На борту Бегущей. 3. Картины

Гром судьбы раздаётся обычно среди ясного неба. И слова: нежданно-негаданно, вдруг, ни с того ни с другого, – появились совершенно закономерно, чтобы легче было описывать жизнь такой, какова она есть. Авгурам Древнего Рима, кахинам арабов или славянским волхвам, по правде говоря, необязательно было прислушиваться к голосам или знакам рока, им было достаточно просто взглянуть на циферблат бытия, который способен показывать всё, что было, что есть и чему предстоит быть. Поскольку на нём, словно на циферблате старинных швейцарских часов со стрелками для секунд, дней недели и времён года, предначертаны события, продиктованные теми или иными существующими обстоятельствами, волею правителей и необходимостями, предписанными природой и бытующим жизненным укладом. Ибо всё на свете происходит не по досужим надеждам мечтательных обывателей, а согласно беспощадному долженствованию времени и места.
Но пока не передвинулась минутная стрелка судьбы, мир живущих окутан пленительным и безмятежным произволом.
– Ну что ты замешкался там, Джованни, – послышался хриплый голос с ближайшей гондолы. – Братья Пьероцо и Якопо уже заждались нашего товара!
– Ничо! – лениво отмахнулся Джованни, однако более энергично налёг на своё весло.
Я смотрел на утопающую в лучах солнца Венецию и слышал не только короткие реплики деловитых гондольеров, но и всю ту бессмысленную чепуху, которая раздавалась с балконов, увитых пестроцветными корзинками гацаний и пеларгоний. Яркое венецианское светило никому не позволяло прятаться в утробе зданий и требовало вырываться наружу – на оживлённые набережные или, по крайней мере, принуждало любопытных жителей подходить к окнам.
И чем больше я разглядывал картины в своей каюте, тем больше погружался в суету венецианской жизни. Две работы, бесспорно, принадлежали художнику Бернардо Беллотто, племяннику и последователю знаменитого Каналетто, воспевшего красоту лагуны и Большого канала. А относительно авторства третьей работы у меня не было однозначного мнения: возможно, картина принадлежала кисти Луки Карлевариса, а, может и самого Франческо Гварди. Во всяком случае, именно в ней я и обрёл для себя достойного собеседника. Он отрешённо стоял у наплавного моста и смотрел куда-то вдаль, в сторону золотого дворца Ка-д’Оро.
– Мне тоже жаль, мессер, что жгучие солнечные лучи выбелили всё золото фасада дворца Марино Контарини. Он-то наверняка полагал, что его Ка-д’Оро вечно будет блистать золотым отражением в зеркалах канала, на равных сочетаясь с огненными бликами венецианского солнца.
Я, несомненно, отвлёк меланхоличного господина от каких-то серьёзных мыслей, и он недовольно обернулся, пытаясь понять, откуда исходит голос.
– Должно быть вы иностранец. А у меня нет ни малейшего желания навлекать на себя подозрения в предосудительных контактах со злонамеренными иноземцами. Город наводнён шпиками и доносчиками, к тому же, вам должно быть известно, как власти относятся к чужакам. А если вы прибыли сюда с Сан-Микеле вопреки запрету появляться среди живых до Дня поминовения усопших, то вам следует немедленно убираться восвояси.
– Не нужно беспокоиться, мессер, тем более не надо бояться пришлецов с Сан-Микеле. Меня никто не имеет возможности видеть, в то время как я могу наблюдать и вас, и всех тех, кого запечатлел художник на своём полотне.
– Тогда не исключено, что вы смотрите на мою ведуту, где вместо подписи я изобразил самого себя у этого наплавного моста.
– Вот как? Пользуясь случаем, хочу выразить своё восхищение вашей наблюдательностью и мастерством.
– Вы говорите – наблюдательностью? Да в этой работе я не передал и сотой доли того, о чём думал и что был в состоянии воплотить. Ведь то, что изображено в моменте, вовсе не равно тому, что случалось «до» и что произойдёт «после». Да никто и не желает видеть всей жизненной правды: ни заказчики, попустительствующие всему, что здесь происходит, ни те, кто знает эту правду гораздо лучше меня.
– А вы-то – этого хотите? Разве вам не дана привилегия останавливать время и заставлять других видеть мир таким, каким его видите сами?
– Мне, как и всем прочим, тоже не нужна никакая правда. Да спросите любого из тех, кого навечно остановила моя кисть, хочет ли он оставить память своих деяний, о которых свидетельствуют соседи и соглядатаи, благонамеренно сообщая обо всём «куда надо»? Конечно – нет. Вот с фасада дворца Ка-д’Оро уже давно сошла последняя позолота, но его по-прежнему называют «золотым дворцом», ибо никто не желает видеть серые бесформенные пятна вместо драгоценного блеска металла, на котором помешаны здесь все – от патрициев, до пополанов.
– Я знаю, что у вас привечают алхимиков, кичащихся умением превращать ртуть в золото.
– Не слышал, чтобы у кого-нибудь из них это получалось. Хотя если разобраться, то мы все здесь – алхимики. Заявляем одно, а делаем – другое, и при этом никто не равняется самому себе. Неужели тот, кто устраивает на мостах групповые драки, мошенничает и занимается непотребством, не взыскует другой, совершенно инаковой, жизни? Думаю, что в своих мечтаниях он вполне может представить себя добрым католиком и добропорядочным гражданином. И даже иногда верит, что ему удаётся начать новую, безгрешную жизнь, когда вместе с остальными идёт в осыпаемой розовыми лепестками процессии в честь праздника Тела Господня. Но как только угасают лампады, факелы и свечи праздничных шествий, он опять берётся за старое. И всё снова движется по знакомому кругу.
– А вы не допускаете мысли, что такая модель поведения лежит в самой натуре человека, и это и есть его истинная суть? Другими словами, «естественный человек» не в состоянии проявлять себя иначе, нежели противиться всему тому, что привносит в его жизнь культура, которой вы служите.
Художник горько усмехнулся.
– С момента изгнания из рая человеку стала потребна одежда, хотя она в немалой степени лишает его свободы, стесняя движения и вынуждая его за ней следить. Культура не в меньшей степени стесняет человека, и в то же время позволяет ему сохранять достоинство и душевный комфорт. Однако при таком сравнении живопись – это всего лишь необязательный головной убор. Куда как большее значение имеет всё то, что связано с духовным, политическим и социальным началом.
– Пусть так. Тогда имеет смысл обмануть природу «естественного человека», сделав такую его «одежду» модной.
– Да уже вовсю стараются. Правда, привить моду именно на ношение головных уборов не так-то просто, и если и возьмутся за такое, то лишь в самую последнюю очередь. К тому же – мода изменчива, а натура человека нет.
– И всё-таки мне кажется, что в рассуждении о природе и культуре мы упускаем что-то исключительно важное, без чего немыслимо никакое разумное поведение. Вот вы же не стремитесь «вернуться к природе», как призывает один из ваших образованных современников.
– Мне не приходилось слышать подобных призывов, к тому же прочесть его можно совершенно по-разному,  – заметил художник. – Вот я сам по себе и не желаю принадлежать ни к нобилям, ни к читтадини, ни к пополанам. Мне чужды их мероприятия и нелепые развлечения, где всем заправляет гений толпы, лишающий вовлечённых туда людей индивидуальной воли. Не могу сказать, почему так происходит, но человек, утрачивая своё личностное начало, уже не кажется мне столь же разумным, каковым его произвёл на свет Создатель. И если под возвращением в природу мой образованный современник имел в виду противление пагубам коллективной воли, то я с ним вполне солидарен.
–  Наверное, вы правы, и вопрос влияния на человека культуры и его природного начала не столь прост, как может показаться на первый взгляд. Да и само понятие «естественного человека» тоже определить будет довольно сложно без учёта воздействия на него коллективной воли. Но вот ещё что интересно. А этот ваш прекрасный город тоже создан благодаря коллективной воле нобилей, читтадини и пополанов?
Было хорошо заметно, как моё замечание задело художника. Скорее всего, высказанная мысль тоже не раз приходила в голову этому гордому одиночке, не желавшему связывать себя никакими обязательствами цехового братства. Он многозначительно поднял руку к небу, указывая на палящее венецианское солнце, но какая-то неведомая сила развернула его обратно, и я снова увидел его фигуру, обращённую в сторону «золотого» дворца Ка-д’Оро, фигуру художника и независимого мыслителя, отчуждённого от всего и вся. На его картине тотчас прекратилось любое движение и всё замерло, скованное покрывным живописным лаком. Теперь можно было биться об заклад, что братья Пьероцо и Якопо, заждавшиеся содержимого гондолы от нерасторопного Джованни, будут ожидать этот товар вечно.
«Люди злы, но человек добр. И человеку легче избежать искушений, чем побороть их, ввергнув себя в пучину общественных отношений. Поэтому – назад к природе, к своему естественному состоянию!» – услышал я фразу с характерным грассирующим произношением буквы «р».
Я обернулся и осмотрелся, однако в каюте по-прежнему никого не было. Разве что латунная статуэтка, стоящая на столе между большим глобусом и чернильным прибором в это мгновение мне показалась очень похожей на изображение Жан-Жака Руссо.