Демоны Истины. Глава 7 Сын песков

Глава седьмая: Сын песков
Четыре года назад.
Песок лежал, как свиток веков, распахнутый под солнцем. Не злобный — нет, но безмолвный, величественный, хранящий дыхание древности. Ветер шел по нему, словно странник, знающий дорогу лучше всех карт и звезд, и каждая дюна поднималась, как застывшая волна — остаток забытого моря, чьи воды испарились, оставив лишь память о себе в очертаниях песчаных гряд.
Здесь не было смерти — только вечность. Камни, потрескавшиеся от зноя, напоминали старые алтари, у которых когда-то возносились молитвы. Никто уже не помнил имен тех, кто их строил, но каждый порыв ветра звучал, будто отголосок песнопений, когда-то обращенных к богам, что давно ушли за горизонт времени.
Солнце стояло в зените, как древний страж. Воздух был густ от жара и от памяти, а над песками колыхался маревом сон древних империй — тех, что возводили города из слоновой кости и золота, а теперь спят под толщей дюн, как под мягким саваном.
Но пустыня не была безжизненной. В редких оазисах журчала вода — тихо, как речь мудреца, прошедшего сотни лет. Ветви пальм склонялись над прозрачными зеркалами источников, где не отражалось ничего лишнего — только небо и вечность.
И потому каждый, кто ступал сюда, чувствовал не страх, а благоговение. Как будто входил не в землю, а в память о мире. В легенду, которая не нуждается в рассказчике.
Но пустыня не только помнила — она берегла. Под её зыбкими саванами спали города, где купцы мерили золото на вес звезд, а цари воздвигали дворцы из мрамора и меда;ного камня. Все это ушло под песок — то ли под тенью сабель, то ли под сухим дыханием времени, которое не знает ни жалости, ни промедления.
Где-то под этими дюнами покоятся амфоры, полные благовоний, и кости павших воинов, что мечтали о славе, но стали притчей о тщетности. И все же — сокровища тех эпох зовут, манят, сверкают в миражах, обещая богатство тем, кто осмелится шагнуть туда, где звезды ближе, чем вода.
На фоне закатного марева, словно ожившие строки из древней баллады, движется отряд — всего с полдюжины всадников. Их тюрбаны белы, как соль, и в них свернуты судьбы людей, привыкших к солнцу, песку и вечности. Смуглые лица спокойны, лишь глаза блестят под бровями — черные, внимательные, как сталь клинков на поясе. На плечах — легкие плащи, у подножий седел — кувшины с водой, охраняемые строже золота.
Скакуны их поджары, выносливы, будто сами рождены ветром пустыни. Песок не поднимается под их копытами — только мягко вздыхает. В хвосте отряда медленно шагают два верблюда: упрямые хранители обоза, несущие меха с водой, свернутые ткани, и, может быть, — кто знает — ту самую шкатулку, найденную под рухнувшим обелиском, где песок еще пахнет ладаном.
Идут без слов. В пустыне слова излишни — они рассыпаются, как пепел. Только звон упряжи, редкое ржание коня, да мерное дыхание ветра, что обвивает всадников, будто древний рассказчик, шепчущий имена павших империй.
Здесь каждый шаг — как песня, каждый взгляд — как молитва. А впереди, за дрожащим воздухом, ждет не мираж, но испытание: воля человека против памяти вечности.
Пальмы склонялись над водой, отражая в серебристом зеркале свои тонкие силуэты, будто сами любовались тишиной. Воздух был густ от запаха фиников, прелой травы и свежей влаги — редкой, как золото. Птицы — алые, лазурные, изумрудные — щебетали на ветвях, перелетая от пальмы к пальме, а у берега неторопливо бродили белые цапли, осторожно переставляя длинные ноги.
Коней расседлали. Их мокрые бока блестели в лучах солнца, а морды погружались в воду, нарушая гладь мягким шорохом. Верблюды молча пережевывали корм у тени пальм, лениво моргая длинными ресницами.
Люди отряда сидели на коврах, пили терпкий чай, заваренный с мятой и полынью, — ароматный и горьковатый, как сама жизнь под небом Султаната.
Фарукх ибн ат Сейдул, обвязанный широким шелковым поясом, из которого выглядывали рукояти двух скимитаров, присел ближе к воде. Его лицо, обожженное солнцем, хранило спокойствие человека, видевшего смерть, но не полюбившего ее. Он наполнил флягу и сказал:
- Это последний безопасный оазис. Дальше — только ветер и песок.
- Воду нужно беречь, — отозвался Рахим аль-Мансур, молчаливый лучник, точивший наконечник стрелы.
- Да будет тебе, — лениво отмахнулся Фардж ибн ат Мантар, мужчина с косой, перехваченной кожаным шнурком. - До ночи доберемся. К звездам будем ближе, чем к змеям.
- Далеко еще? — спросил юный Саид ат-Дирим, самый младший в отряде. Он только недавно вышел из портов Аликхары, еще не потерял удивления перед миром.
Имрат ат Айюл, седой, но прямой, как меч, ответил, не поднимая взгляда:
- К ночи должны успеть. Не думаю, что вода успеет кончиться, - он улыбнулся - широко, белозубо, будто сам знал тайну всех миражей пустыни.
- Ты уверен, что там есть чем поживиться? — спросил Фарукх, встряхивая мех с водой.
Имрат прищурился, глаза его блеснули.
- В царских гробницах всегда есть чем поживиться. Манускрипт гласит, что Теффера упокоили с драгоценностями со всего его царства. Три дня и три ночи тысячи рабов несли золото, слоновую кость, амфоры с ладаном и рубины величиной с ноготь. А потом их замуровали вместе с царем. — Он сделал паузу, глядя вдаль, туда, где пески начинали дрожать от жары. -Говорят, что до сих пор ночью слышен звон цепей.
Фарукх фыркнул:
- Говорят… Много чего говорят.
- Не все пустые слова, — вмешался Фардж. - В тех землях живут твари, куда опаснее джинов.
- Джины хотя бы разговаривают, — пробормотал Рахим, перекладывая стрелы. — Эти не знают языка, кроме крика.
Саид прислушался, глядя на старшего.
- Ты видел их?
Имрат улыбнулся уголком губ.
- Видел, - ответил он спокойно. - Или, может, это пустыня так шутит. Она любит проверять сердце человека.
Повисла короткая тишина. Ветер зашевелил пальмовые листья, словно подтверждая его слова.
- Все, что зарыто под песком, имеет цену, — сказал наконец Фарукх, наливая остаток чая. — Но иногда эту цену платят не золотом.
- Тогда не будем торопиться ее узнавать, - усмехнулся Имрат, вставая. Его силуэт отразился в воде, словно тень другого человека - древнего, из тех времен, когда царей хоронили в песках с пением и страхом.
- Оседлайте коней. Пока солнце не легло. Пустыня ждет нас - а она не любит опоздавших.

Солнце висело в небе, словно раскаленная монета, оставленная на ладони богов. Воздух дрожал, песок пел под копытами - глухо, устало. Барханы двигались медленно, почти незаметно, и все же за час меняли облик, будто сама пустыня дышала, меняя свое лицо.
Между дюн струились следы скорпионов, тонкие, как письмена — будто кто-то записывал историю мира на зыбкой поверхности. В вышине кружил пустынный орел, чертя круги над караваном, — терпеливо, с достоинством охотника, что не спешит к добыче.
Отряд шел в молчании, пока Фардж ибн ат Мантар, прикрыв глаза от солнца, не сказал:
- В Аликхаре нынче снова открыли южные ворота. Торговцы шелком возвращаются из Тира, и, говорят, пряности подорожали втрое.
- Все дорожает, - буркнул Рахим аль-Мансур. - Кроме рабской работы и воды.
- И слов, - добавил Саид с улыбкой, поправляя поводья. - Слова там дешевы, как песок. Каждый клянется честью, а продает даже тень от своей палатки.
Фарукх хмыкнул:
- А нам бы вернуться - да на вырученные монеты купить торговое судно. Небольшое, но свое. Возить ладан, перец, возможно — оружие.
Имрат, ехавший впереди, не обернулся, но его плечи чуть дрогнули.
- Торговля - ремесло мирных. А ты, Фарукх, вряд ли забыл, как обращаться с клинком.
- Можно и то, и другое, - усмехнулся Фарукх. — Сначала клинком, потом торгом.
- Или мумиями, - вмешался Фардж, явно желая разрядить жар разговора. - Говорят, неверные из-за Срединного моря платят за них весом в серебре. Делают из них лекарства или порошок для ритуалов. Безумцы, но платят щедро.
Рахим вскинул голову:
- За мертвецов? За высушенные тела?
- Ага, - ухмыльнулся Фардж. — Им нужны тайны древних царств, хоть бы и в обертке старой кожи.
Имрат повернул к нему лицо, на мгновение прикрыв глаза от солнца.
- Они платят за все, что зарыто в песке, - произнес он негромко, но с нажимом. - За золото, за кости, за пыль веков. Невежды. Они думают, что, купив тень, станут обладателями света.
Фарукх тихо рассмеялся, подбросив поводья.
- А разве мы не такие же, Имрат? Разве не идем за тенями царей?
- Мы идем за памятью, - спокойно ответил старик. - Но не за иллюзией. Песок кормит только тех, кто слушает его, а не тех, кто копает его.
Саид задумчиво провел взглядом по горизонту, где дюны таяли в мареве.
- А если сокровища - тоже память?
Имрат улыбнулся краем губ.
- Тогда пусть пустыня решит, кто достоин ее помнить.
И ветер, словно соглашаясь, прошелестел между всадниками, подняв легкий вихрь пыли. Барханы дрогнули, орел над ними сменил круг - как будто и он понял: эти люди идут не только за золотом, но за чем-то, что старше времени.
Солнце медленно сползало к краю мира, окрашивая дюны в бронзово-кровавый свет. Тени вытягивались, словно сами пески тянулись к вечеру, усталые от бесконечного дня. И вот, сквозь зыбкое марево, впереди начали проступать очертания — сперва неясные, как мираж, потом все отчетливей, пока не стало ясно: это не игра света.
Перед путниками лежал город — мертвый. Погребенный под песком, словно спрятанный мир, оберегаемый дыханием времени. От него веяло чем-то огромным и гордым, тем, что не умирает даже тогда, когда имена и языки давно стерты.
Храмовые колонны, обвалившиеся и обточенные ветром, стояли, будто кости исполинского зверя, умершего в борьбе с вечностью. На стенах - уцелевшие барельефы, покрытые налетом песка, но еще живые: на них люди с высокими венцами поднимали руки к солнцу, приносили дары, звали своих богов. Теперь же их глаза, выбитые временем, глядели пусто и молчаливо.
Статуи-хранители возвышались над барханами. Лица их были наполовину занесены песком, но величие не исчезло. Камень, потемневший от веков, все еще хранил следы резца и замысла. Их взоры были устремлены к западу — туда, где солнце тонуло в песках, словно и они наблюдали за вечным циклом гибели и возрождения.
Ветер стонал в проломах древних сводов, наполняя пространство низким, протяжным гулом. Казалось, это город сам говорит, шепчет о своем прошлом - о процессиях и факелах, о звоне бронзовых чаш, о голосах жрецов, которые когда-то будили богов утренними гимнами.
Фарукх сплюнул в сторону, чтобы скрыть невольное волнение:
Солнце опустилось еще ниже, заливая город последним светом дня. Каменные стражи отбрасывали длинные тени, и в этот миг казалось, что они шевельнулись - не живые, но все еще бдящие. Песок соскальзывал с их плеч, струился вниз, словно легкий плащ, а за ним - дыхание ночи.
Пустыня медленно закрывала свои глаза.
- Ты уверен, что здесь безопасно? - спросил Фарукх, поводя взглядом по древним каменным громадам, едва различимым в медных сумерках.
- Тебе ли страшиться песка и камней? - усмехнулся Фардж, поправляя ремень сабли и бросая взгляд на вершины статуй, чьи лица тонули в тени.
Айюл, к которому было обращено слово, не ответил. Он сидел в седле неподвижно, как один из каменных хранителей, и только глаза его, внимательные и усталые, следили за горизонтом, где догорали последние лучи солнца.
- Не пески и не камни тревожат, - наконец сказал Фарукх, спрыгивая с лошади у одной из поваленных колонн. - А то, что может спать под ними.
Ветер, словно в ответ, прошелестел по дюнам, унося с собой горсть пыли. Она закружилась в воздухе и осела прямо на свитке, который Айюл достал из сумы.
  - Дождемся утра, - спокойно произнес старик. - Спускаться в гробницу ночью - не лучшая затея. Пустыня терпит многое, но тьма не любит, когда в нее вторгаются.
Он поставил свечу на обломок камня и зажег ее от кресала. Теплое пламя дрогнуло, словно не желая жить в этом месте, и мягко осветило древнюю карту - выцветшую, с жирными пятнами и отметками, сделанными рукой Айюла.
- Это — святилище солнца, - тихо сказал он, водя пальцем по линии рисунков. - Здесь были врата, ведущие к нижнему залу. А вот - знак, похожий на круг с лучами. - Он поднял глаза. - Символ Теффера. Значит, мы не ошиблись.
Саид, присевший рядом, удивленно посмотрел на карту:
- Ты говорил, что никто не видел ее со времен падения царства.
- Почти никто, - поправил Айюл. - Но кое-кто пытался. Я слышал об отряде из Султаната. Они ушли по этой же тропе лет шесть назад. Ни один не вернулся.
Фарукх усмехнулся коротко, но без веселья:
- Приятное предвестие.
- Может, они нашли, что искали, - заметил Фардж. - Просто не захотели возвращаться.
- Или не смогли, - добавил Рахим, укладываясь у стены, где ветер был мягче.
Тишина накрыла их лагерь. Только треск свечи да редкий стук камешков, срывающихся со стен. Пахло горячим песком и древним временем.
Айюл медленно свернул карту, спрятал ее в кожаный тубус и сказал негромко:
- Откуда у тебя эта карта? - поинтересовался напоследок Фардж.
- Выменял в порту у северянина из за моря, с тремя пальцами на левой руке. Неверный похоже и не догадывался каким сокровищем потрясал возле портового кабака. Согласился отдать за медную лампу, которую мы достали из гробницы Мхетры.
Он погасил свечу, и пустыня, словно дождавшись этого, выдохнула прохладу ночи. Где-то в темноте перекликнулись птицы, а над городом вспыхнули первые звезды - холодные, как глаза тех, кто когда-то построил эти храмы.

Первый луч солнца прорезал горизонт, упал на вершины дюн и мягко скользнул вниз — на фасад древнего храма. Свет заиграл в розоватых прожилках камня, пробудив в нем отблеск живого золота, словно само утро преклонило колено перед этим местом.
Колонны, величественные и строгие, уходили ввысь, как стволы каменных деревьев, не тронутых временем. Их капители были изъедены ветром, но каждая трещина в них - словно письмена, оставленные руками богов. Песок, наметенный веками, застыл у подножия, словно не решаясь коснуться святыни полностью.
Перед входом - огромные створы дверей, занесенные до половины. Они были запечатаны, но не железом и не замком - самой пустыней. Гладкие, поросшие налетом времени, они казались неподвижными, как скалы. Никто не знал, что за ними: покой, забвенье или память о царстве, имя которого давно исчезло из всех хроник.
Архитектура поражала. Не узнавалось в очертаниях ни черт Неекхары с ее обелисками и сфинксами, ни Эдалийской соразмерности и куполов. Это было нечто иное - глубже, древнее, первозданнее. Будто сам мир в юности своей воздвиг этот храм, прежде чем люди научились высекать камень.
Колоннада тонула в световой дымке, а барельефы на стенах, едва проступающие из песка, напоминали не изображения, а сны о тех, кто когда-то царствовал здесь. Лица без имен, взоры без зрачков - все дышало не памятью, а вечностью.
Пустыня молчала. Даже ветер будто затаил дыхание, глядя на каменный фасад, где утро оживляло формы, созданные в эпоху, когда солнце было юным, а песок - еще морем.
Айюл стоял неподвижно перед этими вратами, и в его глазах отражался храм - как отражается звезда в воде: далекий, непостижимый и слишком древний, чтобы понять, но невозможно — чтобы отвернуться.
Рахим и Фардж работали молча, слаженно, словно не первый раз вскрывали песчаные усыпальницы. Песок шуршал под лопатами, осыпаясь мелкой пылью, что тут же подхватывал ветер и уносил обратно, будто сама пустыня не желала расставаться со своей тайной. С каждым взмахом все больше проступала линия массивных створок, покрытых потрескавшейся позолотой и резьбой.
Фарукх стоял чуть в стороне, подняв голову. Лучи солнца скользили по камню, открывая ему узоры, которые прежде терялись в тени. Он видел ряды символов и барельефов, глубокие, будто высеченные когтем исполина. Долгие годы путешествий и торгов научили его различать письмена разных народов, и теперь, глядя на эту резьбу, он чувствовал, как под кожей проходит холодок узнавания.
Он провел пальцем по углублениям, смахивая налипший песок.
- Урмаад… - прошептал он. - Или нечто древнее, из его корня.
Литеры, хоть и сколотые, несли в себе ритм, знакомый его глазу - тот самый, что встречался на плитах из руин Шуума и Акадеша. Но здесь - иное, первородное. Как будто язык, который позже выродился в диалекты империй, здесь был еще чист, как до рассвета речи.
- Что там написано? - спросил Айюл, не отрываясь от работы, но его голос звучал тише обычного, словно он уже чувствовал нечто, что следовало бы не знать.
Фарукх наклонился ближе, вглядываясь в рельеф. Пальцы его медленно скользили по строкам. Он читал шепотом, будто боялся потревожить сам воздух:
- Здесь… царь Теффер… владыка песков… царь змей и скорпионов… господин запада и востока… гнев его - буря… ярость - солнце… дыхание - смерть и жизнь…
Он отстранился, протирая ладонь о ткань пояса.
- Остальное затерто, - тихо добавил он. - Но похоже, это не просто гробница. Это место… для тех, кто поклонялся ему, даже после смерти.
Айюл подошел ближе, взглянул на резьбу.
- Царь змей, - повторил он задумчиво. - Значит, те истории - не просто выдумки.
Рахим, обернувшись через плечо, фыркнул:
- Истории всегда остаются историями, пока не откроешь двери.
- А потом бывает поздно, - заметил Фардж, сгребая последний слой песка. Под его руками выступила гладкая кромка каменной плиты.
Айюл шагнул вперед, посмотрел на дверь, на резные символы, что будто шевелились в лучах солнца.
- Поздно или нет, - сказал он спокойно, - но если Теффер и вправду спит за этими вратами, он давно перестал видеть сны. Теперь будем будить его память.
Фарукх глухо ответил:
- Иногда память опаснее самого сна.
И ветер, словно услышав, сорвался с барханов, завыл меж колонн, заставив песок вновь подняться вихрем - коротким, резким, как дыхание чего-то древнего, что просыпается от долгого молчания.
Узкий зал встретил их тишиной - густой, вязкой, как вековая пыль на полу.
Черный гранит стен отливал бронзовым блеском под светом факелов, а позолота, облупившаяся и потемневшая от времени, все еще хранила отблеск величия. Барельефы и письмена тянулись вдоль обеих сторон, обрамляя проход в череду сцен - жизнь и деяния царя Теффера, высеченные в камне так, будто мастера знали, что песок переживет их самих.
Вдоль стен извивались золоченые кобры, чьи глаза - некогда вставленные изумруды - теперь мерцали в отблесках пламени. Между ними, на постаментах, покоились бронзовые доспехи, щиты, копья и мечи - все это было некогда гордостью великой армии, защищавшей царство. Каменные скорпионы тянули когти к потолку, словно стремились поймать каждый луч света, а на их панцирях еще можно было различить древние руны.
Факелы дрожали в руках, бросая живые отблески на колонны, где меж узоров и письмен танцевали тени, похожие на движения процессий.
Айюл остановился, задержав взгляд на резных сценах:
Вот - юный Теффер под сенью знамен, его венчает жрец с лицом, затененном капюшоном.
Вот - шествие триумфа: слоны, арбы, золото и пленники, ведущиеся к дворцу.
Дальше - поля, где люди жнут пшеницу под надзором воинов в шлемах со змеями.
И далее - города, возведенные среди садов и фонтанов, где вода бьет из камня - редкость для земли, где властвует солнце.
Фарукх провёл пальцами по строкам над изображениями:
- «Он поднял города из песка… и даровал жизнь там, где прежде была лишь смерть».
Рахим, шагая рядом, невольно шепнул:
- Великий был человек.
- Или безумец, - ответил Фардж, выкорчевывая кинжалом изумрудный глаз одной из кобр. - Сколько крови нужно, чтобы возвести царство на костях пустыни?
Факел вспыхнул ярче, и в отсвете открылась последняя сцена.
Теффер - уже старый, но величественный, стоит на стене перед рассветом. За ним - пылающие поля, а впереди - войско, уходящее в горизонт. Под его ногами - павшие воины, скорпионы и змеи сплетаются вокруг его трона.
Фарукх остановился.
- «И когда солнце обратится вспять, - прочел он шепотом, - царь воззовет к пескам и они ответят ему».
Воздух в зале будто стал плотнее. Факелы затрещали, а где-то в глубине коридора отозвалось короткое эхо - как дыхание, вырвавшееся из самой стены.

Они шли все дальше - шаги гулко отдавались под сводами, где воздух был тяжел от времени и тишины.
Фарукх, не опуская факела, продолжал читать письмена, вырезанные ровными, глубоко прорезанными чертами. Каждое слово, казалось, звучало, будто его только что произнесли голоса жрецов.
- «Города их - сожжены, реки - пересохли. Поля - пепел, и не родят более», - читал он, и в дрожащем свете оживали сцены: барельефы огня, всадников с копьями, женщин и детей, обращенных в бегство.
- «Армии их - сокрушены, владыки их - низвергнуты, и короны их легли к ногам царя песков».
Айюл молча вслушивался. На лицах его спутников то и дело пробегали тени - не от факелов, а от мыслей.
- «Смотри, - указал Фарукх, - здесь изображено, как он возводит трон из золота побежденных. Слева — те, кто ему клянется, справа - те, кого он обрек на молчание».
- Песок не помнит их имен, - сказал Рахим, проводя рукой по выбитому лицу плененного царя. Камень был стерт, словно и правда время решило забыть его.
Фарукх продолжил:
- «Он наполнил амбары до небес, и золото текло рекой. Стражи стояли у ворот, и не было голода, ни страха, ни нужды. Великая сила - под солнцем, великая тень - под землей».
Их факелы потрескивали, бросая тени на изваяния, и казалось, кобры вдоль стен шевелятся, их позолоченные тела медленно изгибаются в танце света и огня.
Вскоре стены с письменами начали сужаться, и перед ними открылся новый проем - широкий, с низкой аркой, на которой золотом выведено:
«Где свет кончается, там начинается вечность царя».
Айюл остановился.
- Похоже, - сказал он негромко, - мы подошли к вратам его вечного дворца.
Ступая по пыльному камню узкого зала, они ощущали тяжесть веков, словно сами стены тянули их вниз. Фарукх всматривался в барельефы и письмена, пытаясь собрать воедино историю царства Теффера.
Города врагов, сожженные до основания; армии, разбитые и обращенные в рабство; пленники, подчиненные и выведенные из своих домов - все эти сцены были высечены в камне. И среди них - изобилие и богатство самого царя, процветание его царства. Но под роскошью - жестокость: население не знало счастья, а армия не оберегала покой подданных, а держала их в страхе, как стражи скорпионы. Его личная гвардия, приближенные и командиры, теперь покоились здесь, подле своего царя, в вечной тьме.
Фарукх поднял голову и заметил над дверью нового зала те же письмена, что встречал у входа. Здесь они сохранились лучше: гравировка свежа, линии четки и резки.
Он прочел шепотом:
- Здесь заточен царь Теффер. Владыка песков Неекхары, Царь-Змей и скорпион. Бич Запада и Востока. Пробудивший, навлечет проклятие, гнев и ярость его…
Фарукх замер, дыхание перехватило тревожное предчувствие.
- Это не склеп… - произнес он, едва слышно.
Створки поддались усилиям Фарджа и Рахима. С громким скрипом и лязгом, словно сама пустыня стонала от вторжения живых в ее святилище, двери медленно отворились.
- …это узилище, - добавил Фарукх уже шепотом, когда факелы высветили темное пространство за ними.
Перед глазами открылась огромная камера, черный гранит которой был покрыт древней позолотой, барельефы продолжали рассказывать истории о гневе, силе и власти. Вдоль стен - ряды доспехов, щитов, копий и мечей, покрытых пылью и паутиной, как молчаливые свидетели подчиненной армии. Над каждым оружием и стражем - письмена, почти живые, словно шепчущие о том, что здесь царствовал не человек, а сама власть, сплетенная с яростью и страхом.
Фарукх сделал шаг внутрь, чувствуя, как холодное дыхание подземелья обвивает его шею. Узилище царя песков встречало их не тишиной склепа, а суровой, древней, живой памятью власти, которая не знала сострадания и не прощала нарушителей покоя.
Центр зала, куда только что ступили Фарукх и его спутники, встречал их тяжелым молчанием и неумолимой властью истории. Там возвышался черный обелиск, гранитный и холодный, словно поглощавший свет. Его поверхность была безмятежно гладкой, но на пьедестале зияли углубления - ровные, круглые, будто предназначенные для сфер. Их функция была явно не декоративной: ощущение строгости и предназначенности исходило от каждой линии, каждого углубления.
Факелы по бокам зала освещали золоченых скорпионов, вырезанных в камне и металле. Их глаза блестели от свечей, а тела были изысканно подвижны -механизмы, сродни автоматонам, спинки которых скрывали запечатанные саркофаги. Фарукх узнал в них командиров царской гвардии - те, кто когда-то стерег царя и теперь оставался с ним в вечности.
- Тысячи, - произнес Рахим, чуть опустив голос, - потребовались, чтобы создать эту тюрьму… чтобы заточить одного человека.
- Тысячи душ, что несли самое драгоценное в «усыпальницу» царя - свою жизнь, - добавил Фардж, шагая вдоль стены. - Они молили богов об избавлении и задабривали их золотом, слоновой костью… все это - для того, чтобы один человек… вечно.
Фарукх всмотрелся в автоматоны, в золото, в мерцающий металл и черный гранит:
- И теперь он здесь. Теффер. Владыка песков, царь-скорпион. Его гнев и власть… они заключены вместе с ним, но не умерли.
Тишина зала казалась плотной, почти осязаемой. Каждое движение - шаг, вздох, треск факела - отзывалось эхом среди механизмов и саркофагов. И все же, несмотря на паутину смерти и подчинения, этот зал хранил ощущение удивительной силы: власть, способная обращать в рабство целые царства, все еще покоилась здесь, чернее ночи, холоднее самого камня, готовая пробудиться при малейшем нарушении покоя.
Зал сжался вокруг них, словно сама каменная оболочка вдохнула, удерживая их в паутине тьмы и тревоги. Голос раздался снова - тяжелый, гортанный, хриплый, вибрирующий в воздухе и камне одновременно. Каждое слово, каждое дыхание отдавалось эхом, резонируя в груди, заставляя сердца биться быстрее, а мышцы - напрягаться.
Факелы дрожали, их пламя судорожно плясало на стенах, отбрасывая огромные, искаженные тени. Металл скимитаров и сабель сверкнул в отблесках, но свет казался беспомощным перед наступающей тьмой. Тишина, меж гулкого голоса и собственных шагов, делала каждый звук острым: легкий скрип бронзового доспеха, шуршание песка под ногами, скрежет камня - все становилось угрозой.
Холод, скользнувший по телу снизу живота до горла, вызывал мурашки, сжимал горло. Это было не просто чувство страха - это предчувствие чего-то древнего, неисследованного, живого и недовольного. Сердце Фарукха билось в груди, но он не мог отвести глаз от тьмы перед собой; каждый шаг в ее сторону казался одновременно и необходимым, и смертельно опасным.
Рахим натянул тетиву, стрела готова выстрелить в любую секунду, как будто сама смерть висела на волоске. Фардж держал саблю, мышцы под напряжением, взгляд — холоден и сосредоточен, готовый к мгновенной атаке. Имрат и Саид встали спина к спине, каждый покрывая тыл другого, словно живой щит.
Фарукх, сжимая скимитары, чувствовал, как рукояти дрожат в руках, но дрожь была не только от страха - она была от предвкушения. Этот звук, эти шаги, этот голос - все вместе говорило: власть, запечатанная веками, готова ответить.
И шаги по камню приближались, быстрые и точные, как если бы членистоногая тварь перебирала лапками по плитам. Их ритм был неравномерным, порывистым, словно дыхание древнего хищника, и с каждой секундой напряжение росло, сжимая их грудные клетки, делая дыхание тяжелым.
В этот момент зал перестал быть просто залом. Он превратился в арену, где каждая тень могла ожить, где каждый звук мог стать ударом, а каждый вдох - шагом к неизведанному. Власть Теффера была не только в бронзе и камне, она дышала здесь, в воздухе, и ждала, чтобы их проверить.
Темнота зала словно сжалась, и из-за черного обелиска возник силуэт - сначала лишь тень, колеблющаяся от света факелов, а затем - ужасающая, реальная, непостижимая.
Огромный скорпион, красно-золотой, с блестящими панцирными пластинами. Верхняя часть его была по пояс человеком. Его кожа была багрова, почти как закат над пустыней, а на плечах — бронзовые наплечники, украшенные змеиными мотивами. Шлем повторял форму королевской кобры, глаза которой, вырезанные из металла и инкрустированные камнями, отражали дрожащий свет факелов. Он медленно поднял клешни, каждая из которых была подобна боевому щиту. Его хвост извивался, сверкая острием.
Он говорил. Звук его голоса был гортанным, низким, глухим, словно из самой глубины древнего времени. Речь была на языке, который невозможно было понять, но который каждый в зале чувствовал всем телом: это было предупреждение, приказ, осуждение.
Фарукх сжал скимитары в руках, пальцы побелели, но взгляд не отрывался от фигуры. Даже Рахим и Фардж, привыкшие к опасности, напряглись, словно внутренне признавая: это не противник, которого можно сразить простой силой.
Незваные гости во владениях Теффера не могли рассчитывать на гостеприимство.
Скорпион медленно скользнул по каменному полу. В свете факелов золотые и красные отблески панциря и доспехов мерцали зловеще, создавая ощущение, что сам воздух сгущается и становится плотнее.
Каждый вдох… каждое движение… - подумал Фарукх, ощущая холод в животе и напряжение в плечах, — здесь все подчинено ему. Здесь никто не властен, кроме царя песков.
Тяжелая тишина наполнила зал после его слов, и только механизмы скорпионов-автоматонов, саркофаги командиров и дрожащий свет факелов создавали иллюзию движения. Но теперь движение зала принадлежало только ему - ужасающему и царственному, владыке песков и скорпионов.
Скорпион дернулся вперед - рывком, столь стремительным, что воздух дрогнул от удара. Каменные стены зала эхом отразили гулкий щелчок гигантских клешней, и мгновение спустя раздался резкий треск - кости, словно тростники, переломились под чудовищным давлением.
Саид не успел вскрикнуть. Клешни сомкнулись на его поясе, хрустнули - коротко, тяжело, с жуткой окончательностью. Из его рта вырвался только глухой, рваный звук, и кровь, темная, густая, брызнула на каменные плиты. Воздух уходил из легких с хрипом, и вместе с ним - сама жизнь.
- Саид! - выкрикнул Фардж, рванулся вперед, клинок вспыхнул в свете факелов. Он обошел чудовище сбоку, стараясь нанести удар под сочленение панциря. Но царь скорпионов, этот гибрид зверя и царя, повернулся с грацией и скоростью, несвойственной его размерам. Хвост взвился, и мощным свистом рассек воздух.
Удар был как молот. Фарджа отбросило, тело ударилось о стену, о золоченую лапу автоматона-саркофага. Раздался сухой треск, звук ломающегося дерева - но то были кости. Его сабля звякнула и покатилась по каменному полу. Он осел, не издав ни звука.
Рахим, бледный, но не дрогнувший, натянул тетиву, выпустил стрелу - и она полетела точно в грудь чудовища. Но Теффер, величественный и незыблемый, взмахнул клешней - движение было неистовым и почти презрительным. Стрела разлетелась, ударившись о бронзу, а звук ее удара отозвался звоном, будто сама смерть рассмеялась над попыткой смертных.
Фарукх и Айюл отступали, ноги скользили по камню, зал был полон тяжелого дыхания. Факелы дрожали, пляшущие тени множили фигуры, превращая одну угрозу в десятки.
Теффер уже выпрямлялся во весь рост - человек над панцирем скорпиона поднял руку, багровую и сияющую, и древние письмена на стенах вспыхнули золотом, словно сами стены признали его власть.
Голос, рожденный из бездны времени, вновь прорезал зал - теперь он был не просто речью, а ревом бури. Каждое слово вибрировало, пробирало до костей, и казалось, что камень под ногами дышит.
Царь-скорпион пришел в ярость, и сам воздух, казалось, стал оружием против живых.
Рев, похожий на удар грома в каменном мешке, разорвал воздух. Теффер взвился, выгибаясь, как натянутая тетива, и ударил хвостом вслепую, разнеся в щепу колонну. Каменные осколки и золотая пыль брызнули во все стороны. От вибрации дрогнули саркофаги - будто в них шевельнулись мертвые.
Факелы прыгали в руках аликхарцев, тени бегали по стенам, перемешиваясь со вспышками магического сияния. Хвост чудовища бил по колоннам, от каждого удара воздух гудел, и даже камень, казалось, жаловался.
Рахим, прячась за разрушенным саркофагом, выждал момент. Когда царь скорпионов, раскрыв клешни, попытался дотянуться до Фарукха, он выстрелил - стрела, как змей, метнулась в спину чудовищу. Бесполезно. Бронзовые пластины панциря лишь звякнули, стрела рассыпалась в щепу. Но Теффер все же обернулся - и этого мгновения хватило.
Фарукх, лицо которого покрывал пот и пыль, поднял древнее бронзовое копье, найденное у одного из саркофагов. Его дыхание стало тяжелым и коротким, мышцы ныли, но он шагнул вперед - один против царя мертвых.
Теффер замахнулся клешней, но поздно - Фарукх, вскрикнув, ударил. Все, что было в нем - сила, страх, отчаяние и древняя ярость живых перед бездушным - слилось в этом движении.
Копье вошло под лопатку, с чавкающим, влажным звуком пробило броню и вышло из груди чудовища. Из раны вырвался пар - горячий, пропитанный медным запахом. Теффер отпрянул, ударившись спиной о стену, и стены ответили гулом, будто отозвались на его боль.
Великий царь скорпионов издал звук, не похожий на крик и не на рев - скорее, как будто сам воздух вокруг него заклокотал. Древний гнев, столетиями спящий под песком, теперь бушевал в каждом его движении.
Фарукх едва удержался на ногах. В глазах плавали огненные круги. Он видел, как кровь - густая, черная, с золотыми искрами - течет по древним письменам на стенах, словно возвращая им жизнь.
И тогда Теффер поднял взгляд. Его человеческое лицо, багровое, изуродованное древней яростью, встретилось с лицом Фарукха.
- Ты... не достоин смотреть на царей… - проревел он, и голос его был, как грохот землетрясения.
Зал задрожал. Колонны треснули.
Теффер, рыча так, будто каждая нота его голоса была вырезана из камня и огня, схватил торчащее из его груди копье обеими руками. Его мышцы вздулись, сухожилия натянулись под багровой кожей.
С чавкающим треском он протянул копье сквозь свое собственное тело, словно вырывал занозу. Бронзовое древко окрасилось густой, горячей, медно-красной кровью, и пар поднялся от пола, когда капли упали на древние плиты.
Рахим выскочил из-за колонны, лук уже натянут, взгляд прицелен - и на мгновение, лишь на однин удар сердца, казалось, что люди смогут переломить бой.
Айюл, хромая, но несгибаемый, бросился вперед, копье низко, как у пастуха, защищающего стадо.
Фарукх - с другой стороны, закусив губу, перехватывая бронзовый щит, готовый закончить начатое.
Но Теффер был царем по праву - быстрым, яростным, великим.
Он перехватил копье, перевернул его в руке так, будто оно всегда было его оружием, и метнул. Древко рванулось сквозь воздух, как молния. Попало в грудь Рахима. Сталь вышла между лопаток аликхарца.
Его отбросило к дальней стене, и звук его удара о камень был глухим, словно на пол упала вещь, а не человек.
В этот миг хвост Теффера, гибкий как кнут и тяжелый как молот, ударил по ногам Имрата ибн ат Айюла.
Щелчок - словно ломали сухие ветви. Старик рухнул, не крикнув, лишь захрипел, теряя копье из рук.
И тогда Теффер поднялся. Почти на дыбы - горой, столбом живой ярости. Его клешни растянулись в стороны, тень закрыла половину зала. Он обрушился на пол. Вся тяжесть древнего царя, вес чешуи, металла и гнева раздавили воздух.
Плиты пола треснули под его лапами. Гул пошел по залу, древний, как само это место. Фарукх остановился на полушаге, понимая: его бог, одолевший мрачных божеств древности сейчас смотрят на них. И он, подобен пророкам, коим Он даровал толику своего Света, для борьбы с ужасами Древней Ночи.
И каждый вздох может стать последним.
Фарукх остался один - один против царя, чье имя веками произносили вполголоса. Позхади увлеченного схваткой царя-скорпиона, стеная от боли в переломанных ногах, Айюл отползал за полуразрушенные колонны.
Свод над залой треснул, и в разломы проникал тусклый, пыльный свет пустынного солнца. Порывы ветра, пробиваясь сквозь щели, метали внутрь песок, словно сыпали в глаза смертным напоминание: все вы - пыль.
Камни скрежетом сползали с перекрытий, падали глухо, точно удары гигантских барабанов, и каждый такой удар грозил обратить зал в погребение - для них обоих.
Фарукх ат Сэйдул стал тенью среди теней.
Он мчался меж колонн, нырял за поваленные глыбы, уходил от клешней, что крушили камень как высохший хлеб.
Теффер, Царь-Скорпион, в ярости бил хвостом, шипя проклятия на своем древнем, гортанном языке. Его удары были как обвалы, каждая вспышка гнева - как землетрясение.
Он хотел крови. Хотел покорить хотя бы одного из тех, кто потревожил его вечный мрак.
Но Фарукх отказывался становиться простой добычей.
Он — сын песков. Внук тех, кто слушал ветер и жил меж барханов.
Он ускользал, будто сам был частью зыбучего песка; заманивал чудовище, бросая тень в нужную сторону, ударяя щитом по камню, чтобы царь ударил следом.
Снова и снова Теффер промахивался - и каждый промах крушил колонну, разбивал подпорку, сдвигал плиту.
Зала, построенная ценой тысяч жизней, трещала под яростью царя.
Фарукх забился в узкую расселину между обвалившимися камнями - там, где царю не пролезть.
Скорпион скрежетнул клешней по камню, оставив глубокие борозды. Его хвост хлестнул, пытаясь достать человека - и только бронзовый щит, поднятый под нужным углом, спас Фарукха от смертельного укола.
Жало звеня скользило по металлу, оставляя на бронзе темные, дымчатые полосы.
Фарукх отвечал короткими, точными уколами - копье выныривало из щели, как змеиный язык. Оно не причиняло большого вреда, но раздражало царя, вынуждало его бить сильнее и сильнее.
Пыль уже стояла столбом. Каменные балки стонали, как живые. Еще немного - и сама гробница Теффера падет на голову своему владыке.
Но лишь если Фарукх выстоит. Выберет верный миг.
Своды, подточенные веками и окончательно разбуженные яростью Теффера, трещали так, будто сама пустыня ломала кости. Пыль сыпалась сверху, струилась по стенам, забивала дыхание - зала задыхалась вместе с Фарукхом, будто разделяла его участь.
Грохот становился оглушительным. Камни, еще недавно державшиеся чудом, теперь сползали, падали, перекатывались по полу, дробя золоченых скорпионов и отбрасывая осколки барельефов, что веками хранили предания о владыках песков. Каждый удар хвоста Царя-Скорпиона был подобен тарану осадной машины.
Каждый его выпад - шаг к гибели всего, что было построено рабами ради одной цели: удержать Теффера там, где он не может вредить миру.
Фарукх понимал это слишком ясно. Гробница грозила стать его могилой. Но страшнее было не погибнуть - страшнее было дать вырваться тому, кто не должен больше видеть солнца.
Он видел - трещины расползались по своду, по стенам, по обелиску. Камень стонал под яростью царя пустынь. Если зал рухнет прежде, чем Теффер будет прикован или повергнут, - проломившийся потолок может дать ему путь наружу. А если чудовище выберется…
Пески вспомнят свою древнюю песнь. О пожарах городов. О плененных народах.
О царе, чьи клешни ломали мечи, а хвост прорубал кольчуги, как сухую траву.
Эта мысль давила сильнее, чем камни, готовые упасть ему на голову.
Фарукх стиснул зубы, укрываясь за обломком колонны, и впервые почувствовал не страх за свою жизнь,
а ответственность за чью-то другую.
За тех, кто жил под небом, не зная ни проклятья Теффера, ни его имени.
Он понимал, если он уйдёт, если он позволит себе просто выжить - он станет тем, кто выпустил бедствие.
А потому отступать было некуда. Он должен был выдержать. Досидеть в тени этого ада до последнего мгновения. И ударить тогда, когда рухнет то, что должно рухнуть.
Пока царь, отданный пустынным пескам, вновь не станет их пленником.
Грохот становился безымянным - не похожим ни на один земной звук.
То был рев умирающей гробницы, последний вздох каменного исполина, что веками держал на своих плечах проклятие пустыни.
Фарукх уловил этот миг. Миг, когда огромная плита песчаника, сорвавшись сверху, ударила Теффера по плечу. Глухой, тяжёлый звук. Древняя броня треснула, точно скорлупа ореха.
Царь-скорпион качнулся. Его левая клешня обмякла, бессильно волочась по полу.
И тогда Фарукх бросился вперед - не раздумывая, не взвешивая, лишь чувствуя нутром, что иного шанса уже не будет.
Он вогнал копье в соединение между человеческой грудью царя и хитиновыми пластинами скорпионьего тела. Рывок. Натиск. Мгновение, когда он сам стал тараном.
Хвост с шипением ударил по щиту - раз, другой, третий. Острая боль в руках, дрожащих от каждого удара. Грохот свода, сыплющегося сверху.
А Фарукх жался ближе, ближе, словно хотел своей грудью вытолкнуть Теффера обратно в пески.
Копье входило глубже, скрежеща о броню, срезая сухожилия, уходя в то, что было сердцевиной его древнего проклятия. Царь-скорпион хрипел.
Его лапы, некогда быстрые, теперь царапали камень, как затупившиеся ножи. Песок под ними дрожал, срываясь в зыбкие струи.
И тут свод - измученный, треснувший от ударов хвоста - дрогнул.
Теффер, теряя равновесие, нанес последний неосторожный удар - и колонна, на которой держалась половина зала, сложилась, как сухая ветка.
Рев пустоты. Штормовой шквал пыли. Поток камней хлынул сверху - на царя, на его корону, на его наследие.
Фарукх, понимая, что секунды считают жизнь, вскинул щит над головой - как древний эдалийский гоплит под шквалом стрел. Щит застонал под ударами камней, гнулся, рвался к земле, но держал.
Теффер собрал все, что оставалось от его ярости. Он рванул клешней щит - выдирая Фарукха из укрытия, словно хотел забрать его с собой в погибель. Мир превратился в ревущий вихрь песка и падающего камня.
Фарукха отбросило прочь - в клубы пыли, в грохот, в яростную как солнце смерть гробницы. Он летел, чувствуя лишь, как воздух вырывается из груди, как мир сжимается в единый миг.
И последним, что он увидел сквозь туман песчаной бури, сквозь рвущуюся на куски тьму - были золотые копья света, прорезающие пыль и руины сверху.
Солнечные лучи, прорывающиеся в погребенный мир, будто небесная стража, что пришла забрать проклятого царя обратно в вечность.
И там, в этом сиянии, Фарукх ибн ат Сэйдул растворился в грохоте судьбы.

***
Фарукх вырывался наружу долго. Так долго, что потерял ощущение времени.
Сначала он не понимал, где верх, где низ, а где его собственное тело. Песок давил со всех сторон, забивался в рот, под доспех, в волосы. Он копал, выгребал, отталкивался локтями и коленями, пока наконец не вдохнул первый глоток горячего воздуха.
Он выбрался из-под завала, как человек, рождающийся заново.
Закат окрасил пустыню багряным, словно парадный плащ мертвого царства, раскинутый над его могилой. Песок сиял красным золотом, а тени барханов вытягивались, словно руки давно погибших рабов, желающих дотронуться до своего мстителя.
Фарукх стоял на коленях, тяжело дыша, и стряхивал песок с плеч. Перед ним раскинулась разрушенная усыпальница: руины, обломки колонн, вывороченные из пола плиты, обвалившийся свод - все погреблено под толщей песка.
Но среди этого хаоса возвышался один-единственный уцелевший элемент  - черный шпиль обелиска.
Словно стрелка забытых и давно мертвых богов, он торчал над завалом, мрачно и тихо, указывая в небо.
Он был облит багряным светом заката, и от этого казался почти живым - пылающим изнутри, словно в нем еще теплится эхо той древней силы, что когда-то связывала царя Теффера.
Фарукх поднялся, опершись на копье, чудом уцелевшее в завале. Позади него не было ни шагов товарищей, ни голосов.
Только ветер. Только песок. Только пустыня, равнодушная ко всему.
И только черный обелиск стоял, как последняя надгробная плита царя-скорпиона.

***
Порт Басры жил и дышал, как великое, многоголосое существо. Вечер обрушивал на набережные тяжелый жар, смешанный с запахом соли, дегтя, жареной рыбы и пряностей.
Галлеры у причалов покачивались на волнах, их паруса, сложенные и перевязанные, напоминали крылья спящих гигантских птиц.
Моряки кричали друг другу, носильщики таскали мешки корицы и кориандра, на базарных рядах цвели ковры всех оттенков заката.
Корчма «У Песчаной Тростинки» была переполнена, но за столом у стенки царил относительный покой.
Фарукх ел молча, как воин, что давно привык к простой пище: запеченная в углях баранина с рисом, свежая лепешка, кислое молоко в глиняной чаше.
Его движения были спокойны, но в них пряталась выучка человека, повидавшего слишком много.
Напротив сидели двое. На первый взгляд просто чужеземцы.
Но белые сюрко, печати на воротниках, и их взгляд, что будто бы проходил сквозь плоть, минуя хитрость и ложь, выдавали большее.
Габриэль Вентрис, юстициарий Ордена Инквизиции.
Левая рука - в перчатке, специальной, трехпалой; недостающие фаланги выдавала лишь легкая асимметрия.
Он сидел прямо, словно и сейчас находился на трибунале, а не в корчме, и изучал Фарукха взглядом человека, взвешивающего не грехи - возможности.
Второй, - Эрнан Тэассарон был старше.
В его волосах перец уже смешался с солью, но глаза… глаза смотрели уверенно и ярко, как у человека, которого судьба носила по дальним краям мира и который все еще жаждет идти дальше.
Фарукх рассказал обо всем: о песках, об обрушенной усыпальнице, о гибели своих спутников, и о том, как сам он вышел из-под песка на закате.
Но стоило ему упомянуть обелиск, как Эрнан подался вперед, будто подсеченный словом.
- Черный… обелиск? - уточнил он негромко.
Вентрис едва заметно повернул голову, но его лицо осталось каменным.
- Да, - ответил Фарукх, не прерывая трапезы. - Выстоит хоть буря, хоть рукотворный коллапс. Песок падал на него, словно дождь на сталь, и не оставил ни царапины.
- И ты уверен, - продолжил Лорд-Инквизитор Тэассарон, - что сможешь найти дорогу обратно?
Фарукх поднял взгляд. В нем еще жило пламя пережитого боя. И тихий, почти незаметный след одиночества: города шумят, люди смеются… а товарищи его так и остались под песком.
- Я знаю пустыню, как поверхность своей ладони. Она щедра к тем, кто не боится ее слушать, - сказал он. - Да. Я могу провести кого угодно… если будет смысл.
Эрнан нахмурился чуть заметно, но уважительно. Он не стал ходить вокруг да около.
- Есть смысл, - произнес он негромко.
Вентрис кивнул, будто подтверждая невысказанное.
- Ты поведешь нас к обелиску?
Эрнан говорил мягко, но в его голосе звучал тот редкий оттенок, которым не спрашивают, - предлагают судьбу.
Корчма словно на миг стихла. Шум базара, звон глиняных кувшинов, выкрики моряков - все ушло на второй план.
Фарукх медленно поставил чашу с молоком, вытер пальцы о край лепешки.
- Веду я только тех, кто знает цену песку, - сказал он спокойно. - И тех, кто понимает, что там не золото ждет… а что-то большее. И опаснее.
Эрнан и Вентрис обменялись быстрым взглядом.
- Мы понимаем, - сказал юстициарий. - И идем не за золотом.
Фарукх улыбнулся уголком губ. Усталой, пустынной улыбкой человека, чей путь слишком долго был одиночным.
- Тогда слушайте, чужеземцы, - сказал он тихо. - От Басры до руин путь долгий. И пустыня будет спрашивать с каждого из нас плату.
Он наклонился вперед.
- И если вы ищете обелиск… вы ищете неприятности куда древнее ваших орденов и печатей.
- Мы ищем истину, - многозначительно сказал Эрнан. - А о древности наших орденов и печатей вам сложно будет представить… господин Фабий… позвольте, я буду называть вас так…
Фарукх усмехнулся.
- Ах да. Истина. В песке ее полно, как скорпионов под камнями. Но что ж… Если вам нужна дорога к черному обелиску… Я поведу.
И над столом, пропахшим корицей и дымом, на миг повисла тишина, как перед ветром, что поднимает первую песчаную бурю.