при первом, беглом прочтении. Перед нами теперь разворачивается настоящая психологическая драма в миниатюре, со своими героями, конфликтом, кульминацией и развязкой. Каждый, даже самый незначительный жест, каждый мимолётный взгляд, каждая, самая короткая пауза наполняются для нас теперь глубоким и многозначительным смыслом, который мы научились расшифровывать. Мы начинаем ясно понимать, что автор отнюдь не случайно потратил столько драгоценного художественного времени и энергии на этот, казалось бы, малозначительный эпизод. Эта небольшая сцена с удивительной ёмкостью и полнотой задаёт важнейшие, магистральные темы всего последующего романного повествования. Она мягко, но настойчиво вводит нас в сложный и многогранный мир главных героев, знакомит с их характерами и с той системой взаимоотношений, которая сложилась между ними. Теперь мы можем в полной мере оценить её подлинное, отнюдь не служебное, значение в общей архитектонике великого романа.

          Зеркало, которое в начале нашего анализа казалось просто деталью обстановки, необходимым атрибутом утреннего туалета, становится в результате ключевым, многозначным символом всей этой сцены. Оно отражает, как мы убедились, не только и не столько внешний облик персонажей, сколько глубинную, подспудную суть их сложных отношений. В его холодной глубине встречаются взгляды барина и слуги, на одно короткое мгновение стирая, делая несущественными все социальные перегородки и иерархии. Оно становится тем уникальным пространством, в котором только и возможно их подлинное, безмолвное, но исключительно содержательное общение. Этот важнейший мотив зеркала, мотив отражения и самоотражения, пройдёт через весь роман, всякий раз по-новому высвечивая души героев в самые ответственные, переломные моменты их жизни. Вспомним хотя бы трагическую сцену перед гибелью Анны, где зеркала в её комнате будут отражать искажённую, болезненную реальность. Здесь же, в самом начале романа, зеркало выполняет свою позитивную, созидательную функцию: оно дарит своим отражением героям короткий, но бесценный миг полного и совершенного взаимопонимания, который будет им обоим так необходим в дальнейшем.

          Матвей из незаметного, почти бессловесного слуги, каким он мог бы показаться невнимательному читателю, вырастает в наших глазах в фигуру почти трагического масштаба и значения. Мы воочию увидели его сокровенную потребность в признании, его тонкую, почти артистическую психологическую игру, его умение с достоинством держаться в самых сложных ситуациях. Он становится для Стивы Облонского в этот трудный момент не просто камердинером, а единственным пока союзником и единомышленником во всём доме, раздираемом семейным конфликтом. Его не совсем уместная, но доброжелательная шутка — это трогательная попытка удержать рушащийся на глазах мир, внести в него хотя бы ноту привычной, успокаивающей лёгкости и обыденности. Он невольно, сам того, может быть, не сознавая, выполняет важнейшую функцию психологической опоры, жилетки, в которую можно поплакаться, для своего незадачливого господина. В этом и заключается его главное человеческое и, если угодно, служебное предназначение в данный момент. Автор создаёт поистине идеальный образ старого, преданного слуги, который в то же время является и идеальным, понимающим другом, на которого можно положиться в любой ситуации. Матвей остаётся с читателем на всём протяжении романа как незыблемый символ верности, преданности и того редкого, драгоценного взаимопонимания, которое не требует слов.

          Стива Облонский, главный герой этой сцены, также раскрывается в ней с совершенно новой, неожиданной стороны, существенно дополняющей и обогащающей его образ. Мы видим его не только как легкомысленного грешника и неверного мужа, каким он предстаёт в глазах жены и отчасти в собственном мнении. Мы видим его ещё и как человека тонкого, понимающего, способного к эмпатии и к сложной, невербальной коммуникации. Его удивительная способность к безмолвному диалогу с собственным слугой недвусмысленно говорит о его природной эмоциональной чуткости и развитом интеллекте. Весь парадокс, однако, заключается в том, что эта чуткость, это тонкое понимание, к сожалению, совершенно не распространяются на его законную супругу, мать его пятерых детей. Он прекрасно понимает Матвея, но абсолютно не в состоянии понять Долли. Он широко открыт для безобидной шутки, но наглухо закрыт для искренней боли самого близкого ему человека. Этот разительный контраст делает его образ невероятно сложным, противоречивым и, в конечном счёте, очень жизненным. Мы не можем просто и однозначно осудить его, как, возможно, хотели бы, потому что видим в нём и несомненные положительные качества, привлекающие к нему людей. Автор в очередной раз демонстрирует нам человека во всей его сложности и противоречивости, не поддающегося плоским, однозначным оценкам.

          Тот удивительный язык, на котором написана эта небольшая сцена, заслуживает отдельного, самого пристального изучения и восхищения. Автор использует минимальное количество слов для передачи поистине максимального объёма смыслов, эмоций и психологических нюансов. Каждое, самое, казалось бы, незначительное определение, вроде "хитрая улыбка" или "приготовленная фраза", работает с огромной нагрузкой, создавая яркий и запоминающийся образ. Ритмический рисунок фраз, умелое чередование прямого диалога и авторского, комментирующего повествования создаёт ту неповторимую музыку толстовской прозы, которую невозможно спутать ни с чем. Мы словно наяву слышим эти выразительные паузы, мы воочию видим эти многозначительные взгляды, мы физически ощущаем ту особую атмосферу, которая царит в кабинете в это раннее утро. Это проза самого высокого, эталонного качества, где художественная форма находится в нерасторжимом, органическом единстве с глубоким содержанием. Автор достигает здесь той высочайшей степени художественного совершенства, которая и позволяет нам называть его великим писателем. Этот небольшой отрывок можно и нужно изучать как непревзойдённый образец стиля, как своего рода энциклопедию психологического письма.

          В широком контексте всего романного повествования эта небольшая сцена выполняет функцию своеобразной увертюры, задающей основные лейтмотивы и темы огромного симфонического полотна. В ней, как в капле воды, уже намечены и отражены все главные, магистральные мотивы будущего действия: мотив подлинного и мнимого понимания между людьми, мотив социальной иерархии и её преодоления, мотив незыблемости домашнего уклада и его хрупкости. Она мягко, но настойчиво вводит нас в тот особый мир, мир Стивы Облонского, который будет одним из центральных на всём протяжении романа. Она близко знакомит нас с его домом, с его неизменными привычками, с его слугами, которые являются неотъемлемой частью этого мира. Она создаёт тот спокойный, почти идиллический эмоциональный фон, на котором вскоре начнут разворачиваться подлинные трагедии, в том числе и трагедия Анны Карениной. Без этого спокойного, размеренного начала разительный контраст с последующими драматическими и даже катастрофическими событиями не был бы таким сильным и впечатляющим. Автор виртуозно строит свой роман на системе контрастов, и этот утренний эпизод является важнейшей, неотъемлемой частью этой сложной архитектуры. Он задаёт ту самую точку отсчёта, от которой будут отталкиваться и развиваться все дальнейшие события.

          Для современного читателя, отделённого от описываемых событий почти полутора веками, эта сцена представляет огромный интерес ещё и как уникальное историческое свидетельство, как подлинный документ ушедшей эпохи. Она с фотографической точностью погружает нас в неповторимую атмосферу большого дворянского дома Москвы 1870-х годов. Мы воочию наблюдаем те своеобразные отношения между господами и прислугой, которые к концу XIX столетия уже начинали необратимо уходить в прошлое под напором новых социальных веяний. Мы явственно ощущаем тот размеренный, несуетливый ритм жизни, где утро неизменно начинается с кофе, со свежей газеты и неторопливого, обстоятельного туалета. Мы слышим живую, невыдуманную речь той далёкой эпохи, с её особыми, ныне утраченными оборотами и интонациями, которые автор воспроизводит с удивительной точностью. Автор своим гениальным творением сохранил для нас, потомков, этот исчезнувший мир во всей его конкретности, полноте и неповторимой достоверности. Читая эти бессмертные страницы, мы словно переносимся в то далёкое время, становимся невольными свидетелями и соучастниками давно ушедшей жизни. Это и делает великий роман не только выдающимся художественным произведением, но и бесценным историческим документом огромной важности.

          Завершая наш подробнейший анализ, мы можем с полной уверенностью утверждать, что перед нами — один из тех гениальных микрошедевров, которыми так щедро наполнен роман Толстого "Анна Каренина". Совсем небольшая сцена, несколько коротких реплик, один-единственный взгляд, брошенный в зеркало, — а сколько в этом скрытой глубины, сколько тончайшего психологизма, сколько неподдельной, живой жизни. Автор терпеливо и настойчиво учит нас бережному вниманию к, казалось бы, мельчайшим деталям, к тем неуловимым мелочам, из которых, собственно, и складывается подлинная, невыдуманная картина сложнейших человеческих отношений. Он со всей очевидностью показывает нам, что подлинное, настоящее понимание между людьми очень часто рождается не в громких и пышных речах, а в тишине, в выразительных паузах, в пространстве между сказанными словами. Отношения Стивы и его старого слуги Матвея становятся для нас, читателей, своеобразным эталоном той гармонии, которая, увы, так редко встречается в мире людей. И эта драгоценная гармония, найденная нами в самом начале долгого романного пути, будет постоянно контрастировать с той мучительной дисгармонией, которая неизбежно последует за ней. Мы покидаем эту короткую сцену с чувством светлой, немного грустной благодарности к автору. Впереди нас ждут ещё многие и многие открытия, но этот маленький эпизод навсегда останется с нами как яркое напоминание о том, как много может сказать подлинный гений всего лишь несколькими, но точными и выверенными штрихами.

         
          Заключение


          Наше пристальное, медленное и вдумчивое чтение небольшого фрагмента из второй главы первой части великого романа "Анна Каренина" подошло к своему логическому завершению. Мы проделали вместе с автором и его героями сложный и увлекательный путь от самого первого, наивного и поверхностного восприятия бытовой сцены до глубокого, многостороннего понимания её скрытого философского и психологического подтекста. Мы воочию убедились, как гениальный художник через мельчайшие, почти незаметные детали — через взгляд, брошенный в зеркало, через небрежную позу слуги, через тщательно приготовленную фразу — с необычайной полнотой раскрывает сложнейшую, многомерную картину человеческих отношений. Этот метод медленного, "пристального" чтения, которому мы следовали на протяжении всей лекции, позволяет читателю максимально приблизиться к авторскому замыслу, почувствовать и осознать ту уникальную художественную ткань, из которой соткан этот великий роман. Мы окончательно убедились в том, что у Толстого, по большому счёту, нет и не может быть "второстепенных" персонажей и тем более "проходных", незначительных сцен, не несущих смысловой нагрузки. Каждый, даже самый малый элемент его прозы работает на создание единой, целостной и необычайно объёмной картины мира. Матвей, скромный слуга Облонского, стал для нас в процессе анализа фигурой не менее значимой и интересной, чем его блистательный господин. Мы поняли самое главное: подлинное, настоящее человеческое понимание вполне возможно даже там, где, казалось бы, стоят непреодолимые социальные перегородки и сословные предрассудки.

          Зеркало, мелькнувшее в самом начале этого эпизода и ставшее предметом нашего пристального внимания, мы теперь воспринимаем не как простую, случайную деталь обстановки кабинета. Это сложный и многозначный символический образ, своего рода портал, через который герои на одно короткое мгновение вступают в особое, безмолвное, но исключительно содержательное общение. Это также и выразительная метафора самого романа, который, подобно гигантскому зеркалу, отражает жизнь во всей её бесконечной сложности, противоречивости и красоте. Автор, как и это самое зеркало, не выносит суждений и не навешивает ярлыков на своих героев, а лишь терпеливо и объективно показывает их нам такими, какие они есть на самом деле, без прикрас и осуждения. Он даёт нам, читателям, уникальную возможность самостоятельно увидеть, прочувствовать и оценить и глубокую трагедию Долли, и непростительное легкомыслие Стивы, и трогательную, исполненную достоинства преданность старого Матвея. Эта поразительная объективность, это сознательное невмешательство автора в ход событий — одна из главных, определяющих особенностей его художественного гения. Он безгранично доверяет своему читателю, верит в нашу способность самостоятельно понять, почувствовать и сделать правильные выводы. И наша святая обязанность — оправдать это высокое доверие, читая его бессмертные творения с тем же вниманием и любовью, с какими они были созданы.

          Проведённый нами подробный анализ этой небольшой, на первый взгляд, сцены дал нам в руки надёжный ключ к пониманию многих сквозных, магистральных тем и мотивов всего романного повествования. Мы воочию увидели, как глубоко и всесторонне автор исследует саму природу человеческого общения, его явные, лежащие на поверхности, и скрытые, подспудные уровни. Мы поняли, что для него, как для писателя и мыслителя, важнее всего не внешние, событийные перипетии сюжета, а внутренняя, сокровенная жизнь человека, сложный мир его мыслей, чувств и едва уловимых душевных движений. Мы прикоснулись к его глубокой философии, согласно которой подлинная истина открывается человеку не в громких, пафосных речах, а в тихих, почти незаметных мгновениях взаимного понимания и душевной близости. Эта сцена самым тщательным образом подготовила нас к адекватному восприятию дальнейших, гораздо более драматических и даже трагических событий романа. Она создала тот необходимый эмоциональный камертон, по которому мы теперь будем невольно настраивать наше восприятие всех последующих глав. Теперь, вооружённые знанием того, насколько сложным и многозначным может быть самый простой, казалось бы, эпизод, мы с удвоенным вниманием и пониманием будем вчитываться в оставшиеся страницы великой книги. Метод пристального, медленного чтения становится нашим надёжным и незаменимым инструментом в деле освоения и постижения толстовского художественного наследия.

          В заключение нашей лекции следует с особой силой подчеркнуть, что подобные микроанализы, подобное вдумчивое прочтение можно и нужно проводить практически с любой страницей романа "Анна Каренина". Каждый, даже самый незначительный эпизод, каждый, казалось бы, проходной диалог таит в себе скрытую глубину, которая открывается читателю только при условии медленного, внимательного, несуетливого чтения. Автор не терпит и не прощает читательской суеты и поверхностности. Его гениальная проза требует от нас, читателей, такой же колоссальной сосредоточенности, такой же самоотдачи, какой требовала от него самого многолетняя, изнурительная работа над рукописями романа. Высшая награда за это нелёгкое интеллектуальное и душевное усилие — ни с чем не сравнимое, ничем не заменимое чувство живого приобщения к подлинно великому искусству, к глубокому постижению человеческой жизни во всей её трагической полноте и красоте. Мы завершаем нашу лекцию, но отнюдь не завершаем наше знакомство с великим романом. Впереди у нас ещё множество глав, множество новых героев и множество захватывающих событий. И теперь мы во всеоружии, мы обладаем методом, который непременно поможет нам увидеть и понять их во всей их подлинной, немыслимой глубине. Искреннее спасибо вам за внимание и за ту напряжённую, вдумчивую работу мысли, которую вы проделали вместе с нами на протяжении этой лекции. Всегда помните: великая, бессмертная литература по самой своей природе требует от читателя столь же великого, вдумчивого и благодарного чтения.