Демоны Истины. Глава 8 Ведьмолов

    Глава восьмая: Ведьмолов
Свечи догорали неровно, и их пламя дрожало от каждого шороха в каменной комнате, будто само опасалось быть услышанным. Свет ложился косо, дробясь на острых гранях воска и тенях от свитков, что беспорядочной грудой покрывали стол. Бумаги были исписаны мелким, уверенным почерком - почерком человека, привыкшего решать судьбы не поднимая голоса.
Эмануэль Верракт сидел в кресле спокойно, почти небрежно, но в этой неподвижности чувствовалась сжатая пружина. Кожаная куртка поверх легкой кольчуги не скрипела. Снаряжение было подогнано так, словно стало частью тела. Перекрещенные ремни на груди несли мешочки, амулеты и кинжалы, каждый со своей функцией и своей историей. Пояс с пистолями и прямым мечом казался тяжелым, но инквизитор носил его так, будто не замечал веса. Полумаска с фильтрами была опущена на шею. Широкополая шляпа лежала на столе, отбрасывая тень, похожую на клюв хищной птицы.
Лицо Эмануэля было молодым. Слишком молодым для того, сколько холода и усталой решимости читалось в нем. Гладкий лоб пересекала черная челка. Глаза - внимательные, цепкие, безошибочно выхватывающие детали - смотрели на Гвидо так, будто уже знали ответы на вопросы, которые еще не были заданы. Взгляд слуги Серого Трона не давил, - он взвешивал.
Гвидо Ансаранд стоял напротив стола, выпрямившись, как на смотре. Бурая бригантина на нем была старая, потертая, с вмятинами и следами починки. Доспех не парадный, а рабочий. Меч на поясе висел привычно, не как украшение, а как продолжение руки. Волосы цвета угля, тронутого пеплом, были коротко острижены. Лицо - простое, грубоватое, лицо человека, который слишком долго смотрел на мир через призму приказов и уставов.
И все же сейчас он напоминал не командира городской гвардии, а ученика приходской схолы, вызванного к настоятелю. Не из-за страха. Гвидо знал страх и умел держать его в узде, а из-за веса присутствия. Слуга Серого Трона не угрожал и не повышал голоса, но его тень будто заслоняла все остальное. В этом помещении, среди свечей и бумаги, фигура Ансаранда казалась малой и временной, тогда как за спиной инквизитора ощущалось нечто большее. Далекое, холодное и неизбежное, словно сам Владыка Серого Трона внимал разговору через глаза своего ведьмолова.
Молчание тянулось. Свеча тихо треснула, и этот звук показался Гвидо слишком громким. Он ждал не приказа, а приговора, пусть даже еще не высказанного. Так должно быть ощущают себя все, кому довелось остаться со слугой Ордена Инквизиции тет-а-тет.
- Создалось впечатление, что вы давно знакомы с пастором Ансейоном, - спросил Эмануэль. Его вопрос не был вопросом.
Эмануэль прекрасно запоминал детали. Обрывки разговоров прохожих. Случайно оброненные слова. И он помнил, что Дарион Ансейон прибыл в Виллок совсем недавно. За столь короткий срок вряд-ли командир гвардии мог сблизится с ним.
- Мы с пастором обеспокоены происходящим в городе, - без запинки отвечал Гвидо. - Церковь единственная надежда, что толпа не начнет жечь амбары и штурмовать крепость лорда Туралиона.
Эмануэль поднял холодный взгляд.
-  Вы симпатизируете учению Церкви? - снова не вопрос, больше утверждение, требующее подтверждение будто для рапорта.
Гвидо кивнул. Эмануэль поднялся. Подошел к окну, но полубернувшись продолжал слушать.
Башня в которой располагались покои Эмануэля, находилась в старой крепостце, потерявшей стратегическое значение, из-за в свое время разросшейся застройки. Небольшой бастион был отдан под постоялый двор, и Орден прилагал немалые усилия, чтоб одна из келий, оставалась зарезервирована для слуг Истины. 
- Что если не Свет Элиона до сих пор бережет нас от впадения в скверну? - говорил Ансаранд.
Из окна, открывался вид на старый город. Цепкий взгляд ведьмолова уловил в переулке двоих. Сосредоточенны. Насторожены. Узкий проулок прекрасное убежище для поджидающих добычу, ради куска хлеба. Скрытые капюшонами лица, не оставляли сомнений в “чистоте” их намерений.
- Я бы советовал вам сохранят теплохладность в своих убеждениях. В церквях зачастую гнездятся, те кто противоборствует богам ваших учений, - философски подметил Эмануэль, обратившись лицом к собеседнику. Гвидо, это будто резануло по живому.
- Вы подозреваете в чем то Дариона Ансейона? - Гвидо выглядел по солдатски стоически. Ансаранд прекрасно знал, об отношении слуг Серого Трона к любому вероучению. Даже "терпением", зачастую это назвать сложно.
- Мое ремесло - прозревать скверну за личиной благочестия, - многозначительно ответил Эмануэль.
Пламя свечей на миг дрогнуло, будто откликаясь на последние слова инквизитора. Эмануэль не менял позы, но воздух в комнате стал плотнее, гуще, словно каждое слово оставляло после себя невидимый осадок.
Гвидо выдержал паузу. Он не опустил взгляда, но и не пытался встретиться с холодными глазами ведьмолова. Солдатская выправка удерживала тело, однако внутри что-то болезненно сжалось. Имя пастора, произнесенное вслух в этом месте, прозвучало иначе, - не как имя человека, а как строка в доносе, еще не написанном, но уже существующем.
- Дарион Ансейон несет Его Свет, - медленно произнес Гвидо, подбирая слова так, будто ступал по тонкому льду. - Он удерживает людей от безумия. Если это грех…
Эмануэль слегка наклонил голову. Жест был почти вежливым, но в нем чувствовалась привычка слушать признания, и отличать искренность от самообмана.
- Обреченные города чаще всего и ищут утешения в правильных словах, - тихо сказал он. - Скверна редко приходит с клыками и когтями. Чаще с проповедью, которая слишком хорошо ложится на страхи паствы.
Он отодвинул один из свитков, обнажив край карты, - грубой, наспех начерченной. На ней были отмечены кварталы Виллока, красные пометки, символы, понятные лишь посвященным. Палец Эмануэля на миг задержался на одном из знаков, затем он снова посмотрел на Гвидо.
- Вы человек службы, командир Ансаранд. Вы верите в порядок. В цепь подчинения. В то, что крепость стоит, пока каждый держит свое место, - голос был ровным, почти доверительным. - Серый Трон уже оповещен о происходящем в городе. Помощь уже в пути. И Орден надеется на ваше содействие и стойкость…
Гвидо это удивило.
- Зерно из епархии и Инквизиции сможет спасти город…
Эмануэль холодно дернул краешком губ.
- Помощь от Ордена иного рода, - честно ответил Верракт. - Зерно не спасет город. Как и слепая вера,
павшая на благодатную почву… Или эта почва была искусно вспахана…
Гвидо сжал челюсти. В этот миг он впервые по-настоящему ощутил пропасть между собой и сидящим напротив человеком. Он служил лорду, городу, закону. Тот же служил чему-то более далекому и безличному, - тому, что не нуждалось в оправданиях.
Тишина снова опустилась на комнату. Где-то за толстыми стенами крепости глухо шумел город — тревожный, живой, еще не знающий, что его уже взвешивают. Гвидо стоял, как и прежде, прямо.
И в нем заговорил уязвленный верующий. Должно быть он сам удивился этому. Возможно позже он пожалел о сказанном и ужаснулся, насколько тонок оказался лед под ним:
- Пастор делает то, что может. Слухи, сплетни... вам ли не уметь различать их? О вас ведь так же ходят зловещие слухи. Не значит ли, что Ордену следует обратить внимание на своего господина?
Эмануэля не смутили упоминания об Архимагистре. Зловещие слухи и мифы о демоничестве и темных практиках, действительно облекали владыку Серого Трона.
- Вы так рьяно боретесь с Бездной и демонами, что жжете богов и идолов, несущих успокоение и защиту. Не действует ли Орден подобно врагам человечества. Вы готовы снести храм Света, лишь усомнившись в чистоте его настоятеля?
Слова Гвидо повисли в воздухе, тяжелые и необратимые, как шаг, сделанный в темноте. Он замолчал сразу после сказанного, будто сам испугался эха собственного голоса. В груди еще теплился жар уязвленной веры. Редкий, почти забытый для человека службы, - но разум уже холодно подсчитывал последствия. Он переступил черту. Не резко, не дерзко, а именно так, как переступают ее те, кто слишком долго держал язык за зубами.
Эмануэль поднял бровь. Смело. Очень смело. Инквизитор внимательно рассмотрел командира гвардии. Будто следы религиозного фанатизма могут выступить на теле как язвы.
Эмануэль не ответил сразу.
- Моя задача лишь узреть Истину. Распознать тьму за вуалью света, - спокойно ответил Верракт. - И уберечь стадо, от нечестивых пастырей ведущих их на убой. А слухи о моей командующем всего лишь доводы врагов Истины и Смертного мира.
Он смотрел на Гвидо пристально, без гнева и без видимого раздражения. В этом взгляде не было ни угрозы, ни желания поставить на место. Инквизитор смотрел так, как смотрят врач или судья - выискивая симптомы. Его глаза медленно скользнули по фигуре командира: по напряженным плечам, по сжатым пальцам, по линии челюсти. Будто и впрямь ожидал увидеть, как сквозь кожу проступят язвы фанатизма или следы тайного одержания.
Поднятая бровь была единственным знаком удивления. Смело. Действительно смело.
- Вы заблуждаетесь в одном, командир Ансаранд, - произнес он наконец, негромко, но отчетливо. - Мы не жжем богов.
Эмануэль чуть подался вперед, и тень от свечей сместилась, обострив черты его лица. Молодого, и вместе с тем слишком хорошо знакомого со смертью.
Он откинулся обратно в кресло, пальцы спокойно легли на край стола, рядом со свитками и картой города.
- Орден не разрушает храмы из сомнения. Мы разрушаем очаги заразы, - продолжил он все тем же ровным тоном. - И да, иногда они прячутся за алтарями, иконами и правильными молитвами. Особенно там, где людям страшно. Особенно там, где им обещают успокоение и избавление.
Взгляд Эмануэля вновь встретился с Гвидо. Теперь прямо, без уклонения.
- Вы боитесь, что без Церкви город сорвется в безумие. Я понимаю этот страх. - Его голос неожиданно смягчился, но от этого стал лишь опаснее. - Я видел обратное! Я боюсь другого: что, следуя за неверным пастырем, он пойдет туда, откуда не возвращаются.
Тишина снова сомкнулась вокруг них. Теперь она была иной, - не выжидающей, а напряженной, как струна.
- Вы не враг, командир Ансаранд, - сказал Эмануэль. - И ваши слова я расцениваю а как тревогу и заблуждения. Но запомните: Орден служит не успокоению, - слухи об Ордене всего лишь доводы врагов Ордена и Истины. Мы служим выживанию.
Он чуть склонил голову. Жест короткий, почти незаметный, но в нем было что-то окончательное.
- Мой вам совет, - продолжил инквизитор. Холодным, но не безучастным тоном. - Сохраняйте теплохладность в своих убеждениях. Истина не приемлет слепоты…
Гвидо стоял неподвижно. Он еще дышал ровно, еще держался, но теперь ясно осознавал: лед под ногами не треснул. Он просто стал прозрачным. И глубина под ним оказалась куда больше, чем он предполагал.
Их разговор прервал молодой стражник, бесцеремонно вломившись в комнату. Худой до болезненности, с серой, воспаленной кожей и пятнами застарелой оспы, почти выбил плечом дверь.
- Вы должны это увидеть, лорд Инквизитор!
- Не лорд, - машинально поправил Эмануэль, уже поднимаясь. Он пошел следом. Не дожидаясь и не приглашая Гвидо последовать за ними.
Город встретил его той тяжелой, тянущей тишиной, что бывает перед падением. Люди стали медленнее. Движения вялые, глаза тусклые, в них угасал голод, который давно перешел в истощение. У лавок не торговались, лишь стояли, словно надеясь, что товар возникнет сам.
На площади болтались в петле трое: двое за разбой, один, за попытку убить соседа в драке из-за куска сушеного мяса. Голод делал из людей зверей, а из зверей - трупы.
Подступы к городу превратились в ловушки: туда больше не выпускали одиночек, ибо слишком часто они не возвращались. Толпы отчаявшихся то и дело выходили за стены в поисках пищи, а затем устраивали самосуд над теми, кто что-то нашел, но отказался делиться.
У Гвидо Ансаранда прибавилось забот, и седины. Он, казалось, стал сутулее, но в глазах по-прежнему стояла сталь.
Если обоз из епархии, обещанный Дарионом Ансейоном не прибудет в ближайшие дни, ни боги, ни клинки гвардейцев не сдержат толпу. Слухи о погромах множились; дома за городской чертой уже жгли ночью, а грабежи стали обыденностью, как раньше утренние молитвы.
Город медленно подползал к черте, за которой начинается бесповоротное.

***
Лорд Манрек Туралион, обмякший от волнения, с круглыми глазами, полными ужаса и непонимания. Он выглядел так, будто его только что вытащили из ледяной воды. Гвидо встал рядом со своим господином. В глазах заиграл встревоженный интерес, схожий с испугом. Взгляд, казался неуместным на сухом лице командира гвардии Виллока.
Дом был окружен стражей и толпой зевак: кто-то молился шепотом, другие просто таращились, ожидая чудес или беды, - для толпы это одно и то же.
Эмануэль прошел мимо лорда и его гвардейцев, не удостоив их взглядом.
У двери он столкнулся со стариком Йорвасом. Старый солдат смотрел на Верракта расширенными, дрожащими глазами. В них была мольба, надежда на объяснение, на утешение, на что угодно. Эмануэль ответил ему тем спокойным, холодным взглядом, который умел рубить надежду пополам.
Внутри дом был сер, словно вымыт дождями изнутри. Не заброшен, но беден. Аккуратные, истертые вещи, узкие полутемные коридоры, скрип ступеней под ногой. Воздух стоял тяжелый, неподвижный, как перед грозой.
Он поднялся на второй этаж, - оттуда доносилась молитва. Не храмовая, не обрядовая. Слова звучали твердо, зычно, почти воинственно. Так не молятся на проповедях. Так молятся в отчаянии… или в одержимости.
Эмануэль остановился на последней ступени.
Он знал, что это предвещает.
Холодная, выученная до рефлекса осторожность скользнула в его пальцы. Из набедренной сумы он вынул медальон Темный металл с выбитыми в нем сигилами, чьи очертания знали лишь служители Серого Трона. Он сжал кулон в кулаке, будто проверяя, все ли еще он здесь, в этом мире, а не в том, что стоял за дверью впереди.
Спальня была серой, мрачной, будто вымытая из мира. Тяжелый воздух стоял неподвижно, давил на виски.
На кровати лежала женщина, - бледная, истощенная, покрытая липким потом. Ее глаза были безумны, но в этом безумии сквозило спокойствие, словно она уже переступила порог того, что пугает смертных. Черные маслянистые волосы спускались на лицо спутанными, грязными прядями, прилипли к вискам и щекам.
По обе стороны от ложа стояли два служки в церковных рясах. Они держали длинные свечи, похожие на походные факелы. Пламя дрожало, вытягивалось в тонкие иглы, но не коптило. Свет был неправильным, сероватым, будто выжигал тени.
У подножия пастор Ансейон извергал молитвы. Его голос был пламенным, высоким, надтреснутым, отрывистым, как топор, рубящий чьи-то слова в воздухе. Каждая фраза звучала так, будто он борется не за душу матери, а за жизнь свою.
Женщина прижимала к груди новорожденного. Дитя.
Но ребенком это назвать было тяжело. Тело - покрытое тонкой, полупрозрачной чешуей, будто кожей, через которую просвечивает нечто иное. Глаза, совершенно черные, без белков; две пустые, холодные бездны. Рот с рядом мелких, острых, неровных зубов. На крошечных ручках, короткие, но правильные коготки, словно недоросшие ножи.
Мать не замечала уродства. Она прижимала существо к истерзанной груди с такой нежностью, что от этого становилось еще страшнее. Кровавые следы от укусов темнели на коже, но она не замечала боли.
Она шептала что-то ребенку. Тихо, ласково, будто убаюкивая.
Служки избегали смотреть на это. Один из них едва держал свечу, пальцы дрожали.
Эмануэль стоял в дверях, холодный, неподвижный. Он уже видел подобное. Он знал, что это.
И знал, что сейчас пастор Ансейон молится не о спасении… а о времени.
Верракт не медлил. В подобных ситуациях промедление сродни предательству.
Пастор Ансейон еще выкрикивал свои заклинания, пытаясь удержать мать на грани, вытянуть ее душу из трещины между этим миром и тем, куда заглядывать смертным нельзя. Но Истина, которой служил Эмануэль, была куда суровей. И безжалостней.
Пистоль взвился в его руке в одном плавном, отточенном движении. Хлопок.
Оглушительный треск, будто чей-то крик раскололся, как стекло. Белое облако дымного пороха.
Голова младенца разлетелась, как переспевший плод. Рунная пуля, прошедшая навылет, ударила по стене, оставив в штукатурке темный обугленный след. Служки взвизгнули, свечи в их руках дрогнули. Пастор осекся, словно кто-то вырвал молитву у него из горла.
Женщина не успела осознать ужас. Не успела почувствовать боль. Она только удивленно, почти с благодарностью, подняла взгляд на Эмануэля. Второй пистоль «выпорхнул» из-за пояса так быстро, что один из служек решил, что инквизитор не доставал его вовсе. Тень да жест.
Ещё один хлопок. Рунная пуля вошла ей под ключицу, прожгла плоть, оборвала все. Дыхание, муку, связь с тем, кто шептал ей из темноты.
Воздух наполнился запахом пороха и горячей крови.
Пастор Ансейон, бледный как воск, осенил себя знамением Элиона. Но взгляд его избегал тела, избегал Верракта, избегал всего, что только что произошло.
Эмануэль стоял спокойно. И все же… в глубине его холодных глаз появился отблеск тревоги:
Виллок болен куда сильнее, чем кажется.
Он на мгновение столкнулся с взглядом Дариона Ансейона. В ошарашенных глаза блестел огонь негодования за неспасенную душу. Недобрый, почти враждебный огонек.
Верракт вышел из дома, как выходит палач из пыточной, - без спешки, без тени сомнения. Пороховой дым еще цеплялся за складки его плаща. Сзади, в доме, тихо сглаживались последние отголоски молитвы. Пастор Ансейон пытался придать случившемуся форму обряда.
Толпа замерла. Даже дети, прижавшись к матерям, не смели пискнуть. Улица будто потеряла свой шум, дыхание, привычное ворчание голодных.
Верракт ступил на деревянный порог, и каждая доска под ним будто звенела от натянутой тишины.
Старик Йорвас, все тот же, согбенный под грузом лет, выглянул из-за косяка. Его глаза дрожали в старческих впадинах, как два мокрых уголька.
- Еще одна, господин? - выдохнул он хриплым, сорванным шепотом. - Скажи… еще одна, а?
Он будто надеялся, что услышит «да». Будто Верракт был тем, кто может вернуть миру порядок одним словом.
Эмануэль прошел мимо, не обернувшись. Не замедлив шага. Не вспомнив его. Йорвас растворился для него так же, как растворялись лица тысячи таких же солдат по дорогам Александриса.
Верракт не ответил. И этим не ответом дал ответ куда страшнее.
Он спускался с крыльца, и у каждого шага был свой собственный вес, глухой, тяжелый. Толпа, словно по немой команде, расступалась перед ним, стараясь не задерживаться взглядом на его лице.
В глубине его мыслей, - ровной, ледяной плоскостью всплыло: «Нет. Не ведьма.»
Тонко. Холодно. Как дыхание по металлу. «Куда хуже.»
Он уже знал. Или чувствовал, что знал. Чутье, отточенное Серым Троном, ворочалось в нем хищником, улавливая след. То самое, что раньше толкало его в дорогу, что предупреждало о невидимом. То самое, что редко ошибалось. Виллок гнил не от чара. Не от женских проклятий.
Что-то глубже. Старше. Что-то, что не должно касаться человеческих колыбелей.
Верракт поднял взгляд на туманную улицу, где бродили голодные, испуганные люди. И понял, время города заканчивается.