Искупление ж. москва, 2026, 2

1

Из общего зала конторские видели, как за стеклянной перегородкой, напоминавшей аквариум, один, лет тридцати пяти, рыжий, с бритыми висками и в модно зауженном, словно с чужого плеча пиджачке в синюю клетку, вальяжно развалился в кожаном кресле за рабочим столом и лениво «делал внушение» другому, постарше, с плешью и сединой. Плешивого звали Игорь Петрович Самсонов. Он сутулился и переминался.

Внушения повторялись в конце каждого месяца. Тогда «офисный планктон», безликое большинство конторы в пиджачках и юбочках одного фасона, опасливо избегал начальства, чтобы не «припрягли» с отчетом, а на перекурах похихикивал над прятками. И Игорь Петрович отдувался за всех: выслушивал чушь, над которой между собой гоготали молодые и «зубры» с госнаградами. Бумага уходила наверх, где начальника («Даже имя свое без ошибок написать не мог!» — мысленно язвил Самсонов) хвалили, и он принимал похвалу себе как обязанность Самсонова. Так что если бы Самсонов даже закапризничал, ничего бы ему не сделали. Заменить его было некем!

Но Самсонов не капризничал. Он чтил «начальство» — папаша рыжего занимал пост в министерстве, — уважал тех, с кем работал, таких же зависимых, как он, и не сваливал свои поручения на других. Да и что его мнение изменит? Ну нахамит он, самоутвердится, хлопнет дверью. А после мучительного поиска работы и унижений он, опытный инженер с научными публикациями в толстых журналах, снова окажется среди таких же, как он, «бывших», только более осторожных, каким после мытарств станет и он. Ничего не изменится! Потому что изменить ничего нельзя! На работе! Дома! Везде! Раньше, под водочку, он горячился, доказывал! Затем понял, что все давно устроено теми, кому это нужно! Каждому определен аквариум с толстыми стеклами. Где все на виду. И можно жить. Неплохо жить. Но плыть некуда.

Самсонов не сразу сообразил, что обращаются к нему.

— Игорь Петрович, вы меня слушаете? — спросил начальник.

Самсонов что-то готовно промычал.

— Я вам человечка подошлю. Покажете ему, что и как.

— Какого человечка? — насторожился Самсонов.

— Молодой специалист. Перспективный. Поможет вам с отчетом.

— Вас не устраивает моя работа? — осторожно спросил Самсонов.

— Устраивает! — нахмурился начальник и, раздражаясь, повторил: — Устраивает! Так надо. Понимаете? Надо!

Самсонов много раз видел, как это делается: сначала ты натаскиваешь «молодого и перспективного», а затем этот «перспективный» занимает твое место. Но как мог бодрее пролебезил, по-свойски, мол, нам-то с вами не впервой готовить молодых, перспективных:

— Понимаю! Что за человек?

— Завтра он к вам подойдет, — неопределенно ответил начальник.

Тут ему позвонили. Он выпрямился, ласково заурчал в трубку:

— Лася! Привет, лисенок! (его жену звали Ладиславой, а дочь — Снежаной) — и нетерпеливым жестом отпустил Самсонова.

— Лася! — проворчал в своем стеклянном боксе Игорь Петрович и шлепнул на рабочий стол бумаги с красными рубцами зачеркиваний. Он грузно плюхнулся на стул и неслышно забарабанил пальцами. На слепом мониторе в отражении Самсонов увидел свое пухлое лицо с перьями растрепанных волос над ушами и рассердился еще больше.

Он включил процессор и уставился в текст отчета. Самсонов знал за собой привычку паниковать вперед. Но как бы он ни уговаривал себя, было очевидно, что на его место метят. А взамен — ничего! Причем не сомневаются: он покорно исполнит и уйдет.

«Башмачкин», — подумал Самсонов о себе. Подумал без обиды.

После смерти жены он ни на кого не обижался.

Маша умирала тяжело. Самсонов винил себя в ее смерти. Он без конца мысленно перебирал, где он ошибся и что сделал не так. Здесь, среди чужих людей, ничто не напоминало ему о его прежней жизни. На той работе Самсонову сочувствовали, и это мучило. В молодости он мечтал, изобретал, предлагал. Но должности и звания получали другие, и он смирился: часто даже сверхусилия не дают результат. Единственным смыслом и радостью для Самсонова была жена.

Сначала они с Машей копили на хорошую машину, затем еще на что-то. Два раза в год ездили в Европу. Летом жили на даче. Сначала с дочерью. Затем одни. На участке что-то пристраивали. В огороде что-то выращивали. Свой круг знакомых. Всё как у всех. Где-то хуже, где-то лучше. Обыкновенно. С тех пор как дочь вышла замуж и переехала к мужу, Самсонов и Маша существовали каждый в своем пространстве, по своим комнатам в квартире и на своих этажах в загородном доме. У каждого были любимые телепередачи. У Маши ток-шоу и турецкие сериалы. У Самсонова — боевики и ужастики без звука. Он засыпал под них. Еще Маша разгадывала кроссворды: покупала тома крестословиц и щелкала их один за другим. Он же в Интернете всеядно поглощал новости и аналитические статьи. Книги его давно не интересовали, хотя он собрал хорошую библиотеку. Как-то, открыв сочинение очередного трескучего автора, он заскучал. Как если бы ребенок перерос игру. В сюжетах, образах, формах и мыслях он не находил ничего нового, а тратить остаток жизни на то, что он давно прочитал у других, считал расточительством.

Для Маши сериалы и кроссворды были то же, что для Самсонова снотворные боевики без звука, аналитическая жвачка и его никому не нужные научные статьи. Личное пространство каждого составляло их общую жизнь, и вместе они были счастливы. Когда большая часть жизни в прошлом, можно наслаждаться настоящим. Любить и заботиться друг о друге — это и есть счастье. Но понял это Самсонов, когда всего лишился.

В метро после работы он решил не рассказывать жене, что на его место метят... и в который раз хватился: Маши нет!


*********************


В очереди у светофора Самсонов заметил баннер с призывом идти служить по контракту. Он много раз видел плакаты с военным в боевой экипировке, но не вникал в суть происходящего. Сначала они со знакомыми спорили о войне. Затем привыкли. Война скользила мимо незаметно. Он подумал о соседе Егоре. Воевал во вторую чеченскую. Занимался бизнесом. Не пошло. Теперь юрист в банке. Жена — бюджетник. Двое детей-школьников. Живут в панельной трешке. У них две побегавшие иномарки. Жалуются, что денег мало. Но выкручиваются. Егор подрабатывает: по выходным ремонтирует стиральные машины. По вечерам возвращаются с работы. Проверяют уроки. Ужинают. Смотрят телевизор и спать. Летом сад в СНТ. Поездки к родне. Крепкая российская семья!

Помнится, Егор опасался, что его призовут. Не потому, что трус, — семью оставлять не хотел, сложившийся уклад. Не взяли. Позже Боков сам думал поехать подзаработать. Втайне от жены заходил к Самсонову посоветоваться — заключать контракт на три месяца или нет? Но туда брали только до конца операции.

Что Боковы думали о войне? Да ничего не думали. Своих забот хватает. Ира ходила на выборы, как сама говорила, отметиться перед начальством. Голосовала за того, кто есть. Даже не знала, что можно проголосовать за другого. Ее Боков вообще на выборы не ходил. На работе не заставляют, а самому идти лень. Отдыхал или на подработку отправлялся.

Были среди знакомых Самсонова и недовольные. На детей и фриков из различных протестных лагерей он не обращал внимания — все эти люди жили так, как они жили до войны, считали себя сторонниками мира, но как надежно сохранить этот мир, они не знали. Самсонов вообще заметил, что люди к власти относятся снисходительно, пока у них все хорошо, и злятся, если становится хуже. В целом же его знакомые о войне ничего не знали, но считали, как и Самсонов, что в непростое время надо быть за своих.


*********************


Выпили еще по одной.

— То есть, Петрович, ты сюда как бы душу лечить поехал? — спросил Семен.

— Не знаю. Наверное. — В интонации нового товарища Самсонову померещилась обидная насмешка. — Может, тому, кто через беду прошел, легче понять другого? — сказал он с легким вызовом.

— Не ершись, Петрович! Я ведь по-хорошему! — ответил Семен. — Возможно, кто страдал, быстрей поймет! Только тут два года такая мясорубка, что людям не до тебя! Сегодня там, куда ты едешь, немцы опять людей поубивали. Местные их называют немцами. Так что, если не чувствуешь в себе сил, то, пока не поздно, возвращайся.

Самсонов насупился. Он любил умных людей, но к прямоте Семена еще не привык.

— Ты, Петрович, не обижайся! Сложно у тебя все. Думаешь ты много. А ты делай! Оно само встанет куда надо! Помощь, она какая ни есть — помощь. Только ты ведь со своей болячкой едешь. Себе доказать хочешь: вот я какой хороший! А здесь нужно через сердце пропустить. Чужую боль как свою почувствовать. Тогда тебе никто не указ. Не у всех так получается. Это тебе не денежку бабушке у метро дать и от совести откупиться.

В словах собеседника не было вражды, а было желание объяснить важное. От выпитого или потому что давно не разговаривал по душам Самсонов почувствовал братскую близость к Семену и согласно кивнул. А тот, дождавшись одобрения, продолжил:

— Послушай, Петрович, что скажу. Служил я срочную. В самом конце Союза. На второй год службы сержантские нашивки мне дали. Наш замок — справедливый мужик был — уволился, а из учебки прислали братиков-недотеп. Их старослужащие зачморили. В армии видно, кто есть кто. Если со стержнем человек — уважение. А если нет — согнут.

Дедовщина у нас не то что лютая, но была. В армии если не служил, то слышал, что у солдат по сроку службы был негласный ранжир: духи, молодые, черпаки и деды. В разных войсках по-разному назывались, а суть одна. Самый чмошный дед в негласной солдатской иерархии важнее самого доблестного духа.

Ну вот, назначили меня замком. Две сопли, то есть две лычки, на погоны повесили. Службу я не в учебке, а в войсках тянул, порядки знал, и пацаны меня уважали. Горд я был своим повышением страшно. А когда власть получил, понял, за что наш сержант замкомвзвода с нами, черпачьём и дедами, бился, уравниловку нам устраивал. Дисциплина у него — во была! — сжал Семен кулак. — Злились мы на него страшно. Но уважали. Вот выходит очередной приказ министра обороны. Одних призывают на службу, других в запас увольняют. По неписаным армейским законам солдатики из одной касты в другую, более престижную переходят. И тут вчерашние молодые в моем взводе на глазах меняются. Было их семь человек. Помыкают теми, кто позже призвался, хотя вчера на равных были. Собрал я их семерых в учебном классе. Спрашиваю: «Что же вы делаете? Вы же сами в шкуре молодых были. Самое последнее чмо на гражданке помыкало вами здесь лишь потому, что вы позже призвались». А они смотрят на меня волчатами. И самый умненький, из института его призвали, за всех отвечает: «Потому и гнобим, что нас гнобили!» — «Так те, кто унижал вас, уволились», — говорю. Они зло молчат, уверенные в своем праве унижать, раз их унижали. Вот и выходит, что страдание — это не лекарство от зла. Месть в человеке крепко сидит! Потому что человек знает: он пощадит — а его не пощадят! А раз так, то и от него пощады не жди!

— Для них это была игра в войну, а не вопрос жизни и смерти! — сказал Самсонов.

— Возможно! — согласился Семен. — Мера зла разная. Ты про врачиху рассказывал. Про ненависть свою. Про такие вещи не спрашивают. Но если б знал, что тебе ничего не будет, смог бы ее... за жену?

Семен смотрел в глаза собеседника. Самсонов потупился.

— Тогда — да! Сейчас не знаю! — честно ответил он.

— Тогда прости ее! Иначе ад в сердце сожжет тебя, и тот, кто убил твою жену, убьет тебя! Там всем воздастся. Тем, кто выдержал испытание, и тем, кто не выдержал. А мы ему тут поможем разобраться! — усмехнулся Семен.

— А ты разобрался? — спросил Самсонов.

— Я-то? — Семен подумал. — Не знаю. Приехал я сюда раз! Другой! И понял: что бы они ни делали, они будут делать для себя. Я могу возмущаться, поступать наперекор. Но, пока я им не угрожаю, я им не интересен. Там! Или тут! — Он выковырял щепоткой из-за пуговицы на груди и показал оловянный крестик на холщовой веревке. — Но стоит им лишь почуять угрозу, и от нас пылинки не останется! — Семен вглядывался в лицо собеседника: понял ли? Тот понял. — Тогда я решил: делай сам! Для тех, кому нужно! Чтобы мне никто не указывал, как и для кого лучше! Смотрю, не по нутру тебе, как я про них говорю.

— Я в это не лезу.

— И я не лезу. Для нас война как искупление — каждое поколение свое очищение проходит. Потому после Наполеона — восстание декабристов! После Крымской — рабство отменили! Первая мировая — царя скинули! Великая Отечественная — «оттепель»! После Афгана — вообще страны не стало! Но никто из тех, кто над нами, последнее не отдал! Хотя говорят они правильно! Они там думают, — ткнул Семен пальцем вверх, — будто они жлобов купили за их добро умирать. А ребята не за их подачки пластаются — хотя и такие есть! — а за правду! Для нас это искупление за тех, кто умер, но не сдался. Ну а коли денежку пацанам еще подкинут — вовсе хорошо! — усмехнулся Семен.

— То-то, гляжу, наварился ты со своих поездок! — покривил губы Самсонов.

— Мы — другое дело! Мы для своих стараемся! А со своих семь шкур не дерут. Когда свои воюют, сомневаться не надо! Потом можешь сомневаться! — Семен помолчал. — Войны заканчиваются. Закончится и эта. Когда вернутся мужики по домам, окриком их не заткнешь! Они мир по-другому видят! Вот ты и определись для себя: если б не война, жил бы ты по указке или по совести поступал! В окопы нам с тобой поздновато — обуза мужикам. А как пройти мимо девчушки, которая ладошку тебе протягивает? О! Тарасыч! — заулыбался Семен. — А мы решили, что тебя до утра сцарапали!

Тарасыч втиснулся за стол, добродушно поглядывая на самогон.

Самсонов отправился на топчан и под монотонное бу-бу-бу заснул без кошмаров и гнетущих мыслей. Лишь раз Игорь Петрович испуганно открыл глаза, решив, что он в Москве. Но через проход, натянув шерстяное одеяло до ушей и обняв подушку, посапывал Семен. Свет луны разделил, как крестом, тенью от рамы его лоб и лысину.


Весь текст читать:
Литературный журнал Литературно-философский журнал Топос:https://www.topos.ru/article/proza/iskuplenie