Моя Габриэль

Моё детство было похоже на ад. Пьющий отец, истеричная мать, младший брат, которого я растила одна, пока родители буйно выясняли отношения.

Именно поэтому я не собиралась заводить семью — насмотрелась. И детей тоже не собиралась рожать. Считай, один уже есть.

Я запретила себе даже думать о собственной семье. Слишком больно было после всего, что я видела в детстве. Но, наверное, где-то в самой глубине, в той части, которую я старательно глушила заботой о брате и работой, это желание всё равно жило. Просто я не давала ему вырваться наружу.

Ник, Никита, мой безалаберный Никуша — братик, которого я вырастила сама. Мама родила его, когда мне было тринадцать, а в мои пятнадцать наша безалаберная мать сбежала с проезжим скрипачом. Теперь она живёт в Женеве, пьёт кофе в местных кафешках, просекко на обед и белое вино на ужин. Скрипач её нынче настоящая звезда с мировым именем, в матушке души не чает. Маман заваливает меня сотнями селфи в день, искренне недоумевая, почему же я такая злопамятная и никак не могу её простить.

Растить брата рядом с вечно подвыпившим отцом — то ещё удовольствие. Одно было хорошо: деньги водились. Батя всегда умел поднять баблишко — всё-таки кандидат экономических наук, деньги его любили и не кончались, несмотря на все кутежи. Без денег я бы не выдержала.

В доме начали появляться гувернантки — эффектные, флиртующие с отцом, а иногда и не только флиртующие. Нанимала и выбирала их я, предпочитая замужних, с маленькими детьми. Как только кто-то из них начинал мечтать о большем — например, занять место мачехи, — я от них избавлялась. Отец курсировал между работой и женщинами, порой просто забывая о том, что мы существуем. Но я рано научилась не обижаться на него. Он нас обеспечивал. И любил как умел. И не женился, хотя мог. Я до смерти боялась, что в доме появится мачеха. Не появилась.

Так мы и выросли.

А потом, в восемнадцать, мой брат умудрился заделать ребёнка и сбежал в закат. В Китай. Его девушка скинула малышку на меня и тоже отправилась в Китай — возвращать блудного братца. Там она нашла себе китайского богача и про ребёнка предпочла забыть.

Так мы остались вдвоём — я и противная крикливая девица по имени Габриэль.

Имя ещё то. С претензиями. Да и сама девица была с претензиями. Окончательно поселилась у меня в три года. Капризная, вредная, крикливая. Она мне мешала.

Я твердила себе, что хочу свою семью. Своих детей, а не это орущее недоразумение. Наняла няню. Ходила на свидания.

Потом она упала с горки. Позвонила рыдающая нянька. Я как раз была на свидании — с перспективным мужчиной, первый раз за год.

— У тебя есть ребёнок? — спросил он, когда я сорвалась с места.

Я замерла. Объяснять, что это племянница, которую бросили родители, что я просто тяну лямку, что вообще-то я не планировала… — всё это было слишком длинно. Слишком сложно. И главное — неправда.

— Да, — сказала я. — У меня есть ребёнок. Извини, что сразу не рассказала.

В больницу мы поехали вместе. Няня уже ждала нас там. Мы сидели в душном коридоре, ждали МРТ, чтобы понять, сломана ли нога. И вдруг я поняла: всё это время у меня уже была семья. Просто я была слишком глупа, чтобы это заметить.

Так я полюбила Габриэль.

Ногу она всё-таки сломала. А Денис — так звали того мужчину — остался. Сначала просто помогал, забирал нас из больниц, привозил продукты. Потом мы как-то незаметно стали завтракать по выходным втроём. А следующим летом полетели в отпуск. Втроём. Я смотрела, как они возятся в море — Денис учил её плавать, а она визжала и брызгалась, — и поймала себя на мысли, что это и есть то самое, чего я так боялась и о чём тайно мечтала.

С матерью вышло сложнее. Габриэль, когда подросла, стала спрашивать, есть ли у нее бабушки и дедушки. Всех в школе водят к бабушкам, а её нет. Я долго отбивалась, но потом… Позвонила маман. Сказала, что прилетает на три дня, и спросила, можно ли ей увидеть внучку. Я хотела послать её подальше, но Габриэль стояла рядом и смотрела такими глазами, что я сдалась. «Только не дома и недолго», — процедила я в трубку. Мать выбрала парк.

Мы встретились. Я сидела на скамейке, как на иголках, а мать качала Габриэль на качелях. Она смеялась, махала мне рукой и что-то кричала про облака. А маман… маман смотрела на неё так, будто ничего дороже в жизни не видела.

Мы не помирились. Я не простила её за детство, за брата, за то, что она сбежала. Но когда мы прощались, она вдруг сказала:

— Ты на меня совсем не похожа. Ты — молодец.

И впервые за много лет я выдохнула. Обида не исчезла, но перестала душить. Наверное, так бывает, когда перестаёшь ждать от человека, что он станет другим.

Теперь у нас есть даже бабушка. Странная, живущая в Женеве, присылающая Габриэль дурацкие береты и открытки с видами Альп. Габриэль крутит эти береты в руках, примеряет перед зеркалом и говорит:

— Мам, смотри, я как та тётя из Швейцарии!

Я поправляю: «бабушка», а она смеётся.

И Денис рядом. И Габриэль. И какое-то немыслимое, тёплое, выстраданное чувство, которое я так долго гнала от себя, теперь живёт в нашем доме постоянно. Оказывается, семья — это не про идеальные картинки. Это про тех, кто остаётся, когда случается беда. И про тех, ради кого ты готова встретиться даже с собственной матерью.