Секач всегда прав

В жизни, как говорил дядя Саша, надо помнить всего два правила: не пить ниже по течению и не есть жёлтый снег. Хороший был мужик, толковый. Был да и сплыл, ниже по течению. Так дядю Сашу и нашли в ледяной воде, в двухстах-трёхстах шагах от запряжённой брички. Лошадки, помню, ещё ржали: тревожно, сердешно. Умные, понимали, что некому их больше держать. Или на колбасу, или в чужие руки, а там уж как повезёт. Судьба-с!
О чём это я? А, точно, о правилах! Сколько людей, столько и правил. И каждый человек, будто монастырь какой, со своим уставом и особливым кругозором. Мало тут просто ключик подобрать, надобно и самому чуток измениться, только вот мало кто хочет. Гордые ныне люди! Пока гром не грянет, конечно, да соль не закончится. А вот ко мне никто не хочет ключики подбирать, мои правила изучать. То ли от того, что нет в моей обители собственных правил, а сплошь заимствованные, то ли потому что мал ещё, голоса своего на Круге не маю.
- Малой! – буркает Сёма Кувалда. – Ещё раз вылезешь вперёд батьки, по горбу настучу!
Прыжок в сторону от тропинки в самую гущу лопухов, и назад, пропуская. У Кувалды правило такое: не лезь, не мешкай и не ссы. Меня устраивает.
А у пасечника их, правил, до кучи было. Туда не ходи, то не трогай. К дочке не приставай. Да как же приставать-то, коль девка хороша! Глаза томные, чёрные как смоль, волосы до… И, подлюка, застукал же! И ни то обидно, что застукал, а то, что слишком рано и в итоге всё зря получилось. Меня, конечно,  со двора прогнал, да ещё и жизни лишить пригрозил, если вовсе не съеду. Вот маман, пока цел, и пристроила меня к Кувалде.  Почему женщина командует? А кому же ещё? Дядя Саша ещё зимой спьяну утонул, а отец… Тут целая история. Ушёл он, вроде как на службу призвал главный бугор. Утром ушёл, а вечером уже дядя Саша объявился. С маман за занавесочкой стал жить. Отец мне нож потом прислал, железный, на Пасху. Добротный нож, да профукал я почти сразу. Яське отдал, за то, чтобы его старшая сестра передо мной подол подняла.
Сёма не боится, идёт впереди. Сильный как секач, большой. Кузнец тоже большой, ещё и злой, однажды меня огрел, просто так, со скуки,  но вот струсил, когда Круг порешал от мельника избавится. Мужик подлый, себе на уме, цены задирает, с Кругом не делится. А ещё мельник чары развёл, с русалками якшался. Яська видел! Сидит, говорит, мельник на корточках, бормочет, а омут-то перед ним пузырится. Круг строг, но справедлив. Не нужна нам мельница, шумит зря, спать добрым людям мешает. В общем, скопом мужики пришли, да чародея испугались, во дворе стояли, с ноги на ногу переминались. А Сёма молодец, взял кувалду, высадил окно и раз, мельнику по кумполу! Нету больше колдуна! И не жадничал, взял, что хотел, остальное нам оставил. Даже мне чего перепало, цепочка с просверленным зубом. Яська божился, что это волчий клык, но я ему не верю. Врун он, каких мало, и дурак изрядный. Да только других друзей у меня всё равно нет.
Не боится Кувалда, смелый! Идёт себе по тропке и в ус не дует. Настоящий ведьмак. Хотя, если честно, не знаю я, бывают ли ненастоящие ведьмаки. Я других не видел. Но кузнец точно был бы ненастоящим.
Лопухи кругом, крапива. Заборы прогнившие, железяки всякие ржавые. Площадка с горкой. Мы там прошлым летом играли, а Генка выбил себе зуб на скате.
- Это мы запросто! – вспоминаю, как Сёма согласился колдуна порешить. Вчера сидим в корчме, ну, как в корчме, так, одно слово. Навес, сеновал, мухи, хозяйка, стаканы. Ведьмак пьёт, я мух отгоняю. О дочке пасечника думаю. И тут к нам целая делегация. Мы уже к этому привычные, не тушуемся. Мол, так и так, Сёма, надо спасать. Объявился, дескать, в соседнем хуторе супостат. Говорит не по-нашему, в корчму не ходит, девок не жмёт, глаза стеклянные имеет, вылитый нехристь, как их описывали. Зинка к нему ходила, хвостом перед носом виляла, а он и глазом не повёл, содомит! Видела баба, что у него в доме творится… Ужасы одни: книги в чёрных переплётах, магический шар… Детьми интересуется, странные вопросы задаёт, гадости всякие подсовывает. Бабы-то детей попрятали, из дома не отпускают, боятся. Надо ему голову проломить, пока не поздно.
Ведьмак как опытная вдовушка – всегда согласный. К одной такой Сёма, кстати, до сих пор заходит. В общем, надо так надо. Кувалда взял меня, кувалду и пошёл соседей спасать. Жили хуторяне на отшибе, у самого ерика. Дурное место, комары да змеи одни. А колдун, значится, жил на отшибе отшиба. Дом у него чистый, со стёклами, плющ по стенке, можно хоть сейчас вскарабкаться на крышу, дорожки метённые. И не сказать, что без бабы живёт.
- Не мельтеши тока! – односложно бурчит Сёма. Если честно, то Кувалда немножко того, будто при рождении все соки в мышцы ушли, а повыше так ничего не перепало. Но это ничего, всё ничего, когда чужие жинки любят. Стучит в дверь.
- Кто там? – голос. Ну, ясное дело, голос мужской. Не сильно-то и мужественный, правда, для нехристя.
- Открывай! – распорядился Кувалда. – Народ пришёл! Убивать тебя будем, содомит проклятый!
Народа, почитай, кроме нас двоих никого и нет. И только теперь до меня доходит, что народа-то и нет! Толпа всегда собирается, чтобы добро ничейное урвать. Пусто, нет никого! Умолчали, гады, не предупредили!  А Сёма дурень-то и попёрся.
Замок щёлкнул. Кувалда толкнул дверь и остановился.
- Ты, дядя, чаго! Чего ты! – заворчал Сёма как побитый пёс. Я юркнул в кусты. Каждый сам по себе!
Раздался жуткий грохот, отчего я распластался в кустах и попытался вдавиться в землю. Не получилось. Ещё и ноги от страху оцепенели. Послышались шаги. Кувалда ступает тяжело, шаркает, вещи задевает, бурчит. А это совсем другой шаг, спокойный, уверенный, бережный.
- Открой глаза, мальчик! – Я пропал, пропал, пропал! Эх, и душу зря погубил, не будет мне теперь спасения и в загробной жизни! – Открывай, не бойся!
Мягкая рука коснулась волос. Сейчас стащит с меня штаны и… а я даже пикнуть не посмею. Пропал!
Но рука эта лишь помогла мне встать. Против воли я открыл глаза. Колдун был небольшого роста, старый. Лет сорок, не меньше. Добрые люди столько не живут. Глаза круглые, светлые. Высокий лоб, весь в морщинах. Волосы короткие.
- Сколько тебе лет? – Ведёт за руку в дом. Перешагиваем через Сёму. Сглатываю. Лежит на спине бедолага, раскинув руки. На груди расплывается кровавое пятно. Лицо испуганное, глаза закатились. Храбрый был Кувалда, но глупый.
- Одиннадцать! – говорю, сам глазами зыркаю. Чувствую, ноги постепенно отходят.
- Уже совсем большой,  - подбадривает колдун. Мы проходим в дом. Первая комната это кухня, прихожая и гостиная одновременно. Чисто. У нас так было чисто, только когда дядю Сашу хоронили.
- Ты откуда здесь вообще взялся?  Не видел тебя раньше в деревне. Сын его что ли?
Чувствую, хитрит чего колдун. С толку сбивает. Но раз говорит, значит, надо чего ему, прямо сейчас убивать не будет.
- Нет, я так, помощник, подай-принеси.
Улыбается. Чего ты лыбишься, нерусь? Добрые люди не дарят улыбки. Какое-то пойло мне заварил, на чай похожее.
- Пей!
Ага, дудки! Сейчас выпью, а потом… Хотя и отказываться нельзя. Пью. Сладкий чай. Подсовывает какую-то книжку. Жуткие символы на серых страницах: копья, ножи, зубы, распятые праведники. Правда, что люди говорили, якобы чернокнижник он. Хм, будто белокнижники бывают, всё это вздор и слепота, уход от праведной жизни. Хотя, дядя Саша рассказывал, что трескал как-то со жрецом одним, толстым, с бородой, в тёмных тряпках до колен. И была у жреца одна книга, да такая что именно одна она на целый мир, и больше никаких не надобно. Все ответы в ней и все вопросы записаны. Хотел дядя Саша эту книгу выменять, да только рассмеялся жрец. Дурень, мол, ты стоеросовый, всё равно ни слова не поймёшь, ни прочитаешь. И никто в целом мире не осилит, потому что утеряна тайна символов. Наизусть учат, устно передают, никак иначе. Жрец сожрал все дары, да и ушёл, сказав мудрость на прощание. У кого есть, тому приложится, у кого нет, так и последнее отнимется. Смеялся. Круг целый вечер мудрость обсуждал. А я думаю, жрец намекал, что пришёл он толстым и ушёл ещё чуточку толще. А мы на него только впустую добро перевели.
- Умеешь читать? – Мотаю головой. – Ничего, научишься, если захочешь. А захотеть надо. Тут ведь все ответы, понимаешь? Как сделать, чтобы поле два урожая в год давало, как крышу ладить, как жить долго. Как летать и плавать под водой. Понимаешь?
Таращусь на него. Искушает. Образы один соблазнительней другого подкидывает.
- Есть одна мудрость: знание – это сила. Ты знаешь почему?
- Скажете! – прыснул я. – Знание – это ничто! Вот был у нас на хуторе Панас, знал как на дуде играть, считал до сорока, птичьими голосами с грачами перекликался. Однажды пошёл Панас за грибами и натолкнулся на порося. Взял, дурень, его себе на руки и тут же умер. Секач задрал. Не помогло ему его знание.
- И всё же человек в тепле сидит, а секач жаренный на блюде лежит. Не так ли? – Признаюсь, я должен был согласится. Колдун чаи со мной хлещит, а ведьмах на крылечке мертвее мёртвого.
- Я могу сделать тебя своим учеником. Тоже будешь знающим. Вы же такие как мы, просто потерянные поколения. О вас забыли. Поверь, весь твой мир – это лишь медвежий угол, окраина чего-то большего. Нашего мира. Да, я понимаю, вам пришлось тяжело. Вы голодали, мёрзли, вымирали, пока мы ели три раза в день и спали в тёплых постелях. Но вы выжили! Теперь всё изменится. Я пришёл, придут ещё. Мы будем постепенно возвращать вас в общество, обучать, тренировать, воспитывать. Уйдут годы, может быть, десятилетия. Но мы снова объединимся, как в прежние времена. Война закончилась, мальчик. Мир. Тридцатилетняя война закончилась. Мы победили.
Ох и мастер же он лапшу на уши вешать! Да не на таких напал, мы вот тоже не лыком шиты. Не зря в учениках ведьмаха ходили.
- И я смогу читать? – Он кивает, улыбается. Доволен. – А как вы Сёму завалили? С помощью книг?
Колдун поднимает жезл – стальной, чёрный, манящий. Показывает как зарядить, навести, какой крючок дёрнуть, передаёт. Восхищаюсь. Жезл у меня, холодный. Чёрный как душа грешника. Нет, шалишь, брат! Отнюдь не знание сила. Панас вона какой умный был, да только девки ему не давали, жил один как бирюк, слюну на юбки пускал. А у секача и жинки, и порося, и никто ему в кушерях не хозяин. Свой устав у секача: не лезь, предупреждай о приближении, уважай. Хороша жизнь секача! А Панас дурень и все знания его безумства одни, баловство. И этот колдун такой же дурень, что меня сразу не снасильничал и не убил. Наивный он, как Панас. Порося на руки взял! А я секач, пусть маленький, но секач. И правила у меня будут свои, и никто теперь слова мне поперёк не скажет. И кузнец больше руки не поднимет, и пасечник не погонит. Будет смотреть, как я с его дочей кувыркаюсь, да воды колодезной подносить. Ха, знание! В своих кушерях секач всегда прав!
Как бы в шутку навожу жезл. Смотрю в расширившиеся глаза колдуна. Вижу в них своё радужное будущее. Секач! Касаюсь загогулины под основанием. Выстрел!