Shalfey северный роман. Глава 9. 7

    Глава 9.7 (архивная)


  «Что-то в этом есть», — написала Аиша. День спустя.

  Так себе реакция. Но о книжке стихов, которую Март скинул ей месяц назад, она за все время так и не вспомнила, почти ничего о ней не сказав. Поэтому и такой отзыв — было уже кое-что. Да и написан рассказ был, откровенно, похуже.

  Март о своей книжке тоже не вспоминал. Не любил навязчивость. К тому же, если человеку есть что тебе сказать — человек это скажет, без напоминаний. А если сказать нечего… То и это о многом уже говорит, само по себе. Тем более, если человек этот разговорчивый, сам по себе, — такой, как Аиша.

  Конечно, Март ждал все это время. «И, либо она не увидела то, что я в свою книжку вложил… либо увидела — но имеет такое о книге впечатление, которое считает за благо не озвучивать, чтобы не повлияло на дальнейшее наше общение», — резонно рассудил он, объяснив для себя гробовое Аишино молчание.

  Вечером отправил ей еще несколько озвученных текстов, подписав, что теперь все находится «в ее руках».

  — В смысле, в моих? — удивилась она.

  Март объяснил, что так он мотивирует ее (да и себя тоже) на дальнейшую работу, так как сам постоянно борется с сомнением, стоит ли ему этим заниматься вообще. («Хотя и хочется».)

  — Друг мой драгоценный! Ты толком ничего и не начал еще, чтобы сомневаться! Так что давай такие разговоры в сторону! — отсоветовала ему Аиша. — Другими словами, ты просто соскучился по мне или по нашим беседам… Так и говори тогда!

  — О, да! Говорю и еще как говорю! — подхватил Март. («Лишь бы всем было хорошо!» — прибавил еще про себя, поскольку скучать совершенно не думал; вернее, думал, — но не думал о том.)

  Далее перешли к обсуждению семинара, который обещал быть. Оставалась неделя.

  В последние дни… Вернее, несколько последних лет Март чувствовал, что как будто стало сильнее притягивать его к земле. И тянуло неслабо. Чувствовал, что становится он словно бы «меньше» с каждым днем, стаптываясь, что ли, или скомпрессовываясь, или что там еще бывает с личностью в неблагоприятных психических условиях. Даже ростом, казалось ему, стал поменьше. О чем и сообщил собеседнице, отвечая на вопрос о своих физических параметрах.

  — Ох… А что, тебя так легко придавить? — поддержала тему Аиша.

  — Москва меня больше двух лет давила… И я наконец решил, что здоровье дороже, — объяснил Март хроническое недомогание. — Но, да. Я слаб, признаю это, — честно.

  — Ясно… И притих, — улыбнулись в ответ.

  Март как раз закончил запись первой главы. Предложил ознакомиться.

  Получив согласие, скинул файл.

  Аиша не реагировала.

  — Тут? — поинтересовался он, время спустя.

  Вновь тишина.

  Март отправился в соседнюю квартиру, к сыну, собираясь показать запись хотя бы ему.

  Тот спал.

  — Ох… Неужели сегодня никто не послушает… Печалька… — расстроился он в ночной эфир, находясь в абсолютной уверенности, что Аиша тоже спит, и до утра результат никто не услышит.

  — Да тут я, слухаю! — вдруг объявилась та, вынырнув из пустоты. — Ох… А ты это помнишь или тебе просто «пришло»? — очередной раз охнув, заинтересовалась она тем фрагментом, где было описано появление на свет человека, и было описано от первого лица.

  Март объяснил, что так он представляет процесс.

  — А-а… Занятно, — вроде как потеряла она интерес. — А я помню…

  — Что именно ты помнишь?

  — Это долго… — не захотела она. — Однажды позже расскажу об этом. Я уже в номере и мне пора отдыхать.

  После выступления Аиша опять ночевала в гостинице.

  — Если не буду хорошо отдыхать, то умру молодой. А столько дел, столько дел! Посему, красивых снов!

  — Ладно, — согласился Март. — Живи и твори! И отдыхай… И вдохновляй! Добрых снов тебе и чудесного утра! — И, кисло улыбнувшись, отпустил.

  Чуть позже этих слов показалось Марту недостаточно и его опять понесло:
  — …И я буду любить тебя еще всю эту неделю, а потом… Потом будет видно. Иллюзия… Но даже если это она, то она была прекрасна — и она того стоила! И эта неделя будет такой же прекрасной, как прекрасна причина этой волшебной и воскрешающей иллюзии… — разливался он в ночи соловьем.

  Аиша спала.

  Под утро, собравшись на боковую и перечитав на сон грядущий свое «всенощное», ставшее к этому часу слишком сентиментальным, Март, как обычно, смутился. Но удалять написанное не стал. Приписал в конце «язык мой — враг мой», а для себя в очередной раз решил, что надо бы все-таки как-то исхитриться — да попытаться запустить всю эту холостую ночную энергию в творческое русло. Однако почти сразу пришел к тому, что и это — что пишется сейчас в ночи — тоже может считаться актом со-творения…

  — Я творю твои сны этой ночью! — приписал в результате еще.

  Затем еще немного по-аишински поохал для приличия, лег спать, а утром, спросонья, умудрился охнуть еще раз, поскольку совсем не выспался. И принялся ждать.

  — Ты уже успел впасть в трагедию? — констатировала свершившееся Аиша, проявившись в сети лишь к полудню, тоже, видимо, ради приличия поставив знак вопроса.

  Март к этому времени уже весь извелся.

  — Да я почти умер уже! — описал он плачевное свое состояние, включаясь.

  — Че это? — по-простяцки удивились ему. — У тебя, наверное, много свободного времени?

  — Да! И это бывает проблемой, — признал Март очевидный факт.

  — Знаешь, не вижу в этом ничего такого… Это же прекрасно — любить кого-то, — великодушно рассудила Аиша, любовь соблаговолив принять. — Это вдохновляет, побуждает быть лучше. Да и не важно — неделя или не неделя. Ты же и раньше, когда мы с тобой не общались, испытывал какие-то чувства. Это тебе не мешало. Ты просто чувствовал и жил с этим. Так что здесь все просто. Наслаждайся жизнью, люби, коль любится, и дыши. И не привязывайся к обстоятельствам. Дружить мы точно будем. И в этом, поверь, тоже много добра. Красиво ты написал про иллюзию. Романтик — он и в Африке романтик!

  Март выдавил улыбку.

  — Хорошо. Хотелось тебе написать что-то приятное.

  — И я тебе за это благодарна! Уж поверь.

  Пришлось поверить.

  — А ты знаешь почему на пиджаке не застегивают нижнюю пуговицу? — вдруг озадачилась она.

  — Я думаю, ее расстегивают, когда надо сесть, — предположил Март элементарно-утилитарное, снова включаясь в игру. — Чтоб не оторвалась… Вроде так. А потом забывают застегнуть. А еще, — утилитарно-элементарно присовокупил он, — у некоторых и с ширинкой такая же история случается.

  — Не совсем так, — возразила Аиша. — Расстегивать ее непосредственно перед тем как садиться — это моветон. Поэтому ее сразу не застегивают. Она для красоты существует или для гармонии, но ею не пользуются.

  Аиша явно говорила не про ширинку… И хорошо, что она ставила скобочки после каждой своей фразы.

  — Блин… Ну про ширинку-то ты мне зачем говоришь?! — затосковала она вдруг, дочитав, видимо, комментарий до конца.

  Март объяснил, что просто-напросто ему стало смешно от этого разговора.

  Но потом понял, что надо тему все же немного раскрыть:
  — Я представил чиновников в пиджаках, которые забыли застегнуться, и мне показалось это комичным, пардон, — попросил прощения (пиджаки у Марта всегда ассоциировались с системными персонажами). — Вообще, да, в контексте выглядит не очень, — все же признал он после, реплики свои перечитав, но уже под другим углом, более, скажем, благовоспитанным.

  Аиша снова ему улыбнулась и с энтузиазмом принялась возвещать о том, как она «просто обожает» узнавать что-то новое в этикете! Извинения, видимо, показались ей вполне удовлетворительными.

  — …Прям люблю! И элегантность! И всякие утонченности! Конечно и жизни не хватит, чтобы все узнать! Но это такое у меня легкое хобби! — продолжала она собой восторгаться.

  Марту почудилось, что слово «легкое» Аиша употребила, слегка не подумав.

  «Нет, всякие утонченности некоторым женщинам, конечно, очень идут», — размышлял он. Тут Март ничего не имел против. Однако сам от всего этого был слишком далек, чтобы «восторги по элегантности» в разговоре с девушкой адекватно поддержать, не наляпав при этом лишнего.

  — Прощен? — уточнил он, на всякий случайный. — А то с тобой надо быть очень внимательным и осторожным в словах, — прозорливо подметил. — Этикет… — сделал вид, что задумался. — Да… когда-то он меня тоже интересовал, даже книжку купил лет двадцать назад… Но при твоей работе это актуально, конечно, — согласился. — И это заметно, что ты любишь «и элегантность, и всякие утонченности», — сделал соответствующий случаю комплимент.

  — Почему сразу в работе? Везде! Это, наверное, определенный вкус жизни — этика, этикет… — Аиша взяла паузу, тоже, видимо, подзадумавшись, но, тут же опомнившись, а комплимент, видимо, осознав, залепетала: — Ага! Прощен-прощен! Будь внимательным, осторожным, но искренним! — наставили Марта на путь истинный.

  — Ты любишь жизнь… — философски скрипнул Март, наставляясь как можно дальше на будущее. — И это здорово… Но в жизни, кажется, можно обойтись и без этикета. Достаточно такта и внимания к людям, — попытался он «розовое» немного уравновесить.

  — Неа! Без этикета не обойтись! — не захотело оно уравновеситься. — И что значит достаточно?! Нет! Вообще здесь выбирать не нужно! Необходимы все ингредиенты в красивой пропорции! И я же не говорю про дворцовый этикет, я говорю про жизненный! Да и условности бывают так прекрасны… — подкрасили розовым еще.

  — С этим не поспоришь, согласен, — вновь проскрипел Март, почесав бритый затылок. — Трудно тебе, наверное, найти достойного кавалера…

  — Почему? Кавалеры есть! Любовь пока не встретила, — прилетело в ответ.

  — Любовь зла… — многозначительно скрипнул он, совсем ни на кого не намекая.

  — Да, верно. Но не будем карябать по сердцам. Все сложится хорошо для каждого. И моя любовь очень добра! Это мой манифест!

  — Ваше жизненное кредо — «всегда!»? — понял Март.

  — Да! Иначе я никогда не соглашусь!

  Но Март имел такое неудобное свойство личной природы, что часто робел перед людьми, которые «точно» все знают.

  И поставил об этом в известность.

  — Я не все точно знаю! — опротестовали ему. — Но я выбираю! И свободное право выбора — это то, что дано каждому от рождения! Я могу выбирать реальность и в ней жить! Фсе-фсе, Оле Лукойе пришел с радужным зонтиком, я пошла! — примирительно махнув на прощание сказочным хвостом, устремилась Аиша в иную реальность.

  — Давай, надо отдыхать, — безропотно отпустил Март. — Интересно, что бы ты выбрала, какую работу, не будь у тебя твоего таланта? — сделал вброс напоследок, думая, что уже не успел.

  — Я была бы кем угодно! Существует масса интересных профессий! — успело прилететь в ответ. — Ладно, на этой веселой ноте пойду отдыхать. И ты ходи. Рекомендую не кутить, а элегантным способом восстановить силы. Добрых снов.

  Добрых снов… Какое там! Ночью эмпатия у Марта опять зашкаливала, в голове пылило, а сердце сумбурно билось в груди, проваливаясь, временами, под самый живот, возвращаясь обратно, «карябая» само по себе и вызывая непреодолимое желание говорить Аише что-то хорошее и простое.

  Следующим утром Аиша увидала в своем голубом окошке пламенное приветствие «Здравствуй, солнце!»

  А после обеда Март опять укатил по делам в Москву, и на связь вышел лишь поздней ночью.

  «Тебе…» — написал он в два часа по полуночи. И прикрепил к сообщению аудиозапись, которую сделал только что, сидя на стоянке в машине, готовясь ко сну.

  То был один из его любимых стихов «Здравствуй, Солнце!»

  Март посвятил его Аише.

  — Красиво, мне приятно, — получил в ответ. В полдень дня следующего.

  Завершив к тому времени все свои вчерашние дела, Март с удовольствием прогуливался по парку.

  То был еще один идеальный осенний день: лучи полуденного солнца пронизывали воздушные кроны деревьев, мерцая в поверхности искристых прудов, прячась в изумрудных травах с тонкими золотыми прожилками, серебрясь на леске одинокого рыбака. Огромные вековые дубы, золотистые клены и раскидистые аллеи лип обнимали тишину парка черными узловатыми ветвями, пленяя последней листвой бесконечный солнечный свет, отдавая его земле и бережно обнимая общую мать мощными кривыми лапами. Это было одно из самых красивых мест Москвы. Уезжать Марту, как всегда, не хотелось.

  С Аишей они в этот день больше не переписывались.

  Вернувшись поздней ночью домой, Март вымучил из себя безрадостную эпитафию в память дня минувшего: «Дела и усталость лишают меня вдохновения, снижая восприимчивость, — и порой мне кажется, что это даже неплохо… Для выживания. Но, тогда, только выживание и остается. И никакого полета… Никакого со-творения… Эх…» — поставил Март грустную скобку — и отправил эпитафию Аише. На подпись.