солнечные дни

По утрам солнце заглядывает только в комнату отца. Да и то только в ранний час, когда я еще сплю или лежу и посматриваю телевизор. На кухне и в большой комнате (и совсем она не большая, мы ее так называем потому, что у отца комнатка совсем маленькая) солнце не показывается до обеда. Одна стена дома глухая, в ней нет окон. Это, по-моему, не очень уютно. А как было бы здорово, если б на кухне было окно для утреннего солнца!.. Зато все закаты наши. А закаты красивее восходов. На закат смотреть интересно, в нем много красок и оттенков. Правда иногда от взгляда на них почему-то немного грустно.

Когда я утром выхожу на кухню, отец еще в своей комнате. Я слышу, что он не спит. Но все равно, раз он не выходит, стараюсь сильно не шуметь. Такая у нас с отцом манера, характер такой. Когда я еще лежу в постели, и он старается на кухне или у себя не шуметь. Это хорошо, потому что есть, такие люди, которые если встали, никому покоя не дадут, будут лить воду и стучать посудой. И чем она звонче, тем с большим удовольствием они ей стучат. «Если я не сплю, то никто спать не будет».

Еще я слышу, что у отца тихонько, так что и слов с кухни не разобрать, говорит радио. Называется устройство радиола. Красивое слово. Музыкальное и как из сказочной повести. Отец знает, что я люблю слушать радио, особенно по вечерам, и приносит иногда радиолу в большую комнату. Панель, на которой написаны радиочастоты, светится в темноте приятным неярким зеленым светом. Ляжешь в кровать, свет погасишь, только слабый зеленый огонек от радиолы, и слушаешь ведущего. Звук из радиоприемника мягкий, глубокий. Я не знаю таких комнат, помещений, где бывает такой приятный звук. Мне представляется, что в комнате, где сидит ведущий, всегда полумрак.

Иду открыть окна, на ночь мы их закрываем ставнями. По пути умываюсь под колонкой во дворе. Как все-таки хорошо летом. Тепло и свободно, не нужно думать о школе.

Когда возвращаюсь в дом, заглядываю в холодильник. Там в кастрюлях суп и макароны. Но мне этого есть не хочется. Недавно я попробовал жарить яичницу, и мне это понравилось. Я сразу понял, что отец жарит яичницу неправильно. Яйцо надо бить на холодную сковороду, так вкуснее.

В яичнице есть еще один большой плюс. Она готовится быстро. Пока она доходит под крышкой на снятой с плиты сковороде, в комнате я ставлю табурет рядом с креслом, на него — чай и корзинку с хлебом. Щелкаю переключателем каналов на телевизоре. У нас телевизор большой, но черно-белый. У многих, я знаю, уже цветные телевизоры. И каналов у них много — три или четыре. А у нас всего два и один из них показывает не очень хорошо, но по вечерам бывает лучше. Иногда я кручу и переставляю с места на места антенну. Мечтаю поймать еще какой-нибудь канал, но пока безуспешно.

С утра смотреть по телевизору нечего. Ем яичницу под сериал. Сериал неинтересный. Но дома в кино красивые: с большими просторными комнатами, лестницами на второй этаж и мебелью такой, которую ни у кого из знакомых не видел. Еще у меня чувство, что там всегда лето, хотя никогда не показывают улиц, а только дома главных героев.

Чуть позже я заглядываю в комнату к отцу. Он спит. Нехорошо спит.

Потом я иду в огород. Там есть полянка, и я проверяю, ероша траву рукой, высохла ли она от росы. Солнце уже вовсю пригревает, трава высохнуть успела, и можно на ней расположиться. В доме я достаю из шифоньера покрывало, беру целлофановый пакетик на кухне, а в комнате из-под подушки книжку. Расстелив на поляне покрывало, высматриваю в зарослях сплетенного гороха стручки и собираю их в пакет, потом заныриваю в заросли в парнике, чтобы сорвать там пару огурчиков. Приходится забежать домой за ножом и солью. И наконец-то залегаю с этим богатством и книгой.

Трава вытянулась и, примяв ее покрывалом, я погружаюсь в поляну, как в водоем. Отгораживаюсь от мира возвышающимися травинками. Если перестает набегать ветерок, становится душновато, и запах травы усиливается.

Сначала я просто лежу и смотрю в небо. Синее и высокое. Прикрываю панамкой глаза, лицо. Лежу, чувствую, как нагревает меня солнечный свет. Потом все-таки берусь за книгу.

Книга об Африке. Далеком, загадочном и притягательном мире. Книга не художественная, в ней рассказывается о городах, природе, путешественниках и первооткрывателях разных мест в Африке. В книге есть карты, схемы и фотографии. Я читаю, и внутренний голос берет интонации ведущих из телепередач.



Петр смотрит в звездное небо, с восторгом ощущая себя частью чего-то великого, безграничного. Ему кажется душа вот-вот выскочит из груди и будет шириться, шириться в движении к темному, холодному и колкому величию. При этой мысли становится страшно: вырвется она сама, или руки в порыве затянут веревку на шее. И будто бы действительно что-то из этого могло бы случиться, кто-то внутри с жалостью шепчет: «а как же я?..».

Неуверенность хватает душу сомнением в том, что такая душенка может слиться с этим величием, не будет холодно отвергнута. Что же тогда с ней, бедной, неприкаянной станет, ведь ясно, что назад дорога невозможна. Будет ли конец ее бесприютным скитаниям?

«Тем более что даже сейчас она никому не нужна»

Придавленный этим Петр сник, взгляд его сползает вниз, упирается в земные осязаемые предметы на кривом столике. Прохлада стекла скользит в руку. Запрокинутая голова снова упирается взглядом в небо, когда горькая, мучающая нутро жидкость булькает из бутылки. А глаза шлют «прости» ввысь и чуть взмокают слезой то ли от горя, то ли от горечи.

Ночь становится невыносима, тянуть ее дальше не хочется. И вслед одному глотку следует другой, и еще. Мутно в теле, тошно, а мысль радуется: «Теперь лучше. И дальше известно, что» — мысли кажутся ясными, громкими от того, что звуки мира почти не проникают внутрь. Тело же бунтует. Желудок сворачивается, как стискиваемый мешок, горечь завладевает вкусом, ноги оступаются, будто под ними ступени. Ладони ищут мир, ищут опору знакомой обстановки и, находя ее в заборе, перегородках, перилах крыльца и дверной ручке, доводят тело до кровати, до уютной, утробистой, обволакивающей простыней и одеялом постели.

Утро жестоко. Оно несколько минут обманывает спокойствием, не опрокидывая на человека чан похмелья. Возможно если бы Петр успел в эти минуты пробудиться, встать с постели и что-то предпринять, он был бы спасен. Но Петр не успевает, и тело начинает мстить. А душа заливается стыдом, краснеет и плачет.



Если бы всю жизнь было лето, с теплом и каникулами, я бы всю жизнь просыпался таким счастливым как сегодня.

Я просыпаюсь позднее обычного и еще долго лежу в постели. Вечером мне хотелось дочитать книгу. А когда я ее дочитал, не мог уснуть, потому что беспокоился за отца. Несколько раз выходил и украдкой поглядывал, как он там в темноте. Потом, когда отец возвращался домой, шел с ним рядом, вдруг бы он начал падать, так я б подхватил. Но он не упал. Это хорошо.

Вставать не хочется, не хочется вылазить из-под одеяла ради того, чтобы включить телевизор. Все лежу и лежу, поглядывая на окна. Щелки между ставнями светятся ярким днем. Почему это всегда неуютно, неловко, когда уже день, а окна закрыты ставнями? Будто бы кто-то придет с контролем, постучит снаружи и крикнет: «Что это у вас окна закрыты, на дворе-то уже день деньской!»

В ставни не стучат, но они начинают открываться, лязгнув металлической перекладиной, перехватывающей их снаружи. Я вскакиваю, быстро одеваюсь, чтобы поскорее открыть запоры на воротах и впустить бабушку.

Когда я впускаю ее во двор, чувствую себя виноватым. И еще становится жаль отца. Очень я не люблю, когда люди ругаются.

Бабушка входит в дом. Я следом. Убираю постель, ставлю чайник, включаю тихонько телевизор. Сижу и будто бы жду, что и меня сейчас начнут ругать. Хотя такого никогда не случалось, доставалось только отцу. Но все равно как будто стыдно и кошки на душе скребут.

Бабушка в этот раз расходится. Долго, сердито ругает отца. А он все молчит, молчит, а потом, не выдерживая, тоже несколько раз прикрикивает не своим, каким-то звериным хриплым голосом.

Бабушка понемногу стихает.

Я знаю, что они люди не злые, как бы громко ни ругались. Просто в таких ситуациях так все видно поступают. Я бы, правда, не стал. Мне отца жалко. Итак ведь ему плохо, тяжело.

Бабушка открывает настежь входную дверь, подперев ее сапогом. Подметает полы на кухне, моет посуду, громко ею постукивая в металлической чашке с горячей водой.

Потом мы с ней идем в магазин, набираем пару пакетов вкусностей. А после она на кухне готовит: жарит, нарезает, мешает. Все с пристуком. И непонятно, то ли сердится еще, то ли привычка такая.

Когда все готово, и стол накрыт, мы втроем садимся за стол. Я недолго сижу вместе с отцом и бабушкой. Вскоре ухожу с тарелкой в большую комнату смотреть телевизор. А они еще долго сидят на кухне. За это время голоса их успевают стать и громкими, радостными и слезливо грустными, а то и вовсе умолкают.

Когда день уже в разгаре, мы с бабушкой ходим по огороду. Она дергает травинки-сорняки на одной грядке, на другой; в парнике обрывает много широких шершавых огуречных листьев, и в нем становится просторнее. Под листьями оказывается разрослись сорняки, их бабушка тоже вырывает. В посветлевшем парнике находятся прятавшиеся под листьями огурцы. Я бабушке помогаю: ношу ведром сорняки и листья на край участка, собираю в большую металлическую чашку огурцы и ставлю в холодные темные сени, набираю с колонки воду в бадью, вросшую в землю рядом с парником. Мне нравится всем этим заниматься под бабушкиным руководством.

Отец снова идет в магазин. Приносит мне мороженное. Взрослые до темноты сидят на кухне. А после я провожаю бабушку до ее дома и остаюсь там с ночевкой.

Наутро просыпаюсь спозаранку. Солнце прорывается в бабушкин дом сквозь задернутые шторы. Почти одновременно с моим пробуждением просыпается и радиоточка. Негромко играет гимн России, а потом звучит бодрый голос ведущего. Я люблю просыпаться у бабушки из-за того, что солнце появляется в доме сразу с восходом, а звук радио приносит с собой уют и доброжелательность.

Я встаю, одеваюсь. Бужу бабушку, чтобы сказать, что пойду домой.

Улицы солнечны и пустынны. Почему-то они кажутся шире, просторнее, чем в обычное, дневное время. Наверное это какой-то особенный свет раннего солнца делает их такими. Хорошо еще от того, что на улицах не попадаются ни прохожие, ни автомобили.

Здорово вот так по утру возвращаться домой. Когда приходишь, день как будто начинается второй раз. И это интереснее и приятнее, чем, например, дважды день заканчивать.



Петр понимает, что, связываясь с алкоголем, все чаще и чаще обманывает себя. Каждый раз думается, что с употреблением станет хорошо или по крайней мере лучше, чем до. Утром кажется, что вечером было хорошо. И память, и опыт, и разум знают, что это ложь: явная или на основе преувеличения реальных ощущений. Но чувства… Положительные моменты действительности не связываются с негативными причинами. Так, когда телесный бунт утихает, мучения отступают, и отравление становится чуть менее ощутимым, появляется приятное чувство выздоровления. Мозг требует деятельности, залежанное тело — движения.

Петр выходит в ограду. Свежий воздух, синее небо и приветливый солнечный свет. Как хороша жизнь! И как ужасно и мерзко пьянство, которое безусловно нужно прекратить, разорвать эти хлипкие, тоненькие путы, стесняющие тело, разум, душу. Неужели это так сложно? Нет, это очень простой, легкоразрешимый вопрос.

Постояв несколько минут на крыльце, Петр возвращается в дом, раскрывает створки окон, собирает в эмалированную чашку грязную посуду и выносит из дома к колонке. Выносит мусор, метет полы.

Днем ходит по участку, заполняя день мелкими движениями жизни в частном доме. Обрабатывает подзаросшие тропинки между грядок, правит опустевшую поленницу. Меняет у себя и сына постельное белье. Проверяет, какие есть в доме продукты и готовая еда.



Смотрю книги на полке. Достаю, листаю, долго не могу выбрать, какую из них почитать. Думаю, почитать ли что-то новое или перечитать что-нибудь заново.

Отец видит меня у полки, спрашивает, что читал последнее, и я показываю ему книгу про Африку. Немного рассказываю о ней. Отец говорит о нескольких книгах у нас на полке, которые могли бы показаться мне интересными после прочитанной. Говорит, что у нас совсем маленькая коллекция и обещает, что скоро мы съездим закупиться чем-нибудь новеньким.

Вечером вместе идем в магазин и покупаем торт. Пьем чай с тортом на крыльце, провожая закатывающееся за гору солнце.

Хороший день, хороший вечер. И то, что завтра понедельник, и отец уйдет на работу тоже хорошо. После заката отец приносит из дома маленький старый шипящий приемник, и пока не стемнело, мы слушаем музыку, а потом идем в свои комнаты.

Я счастлив и немного грустен.