Я все смогу

               
***
На кухне мерно капала вода. В ночной тишине это был очень громкий, нет, мучительно громкий звук, он бил прямо в мозг, дробью по моим оголенным нервам. В раковине стояла большая кастрюля из-под борща, сегодня вымыть ее не было сил, оставила на завтрашнее утро. Вот она-то и стала наковальней для молотов-капель. Бам-бам-бам. Я читала где-то про страшную китайскую казнь: человеку выбривали голову и укладывали выбритым местом под капли воды, падающие на него с высоты из бамбуковой трубки. Через некоторое время человек умирал мучительной смертью, сойдя предварительно с ума. Помню, читала и не понимала – как можно умереть от капель. Теперь, кажется, понимаю… Хотя я, по-моему, и так сейчас не очень в разуме, так что с бамбуком можно не напрягаться.
От меня ушел муж. Нет, наверное, лучше так: меня бросил муж. Еще точнее: меня бросил муж ради другой женщины. Бросил, выкинул и променял – все три действия одновременно. Эта новость совершенно парализовала меня, я лежала на кровати, не чувствуя ни рук, ни ног. Падающие капли могли мучить меня сколь угодно долго – я все равно не находила в себе сил пойти на кухню и перекрыть там кран. Кстати, наверное, даже если и пошла бы – не перекрыла: кран стал подтекать довольно давно, я несколько раз просила Сашу постараться выделить полдня в своем расписании, посмотреть что там сломалось, поменять прокладки, или что там делают, чтобы не капало. Заодно стоило бы подогнать как следует скрипящие половицы на входе в детскую комнату. Муж мой отговаривался занятостью на работе, я всегда верила. Теперь мне предстоит самой разобраться со всеми этими кранами, полами и другими бытовыми подробностями. Ну, или хотя бы научиться вызывать из домоуправления этого, как его? Слесаря или как его там? Стыдно сказать, но я до сих пор о таких вещах даже не задумывалась, всем занимался муж. Муж ушел – и это стало моим делом. Ну, или ничьим – и кран будет капать дальше, а полы – скрипеть, мне выбирать делать с этим что-нибудь или нет. Я теперь совершенно свободна в своем выборе, и вообще – совершенно свободна, то есть, абсолютно.  Я свободен, словно птица в небесах, как в песне поется. Только вот порадоваться этому никак не получается…
Констатируем факт – жизнь, получается, у меня сломана. Только вот ее никакой слесарь из домоуправления не починит. Интересно, а вообще – кто и где чинит жизни? Здоровье чинит врач, внешность – целая толпа специалистов, от косметолога до парикмахера, одежду – портной. А вот если жизнь целиком поломалась – с этим куда? Может, к так можным нынче психологам и психоаналитикам? Нет, я старорежимная и не готова. Не готова пока рассказать хоть кому-то что со мной случилось и что у меня болит. Потом, может быть, когда-нибудь.
Эта грандиозная поломка и по нашим детям рикошетом попала, они, правда, еще об этом не знают. Спят себе тихонечко, как обычно: старший, Матвей, сопит с книжкой на тощем пузе, младший, Степан, разметался на соседней кровати, зажав в обоих кулаках по детали от «Лего».  Теперь – только мои дети, отвыкать мне пора от этих «наших-ваших». Хотя муж и говорил всегда «расстаются мужчины и женщины, со своими детьми расстаться невозможно», все это некоторое лукавство. Воскресный папа это не папа каждый день. Это праздник, а ежедневную рутину все равно кому-то делать надо. А это не про нашего папу. Да и вообще: у детей не должно быть отца-предателя.
Завтра же я пойду к адвокату и узнаю, как лишить этого отца-подлеца родительских прав. И мне ничего от него не надо – ни денег, ни алиментов, ни участия. Ничего вообще не надо, только чтобы он исчез из нашей жизни навсегда вместе со своим враньем, со своими «как бы командировками», со своей «сложной ночной работой», которая не позволяет заниматься семьей и домашним бытом, зато отлично позволяет заниматься устройством своей личной жизни.
Так, не раскисать, Оля. Эдак тебя удар какой-нибудь хватанет. Теперь ты не имеешь права рисковать своим здоровьем. Это раньше ты была замужем, в том смысле, что «за мужем». А теперь нету никакого мужа, и тебе не за кем быть. Сама себе опора и защита, и не только себе, но и детям. Они тоже могут спрятаться только за меня. А это значит что? Это, Оля, значит  долг и ответственность. А «любовь, покапризничать и на ручки», наша с Сашей любимая игра, когда мы изредка оставались наедине, это теперь не про меня, а про другую женщину. У Саши теперь другая женщина, попробовала я фразу на язык. Не такая как я, а вовсе другая…
* * *
Наша семейная история была стара как мир и так же банальна. Фильма по ней точно никто бы не взялся снимать – ничего особенного.
Я родилась и выросла в Подмосковье. После окончания школы приехала поступать в Москву. Поступила. Влюбилась. Но Саша – москвич «с родословной», и приняли меня в семье, мягко говоря… Ну, в общем, не приняли. А я по молодости лет ничего не замечала – сначала влюблена была как кошка, а потом, вскоре после свадьбы, забеременела нашим старшим, Матвеем.
После свадьбы мы жили сначала в общежитии на юго-западе Москвы, на Ломоносовском проспекте. Там было неплохо, о быте и его обустройстве мы тогда не задумывались: учеба, влюбленность, попытки наладить совместную жизнь…. В молодости очень легко все дается, и неудачи как-то не откладываются на душе, а смываются сразу волной нового дня, и каждый день в эти годы кажется просто бесконечным, наполненным яркими событиями, впечатлениями, эмоциями.
Когда я родила Матвея, пришлось на время переехать к Сашиным родителям на Дмитровку в огромную пятикомнатную квартиру – общежития во всем мире и, наверное, во все времена плохо подходят для выращивания маленьких детей, а мама моя жила слишком далеко в Подмосковье, ездить ежедневно на учебу оттуда было бы очень неудобно. Совместное проживание оказалось еще тем испытанием для всеобщих нервов: моих, Сашиных и  родительских. Уход за орущей малявкой для молодой мамы, у которой это первый ребенок, дело, как известно, непростое. Но все бытовые трудности меркли на фоне того холодного презрения и неприятия, которые излучала вся Сашина родня, бабушка – «столбовая дворянка», дедушка – отставной генерал с аденомой простаты, и мама – ни дня не работавшая домохозяйка. Папа Саши, мелкий чиновник где-то в мэрии, относился ко мне кажется хорошо, но его практически никогда не было дома, так что точно сказать было невозможно.
Последней каплей стал случай, когда маленький Матвей заболел и плакал, мучаясь забитым носиком, а я не спала уже четвертые сутки и находилась в состоянии, близком к истерике. В полпервого ночи дверь комнаты распахнулась, и появившаяся на пороге бабушка потребовала «заткнуть ребенка немедленно», потому что он мешает отдыхать, и «так более продолжаться не может!» Не помню, что я говорила в ответ. Видимо, много лишнего и достаточно громко, потому что на шум прибежали все члены семьи.
На следующий день Саша отвез меня с сыном на съемную квартиру, где было небогато, но спокойно, и где через некоторое время  после первенца Матвея родился Степан, наш «заяц Степашка – мелкая букашка».
Те времена, когда мои пацаны были маленькими, сливаются у меня в памяти в одно общее полотно. Болят ушки, первое слово, младший пошел, старший упал с дерева, две пахнущие чем-то невозможно родным, нагретые летним солнцем, макушки. Празднуем день рождения Степана, мы с мужем показываем ему с помощью пальчиковых кукол спектакль про колобка – Матвей хохочет невпопад, за ним начинаем хохотать и мы с Сашкой, Степан дуется, а потом тоже начинает смеяться… Спасибо моей маме, она тогда нам сильно помогала с пацанами, так что и на театральные премьеры мы иногда попадали, и на юг вдвоем с мужем не недельку ездили, и «отсыпные выходные» имели. Сашины родители после долгого обиженного молчания, которым они обозначили наш поспешный отъезд,  выбрали для себя помощь деньгами, как единственную форму участия в жизни молодой семьи. Постепенно сложился ежемесячный ритуал: раз в месяц Сашка ездил к ним с официальным визитом. Разумеется, один – меня там не ждали, как и внуков («дети у вас слишком плохо воспитаны, шумят и не умеют прилично себя вести за столом, хотя чего от них ожидать, при такой-то матери»), и этот день мы с сыновьями обычно с шиком тратили на какие-нибудь развлечения, например, шли на близлежащие пруды или проматывали кучу денег на аттракционах в парке.
Потом умерла Сашина тетка, одинокая женщина, последняя в большой когда-то семье ученых-физиков, частично эмигрировавших за границы нашей Родины, частично умерших. Завещание было оставлено в пользу младшей сестры, Сашиной мамы. Собственно, самым ценным в этом завещании была «трешка» на Водном стадионе, хоть и с окнами на Ленинградку, но зато с высокими потолками и двумя балконами. На семейном совете постановили, что квартира переходит Саше (о, ура, мы, наконец-то, перестаем скитаться по съемным углам!), в обмен на его отказ от прав на их квартиру, где он был все еще прописан. Вместе с получением этого жилья прекратилась и финансовая помощь нам, а затем и визиты Саши к родителям. Они не настаивали, он не рвался. Постепенно эта часть нашей жизни как-то засохла сама собой и отвалилась. Поначалу еще встречались изредка: дни рождения и  канун Нового года, другие большие праздники. Потом дед и бабушка умерли, один за другим, Сашин отец вышел на пенсию, родители сразу после этого продали опустевшую, ставшую неуютной, квартиру и на вырученные деньги купили жилье в Болгарии, прямо у моря, куда и переехали, пообещав писать и звонить, но исчезли окончательно и, видимо, навсегда, будто растаяли.
* * *
Спать не хотелось. Я убивала время на кухне, измученная бессонницей, ковырялась в своих мыслях, перебирала воспоминания, когда услышала, как щелкнул замок на детской двери, зашлепали ноги по полу – Степан. Я умела различать сыновей по шагам, по сопению, по ковырянию ключа в замке, когда они возвращались после школы. Стёпка всегда вставал ночью попить и в туалет, он даже совсем маленьким игнорировал горшок в комнате и требовал похода в общую уборную.
– Мам, а почему ты не спишь?
Смешная пижама в очкастых братцах-кроликах, непокорный вихор на макушке, синющие глаза в огромных, девчонкам на зависть, пушистых ресницах.
– Заюш, да не спится что-то. Ты чего встал, попить-пописать?
Маленький мужичок молча сходил в туалет, потом зашел и с совершенно взрослым вздохом взгромоздился на табуретку рядом со мной.
– Я знаю, ты из-за папы расстраиваешься. Вы поссорились, и он ушел. Я все знаю. Я уже большой.
У меня так сильно защипало в носу и в глазах, что мне пришлось срочно налить себе чаю, хотя в животе и так его болталось столько, что я была как «Али Хуссейн – Человек Бассейн» из сказки.
– Степаш, ну, в общем, да, поссорились. Как бы тебе объяснить….
– Мам, а папа ведь нас с Матвеем не бросит? У Витьки из моего класса папа тоже ушел из семьи. Сначала приходил к Витьке, на рыбалку брал и даже один раз в Турцию в отпуск. А потом у него новый сын народился, и он ходить к Витьке перестал. Я Матвея спрашивал, он на меня наорал и толкнул немного даже. А сам ночью плакал. Я видел.
Господи, господи, господи… Дай мне сил удержаться, дай сил не проклинать их отца, по крайней мере, при сыновьях. Как-то надо не уронить на детей всю эту зашатавшуюся подо мной планету. Перетерпеть, пережить, переплыть, перейти эту беду…
– Степаш, я смотрю, тебе тоже грустно. Давай как в детстве: я тебя возьму на руки и попоем, а?
Видимо, с настроением сына я угадала: взвивающийся обычно от таких «детских предложений», Степан нахмурился, подумал немного и полез молча ко мне на руки.
Ложкой снег мешая,
Ночь идет большая,
Что же ты, глупышка, не спишь.
Спят твои соседи
Белые медведи,
Спи и ты скорей, малыш.
Спят твои соседи
Белые медведи,
Спи и ты скорей, малыш.

Мы плывём на льдине,
Как на бригантине
По седым суровым морям.
И всю ночь соседи,
Звёздные медведи
Светят дальним кораблям.

Как обычно, на «бригантине» Степан обмяк у меня в руках и ровно засопел. Донесла его до кровати, разгребла минное поле из лего, подоткнула одеяло. Матвей от нашей возни не проснулся, только вздохнул тяжело и перевернулся на другой бок.
Обычно, укладывая детей, я и сама начинала безудержно хотеть спать, засыпающий на твоих руках ребенок – лучшее средство от бессонницы. Но, видимо, не сегодня.
Посуду, что ли, помыть? Надо, кстати, уже прекратить использовать все эти разномастные чашки – в горошек, в полосочку, одна большая, другая маленькая. Одинаковые чашки, мне кажется, придают кухне особый шарм и неброский шик. Бродить по магазинам и искать новые нет никакого желания. Распакую-ка я сервиз, который мы с Сашей купили на первую его зарплату. Вообще, я его берегла на юбилейную годовщину свадьбы, даже целый тост под это придумала, ведь когда-то это была наша с мужем первая «взрослая» покупка. Но теперь-то уж смысла беречь его нет никакого!

* * *
С работой у Саши после института все как-то сразу удачно сложилось, как по маслу. Как будто жизнь ему компенсировала этим легким стартом его странные отношения с родителями: у нас с ним как-то не принято было это обсуждать, но я видела, что нет-нет, да загрустит он на эту тему, не хватало ему мамы и папы. Жить в материальном плане сразу стало полегче, в принципе, я могла бы и не работать, заниматься домом и мальчишками – Сашиных заработков, с учетом «левака» и премий, вполне бы хватало пусть не на роскошную, но вполне приемлемую жизнь. Но как-то скучно мне было, захотелось простора, коллектива и пусть небольшой, но все-таки карьеры. Я потихоньку начала работать, сначала из дома, вела бухгалтерию разных маленьких ИП и ООО на удалёнке. За 3 года такой работы обросла полезными связями, и, когда Степан подрос до детсада, заняла хорошее место экономиста в разросшейся строительной компании одного из бывших клиентов. Работа была, в общем, спокойной и довольно непыльной: в отдел передавалась информация по  всевозможным тендерам на строительство, мы с девчонками готовили конкурсную документацию.
Я помню, мне тогда казалось, что жизнь, наконец-то, наладилась навсегда: мы ездили отдыхать на море, задумывались о новом дорогом ремонте в квартире, мечтали о машине, а потом – о том, чтобы сменить ее на более крутую. Я прониклась всякими «девочковыми развлечениями»: шоппинг, уход за собой, всякие рукодельные мелочи. Точно помню, что была тогда очень счастливой: любимый муж, здоровые послушные дети, неплохая работа с хорошими отношениями в коллективе, о чем еще мечтать.
У Саши были регулярно «небольшие проблемы на работе», он часто задерживался, но ведь так у очень многих дело обстоит, ничего «такого» я в этом не находила, не придавала значения, хотя подозрения иногда закрадывались. Поэтому когда он пришел ко мне с текстом «Оля, нам надо развестись, я ухожу к другой женщине» у меня было ощущение, что на меня упал метеорит. Ну, или встретила динозавра на Тверской. Я только улыбалась по-дурацки и все терла об полотенце свои и так уже давно сухие руки.
В тот день с утра, за завтраком,  он мне сказал, что в командировку собирается. Я пораньше отпросилась с работы, чтобы наготовить ему с собой еды. Зачастую в командировках Саше толком поесть негде, а у него гастрит и подозрение на язву. Так что к его приходу с работы у меня уже отдыхала под чистым полотенцем гора его любимых пирожков – с рисом и яйцами и с мясом и картошкой.
Я как раз загружала обратно в духовку обычно хранящиеся там сковородки, когда услышала скрежет Сашиного ключа в дверном замке, а потом хлопок двери.
– Саш, проходи! У меня все уже готово, поешь, пока теплое!
Саша вошел на кухню с таким лицом, что сердце мое ухнуло и застучало быстрее.
– Что случилось? С детьми что-то? На работе?
Саша резко выдохнул и отвел глаза.
– Оль, мне тяжело про это говорить…. Но давай лучше я все сейчас скажу и сразу. Не хочу как хвост собаке, по частям. Оль, я ухожу. Ухожу к другой женщине, насовсем. Нам нужно развестись.
В художественных фильмах в этом месте героиня делает большие глаза и спрашивает что-нибудь тупое, типа «милый, ты сейчас пошутил?». Сразу возникает вопрос: ты с этим мужиком столько лет прожила – не умеешь отличить шутку от серьезного заявления? Мне вот как-то сразу стало понятно, что Саша не шутит. Кровь прилила к лицу, щеки заполыхали. Ноги перестали меня держать как-то сразу, и я криво присела на кстати подвернувшийся стул.
Тишина установилась такая напряженная, что Саша не выдержал. Поспешно выйдя с кухни, он подошел к шкафу (огромная зеркальная красота, копили с Сашей полгода на него!) и начал, роняя все и задевая окружающие предметы, собирать свой командировочный чемодан. Обычно его готовила я и научилась делать это практически не задумываясь, сворачивая одежду так, чтобы, если в гостинице не будет утюга, Сашин внешний вид не сильно пострадал. Сейчас же Саша пихал в чемодан свои тряпки грубо, комками, хватая их с полок пригоршней, и мне это было почему-то очень неприятно. Как будто это сейчас имело хоть какое-то значение – и Сашина небрежность, и мое к этому отношение.
Я стояла в дверях комнаты, совершенно оглоушенная. Руки тряслись, в голове аж щелкало от напряжения – я все пыталась что-то спросить, но правильных слов не находилось. Но спросить что-то все-таки было нужно.
– Саша, а как же дети?
Голос у меня сел от волнения, и вопрос прозвучал полухрипом-полуфальцетом, как в плохой озвучке кино у отрицательной героини. Мой любимый вопрос, это я уже потом поняла. Вроде как ну со мной то все понятно, как ненужную бумажку, использованный билетик в кино, можно выбросить в мусорку. Но как же наши дети, милый?! Тьфу, аж противно сейчас вспоминать.
– А что дети, что дети?! Так я и знал, что ты сейчас начнешь вот это вот всё. Я от тебя ухожу, а не от детей. Детей люблю, помогать буду. По выходным буду брать, будут со мной общаться. Если хочешь, могу вообще забрать. Хоть прям щас заберу!
Тут я начала постепенно размораживаться.
– Саш, а куда ты уходишь-то? Я правильно понимаю, у тебя появилась любовница?
Саша пнул чемодан так, что половина кое-как туда упиханного вывалилась неопрятной кучей на пол посередине комнаты.
– Вот именно потому, что не хочу никаких любовниц и устал от вранья, я и ухожу!
На этом месте крышечку мне немного с головы сорвало.
– Ты смотри, от вранья он устал! А кто тебя врать-то заставлял? Ты думал, я не замечаю твоего вранья? Просто мне мира в семье хотелось и тишины, без вот этих вот бразильских сериалов с кровавыми разборками. У нас дети и семья, мне проще было сделать вид, что я ничего не замечаю, чем припирать тебя к стенке доказательствами и уликами. Ведь это противно было бы и тебе, и мне, и непонятно, как потом жить дальше.
Саша смотрел на меня с все возрастающим интересом, даже сел на диван во время моего монолога. Чемодан так и лежал в странной, неестественной позе, вывернув почти все свое нутро, как театральная декорация. В комнате воцарилась звенящая тишина. Оба мы как-то обалдели в тот момент, мне кажется. Саша, видимо, был уверен, что он такой умный и ловкий, а я такая глупая и невнимательная, что все его мелкие походы «налево» были для меня тайной. А я обалдела теперь уже сама от себя: ни разу я не проговаривала тему измен вот таким вот откровенным образом, даже внутри себя. Скорее, я вообще старалась над этими то и дело всплывающими зацепками не думать, не замечать их и как бы пролистывать.
Молчание наше долго продолжаться не могло. Саша резко встал, коленом умял обратно в чемодан выпавшие вещи. Проходя мимо меня, инстинктивно пытаясь держаться подальше, он произнес:
– Оль, давай не будем скандалить. Мне плохо и тошно сейчас, думаю, и тебе не легче. Будем поспокойнее – встретимся, поговорим, все обсудим. Будь уверена, я вас не оставлю. Квартира, разумеется, остается тебе. Машину, если не возражаешь, я заберу – это моя рабочая лошадь. Я надеюсь, ты не будешь препятствовать тому, чтобы я виделся с ребятами, брал их к себе на выходные.
– Саш, а кто она? Ну, расскажи, объясни. Имею же я право знать? Чем она настолько лучше меня, что ты ломаешь нашу жизнь, бросаешь меня с мальчишками?
Вот это я зря спросила. Саша начал рассказывать мне про новую любовь своей жизни, которую зовут Елена – «так же, как ту, из-за которой погибла Троя», и у меня немедленно заложило уши и потемнело в глазах.  Странное чувство, когда понимаешь каждое отдельное слово, а сложить эти слова в связный текст никак не получается. Я включилась обратно в реальность лишь на финальной фразе «и мы будем обязательно брать мальчишек к себе, Лена так любит детей».
Как Саша не старался провести операцию «расставание» прилично, закончилось все весьма некрасиво. «Любовь Лены к детям» так выбила меня из колеи, что я кинулась на Сашу с кулаками. Рыдала, что-то кричала, пыталась вырвать чемодан у него из рук, стучала по его груди, по стенам. Опять, так сказать, гормоны победили префронтальную кору головного мозга. В результате Саша не то что ушел – он убежал из нашего дома.
Я была так выбита из колеи, что, войдя на кухню и увидев отдыхающие под полотенцем пирожки, схватила их и вылетела с тарелкой на лестничную клетку с криком «Саша, а пирожки? Ты пирожки забыл!». И что-то сразу так стыдно стало, так противно… И непонятно, что делать с этими пирожками. Почему-то мне в этот момент показалось, что возвращаться с ними домой никак нельзя. Не знаю почему, но – точно никак. Не придумала ничего умнее, чем спуститься на полпролета вниз и оставить пакет на ступеньках….
Жила-была Василиса Премудрая, потом вышла замуж за Ивана Дурака и стала Василиса Дурак. По всему выходит, что Василиса Дурак – это я.

* * *
Прошла пара недель, я, как ни странно, не умерла, не слегла, как дамы из романов 19 века, от «нервной горячки». Относительно успешно функционировала, старалась вести себя на работе, да и вообще за пределами квартиры, ровно, доброжелательно, неконфликтно. Обсуждать ситуацию ни с кем не хотелось, не чувствовала я в себе сил пока говорить на эту тему. Приходила домой, делала что нужно, по хозяйству, возилась с домашними заданиями мальчишек, ложилась спать пораньше и рыдала. После этого становилось немного легче, и я засыпала. Ежедневный сценарий, практически без отклонений, ритуал. И обычность, отлаженность этого ритуала очень облегчали тогда мне жизнь.   
Постепенно мне стало казаться, что я как-то даже и приноравливаться начала к своему новому статусу «брошенки» и к своей изменившейся жизни. Но организм, видимо, считал иначе. Еще рано утром, в зеркале, мне подозрительным показался неожиданный для этого времени года и моего настроения румянец на скулах и блестящие несколько лихорадочно глаза. Первый раз с момента нашего с Сашей расставания у меня появилось настроение накраситься и сделать прическу сложнее, чем «конский хвост».  Но уже чуть позже, закинув пацанов в школу, я почувствовала, что, похоже, заболела. Или до меня таки дотянулся грипп, который свирепствовал в Москве уже добрых пару недель, или мой стресс меня победил.
Один из плюсов нашего района – весь быт рядом: школа, неплохой супермаркет, поликлиника, станция метро. Каким-то чудом мне удалось попасть на прием к участковому врачу, минуя огромные очереди, так что через час я уже выходила из поликлиники с больничным в руках, где было написано. Все мышцы ломило, нос был заложен, но я заставила себя заглянуть в магазин: больничный освобождает от работы, но кормить-то пацанов надо!
В магазине, помимо обычного набора, я набрала полную корзинку всяких вкусных вещей, которые обычно детям запрещала: чипсы, колу, мороженое, шоколад, копченую колбасу и упаковку креветок. Надо отвлечь пацанов от грустных мыслей. Попируем немного вечером.
– С вас три тысячи четыреста двадцать два, мелочь ищите, – выдала привычную скороговорку продавщица, я полезла в карман за кошельком и, обмирая от ужаса, поняла, что кошелька в кармане не было. Более того, я вообще не могла вспомнить, когда видела кошелек в последний раз. Ключи на месте, смятый носовой платок на месте, пропуск на работу, даже проездной на месте, а кошелька с карточкой и последними наличными, – нет.
– Будем расплачиваться? – недобро спросила кассирша.
– Похоже, что нет, – сказала я, судорожно прощупывая подкладку куртки, но уже понимая, что все пропало.
– Будем, – сказал кто-то сзади.
Я обернулась и увидела хорошо одетого мужчину лет 35-40 в легком кашемировом пальто с зеленым шарфом, с длинными, убранными назад светло-русыми волосами. Незнакомец протянул кассирше пятитысячную купюру:
– Посчитайте нам вместе.
– Не надо! – попыталась было возражать я, но он очень спокойно взглянул на меня и твердо произнес:
– Надо.
Глаза у него были необычные – очень светлые и с серебряными искрами внутри. Нечеловеческие какие-то глаза, как портал в другое измерение. На какую–то долю секунды мне показалось, что я сейчас в этот портал провалюсь. Не очень приятное ощущение.
За кассой я притормозила, чтобы отблагодарить незнакомца.
– Большое спасибо! – сказала я, – не знаю, как так получилось. Выронила, наверное. Я отдам, вы только телефон оставьте!
Некоторое время он смотрел на меня изучающе, молча, то ли оценивая, то ли раздумывая, потом сказал:
– Пойдемте.
– Куда? – удивилась я.
– Я вас отвезу. На улице метель, не самая лучшая погода для прогулок.
– Да я вот тут рядом живу, вон, мой дом видно отсюда!
– Ну, тогда я вас провожу, сумка тяжелая.
Еще вчера утром я бы отказалась. И сейчас, честно говоря, хотелось отказаться – меня изрядно смутила неожиданная галантность этого незнакомца. Но какого черта?! Пора привыкать, что я «молодая-незамужняя», и мужчины вокруг это начинают постепенно считывать, – не знаю как и почему, но за последнее время количество заинтересованных мужских взглядов в мою сторону в метро, в магазине, да и просто на улице существенно возросло. Я терялась, не знала, как правильно на это реагировать: приятно-то оно приятно, но как то неловко и непривычно. Пора себя, видимо, на этот счет перевоспитывать – сколько конфузиться-то можно? Расслабься, как говорится, и получай удовольствие.  И я несколько более резко, чем нужно, сунула мужчине в руки пакеты с продуктами.
Совсем уже зима, такая ранняя в этом году. Снег падает и не тает. Наверное, теперь ляжет уже до весны. Первая моя зима в статусе одинокой мамы…
До моего подъезда мы дошли в полной тишине. Мне почему-то было ужасно неловко, будто я делаю что-то неприличное, недозволенное. Со страхом думала про возможную встречу с соседями: скажут, дескать, у нее муж только что ушел, а она уже с новым кавалером! Потом одернула себя: господи, какая я дура! Никто не знает, кто куда и от кого ушел, да и вообще давно никому ни до кого нет дела. И вот Сашке уже тоже, наверное, до нас нет никакого дела.  Как все, так и мы.
В тишине мы довольно быстро дошли до моего подъезда – надо было мне кружными путями кавалера вести, а так несколько минут – и мы на месте, ни поговорить, ни пококетничать. Рядом с моим подъездом наш дворник Рустем уже чистил первый снег, громко скребя лопатой по асфальту. За ним ходила стайка голубей, повторяя все его маневры с лопатой, и что-то деловито склевывая с асфальта.
– Как вас зовут? – спросила я своего неожиданного спасителя, когда мы остановились у дверей. – Хоть знать, кому спасибо сказать.
– Антон, – ответил он, передавая мне пакеты, – а вас?
– Ольга. Извините еще раз. Понимаете, со мной не часто такое случается. Просто сегодня такой вот день, с утра все не так пошло….
– Вы не обязаны ничего мне говорить, ничего объяснять. Я вижу, что у вас проблемы. И что вам надо успокоиться. Я дам вам свою визитку. Деньги вы мне вернете, когда сможете, и не обязательно торопиться, – он сказал все это спокойно и медленно, как хороший врач беспокойному пациенту.
– А если не верну? – не удержалась от легкого кокетства я.
– Ну, значит, не вернете.
Мужчина протянул мне визитку, которую я, не глядя, сунула в карман. Слава богу, прощание не затянулось – «до свидания», повернулся и ушел.

* * *
Домой я поднималась с планами приготовить настоящую, полноценную и вкусную еду, с запасом – я чувствовала, как постепенно ползет вверх температура, похоже, я вот-вот свалюсь, и будет не до «бренного быта». Немного кружилась голова, организм все настойчивее требовал отдыха – в лифте мне пришлось даже немного опереться о стену, так кружилась голова. Войдя, наконец, в квартиру, я решила сначала прилечь ненадолго, виски ломило, я никак не могла согреться. Отопления еще толком не включили, я нашла в шкафу теплый клетчатый плед, укуталась в него. Легла и отрубилась, как в воду нырнула, – глубоко, без снов, глаза открываешь – и ощущение, будто вытащили тебя из Марианской впадины.
Разбудили меня дети, вернувшиеся из школы.  Я не проснулась ни от поворота ключа в замке, ни от обычной детской возни в коридоре. Очнулась лишь от звуков войнушки и радостных воплей в соседней комнате: парни бились в «танчики» по сетке. Кот из дома – мыши в пляс. Обычно у нас строго заведенный порядок: мыть руки, переодеваться, обедать, а потом отдых. А тут неурочно спящая мама навела мальчишек на мысль, что день сегодня такой, специальный, день-когда-все-можно.  Причем, судя по всему, дух внезапной свободы настиг их сразу после входа в квартиру: выйдя в коридор, я увидела дорожку из сброшенной  одежды. Куртки, портфели, ботинки, шарфы лежали на полу, пунктиром, – видимо, пацаны мчали в комнату к любимому компу наперегонки.
Покопавшись в себе и не найдя душевных сил отругать их, я решила заняться чем-то позитивным и созидательным. Кстати, еду-то я так и не приготовила, а, между тем, надо бы уже и поторапливаться, в холодильнике пусто.
На кухне у стола лежали неразобранные пакеты, а на столе – поставленный еще в поликлинике на беззвучный режим телефонНе успела я вернуть звук на место, как он тут же зазвонил. На экране улыбалась аватарка моей подруги Люси, бывшей журналистки, которая работала у нас в компании директором по связям с общественностью:
- Алё! Ты почему трубку не берешь? Я тебе два часа не могу дозвониться!
- А что случилось? Привет.
- Ты еще не знаешь?! У нас в офисе сегодня была прокуратура! Обыск! Бухгалтерию опечатали! У меня там сумка была с подарком на день рождения тетке, так не отдали! Шефа увезли, коммерческого увезли, нам всем сказали идти по домам, потом вызовут, когда нужно будет. Накрылась фирма, короче. А тебе что, не звонил никто?
- Да может и звонил. Понимаешь, у меня тут… В общем, телефон был отключен.
- Хорошо, что хоть сейчас включила. А то пришла бы завтра на работу в опечатанный кабинет, ага.
- Да я тут заболела, грипп, похоже, больничный взяла. Погоди… Ты уверена, что все так серьезно? Это же бред какой-то…
- Ну да, тебе бред, тебя муж прокормит, а я без работы теперь… И ты, кстати, тоже без работы, и без денег, имей в виду. Михална сказала, что никаких проводок по счетам не будет делать до конца следственных мероприятий. Я тут коньяку купила с горя, приду сейчас, хорошо?
- Люсь, да я только за. Но вроде как грипп у меня….
- А чего теперь бояться? На работу завтра все равно не идти, что здоровым, что больным.
- Хорошо, ладно, приходи.
Хотя чего уж тут хорошего. Круг замкнулся. Вторая нога глиняного колосса по имени «моя успешная жизнь» обрушилась с грохотом, припорошив пылью и обломками все на пятьсот километров вокруг. Одно радовало: среди купленных с утра продуктов были и пельмени. Ничего осмысленнее, чем налить воды – закинуть – выключить - воду слить я все равно сейчас не смогла бы изобразить (Ничего осмысленнее и трудозатратнее, чем налить воды – закинуть – выключить - воду слить я все равно сейчас не смогла бы изобразить).
Люся, верная принципу «самое вкусное – это самое вредное», кроме коньяка, принесла  в качестве закуски целую коробку эклеров и быстренько сгрузила все это на стол.
- За новую жизнь! – предложила она. – Всякий конец – это чье-то начало!
- Да какую новую, – возмутилась я, - если старой  полный пиндец пришел!
Люсин непрошибаемый пофигизм был мне хорошо знаком, мы давно знакомы, но удары судьбы, настигшие меня за последнее время, были слишком сильными и слишком частыми. Поэтому разделить ее жизнеутверждающий оптимизм я никак не могла. Взяла бокал, выпила налитый мне коньяк, а потом уронила голову на руки и разрыдалась.
- Ну, хорошо, - было видно, что Люся немного опешила от такого проявления эмоций. Она налила вторую рюмку и, гладя меня, как маленькую, по голове, предложила: - Тогда давай выпьем за то, чтоб прокуратура сгорела. И все мужики вместе с нею!
За окном от странной октябрьской метели стало совсем бело, так, что замело даже ветки растущих вдоль дома деревьев.  Коньяк в бутылке убывал очень быстро. Дети заглядывали на кухню пару раз, пробираясь к холодильнику и к кастрюле с пельменями (я их все таки переварила, но расстраиваться еще и по этому поводу сил уже не было), но нам не мешали, чувствуя важность момента. Об уроках на завтра, по-видимому, они не вспоминали, но мне было уже все равно. Какие тут уроки, когда жизни больше нет?
- Я не пойму, а  чего ты так убиваешься? Ну, накрылась эта работа – будет следующая, - Люся умела вкусно выпить, вкусно закусить и поговорить о наболевшем так, что хотелось не только выложить ей все накипевшее на душе, но еще и немножко взрыднуть в жилетку.  – Две зарплаты в доме, конечно, лучше, чем одна, но и на одну жить можно, и вполне неплохо.
Пришлось поведать ей все свои злоключения последних дней – про ушедшего внезапно мужа, и не просто так ушедшего, а к любовнице, что, как известно, в сто раз обиднее обычного ухода. Про ощущение абсолютной, холодной пустоты вокруг, и вообще – про безнадегу точку ру, как поется в известной песне.
- Ну, эту твою точку ру, душа моя, позволь мне не комментировать. Тут уж тебя совсем куда-то не туда занесло. А вот что Сашка ушел – это прям дааа…. Мне всегда казалось, что вы из того разряда супружеских пар, которые вместе до последнего вздоха и «жили сто лет - умерли в один день».
- Да мне, Люсь, и самой так казалось. Представь, какой слепой дурой я сейчас себя ощущаю.
- Ну, так всегда бывает. Или не всегда, а часто. Что вторая половина узнает все последней. Как ты считаешь, это у него надолго?
- Боюсь, что да. Я подозреваю, что у него и раньше были какие-то интрижки. Я не вникала и старалась не замечать. Он никогда не давал мне оснований чувствовать себя оскорбленной или заподозрить, что в нашей семье что-то сильно не так. Ну, задерживался иногда, ну, легкий запах духов от пиджака, то вдруг смс-ки пишет, и старается, чтобы я экрана не видела. Но пацанов наших, ты же знаешь, он всегда обожал. Ко мне внимателен, всегда отпуск вместе, никаких там этих, знаешь, «дорогая, кажется, нам нужно отдохнуть друг от друга!». И раз уж он теперь так резко все оборвал – думаю, да, там все серьезно.
- Слушай, Оль. А вот когда мы прошлый Новый год у вас встречали, мне Саша рассказал, что ты после свадьбы постриглась, сделала красивое фото и подарила ему это фото в рамочке с подписью «Сашуле от первой жены», чем поразила его в самое сердце. Я сейчас вот сижу и думаю об этом. Это ты предвидела, да? Ну, что будет еще и вторая?
- Люсь, ты дура, что ль?! Шутка это была, шут-ка. Мы же с ним всегда так, на хихоньках, на подколках взаимных. (Мы же с ним всегда так общались, на хихоньках, на подколках взаимных) Ему нравилось. Он все эти сопли с сахаром не любил. И мне это как-то ближе, понятнее, что ли. У меня мама с папой никогда дома этих вот кисонек-рыбонек-усипусечек не разводили.
- Да вот кто у нас дура-то теперь – это еще посмотреть надо. Ведь так и есть – была первая, на носу вторая.... Я вот заранее сильно извиняюсь, - Люся слегка замялась и начала теребить в руках чайную ложку, что всегда у нее было предвестником бестактного вопроса  в лоб. – Я вот вижу у тебя расстройство по поводу того, что жизнь переворачивается с ног на голову, и как-то маловато расстройства по поводу «ах, я брошенная женщина, мой миленок больше меня не любит». Это, Оль, так?
- Может быть. Не могу пока сказать точно. Я, ты знаешь, странная в этом отношении баба, наверное. Я никогда, даже в юности, не могла любить вопреки. Типа, он меня не любит, а я его добьюсь всем ветрам назло. Или, там, он меня оскорбляет, но я ему все прощу и буду любить его вечно. Он меня в глаз – а «я готов целовать песок», все такое.  Про «синдром Адели» когда-нибудь слышала?
- Нет. А что это?
- Так называют страстную безответную любовь, когда она уже переходит границы нормы и превращается в психиатрию. Типа, все равно ты будешь мой, по-плохому или по-хорошему. Такие истории не для меня.
А Саша… Меня его уход сначала, конечно, сильно оглоушил, заметалась я как курица под КАМАЗом. А сейчас вот думаю – ну не козел ли? Мы много лет прожили. Я ему, помимо матери его детей и «бабы евойной», была неплохим другом, не сочти это за нескромность. По мне, с друзьями так не поступают. Я не к тому, конечно, что у него права нет меня бросить – мы все живые люди, полюбил-разлюбил, это я понять могу. Я про то, как он это исполнил. Тявкнул скороговоркой и сбежал.
- Нууу, положим, - было видно, что Люся моим текстом несколько огорошена. - А как ты себе это представляла? Встал на стул и сказал длинную, продуманную и аргументированную речь на тему любви, верности и текущего положения дел с этими тонкими материями в вашей семье? Или как?
- Вот, Люсь, представь. Мы с тобой друзья. И вот что-то случается между нами такое, отчего я с тобой более дружить не могу и не хочу. И я,  вместо того, чтобы найти в себе силы поговорить, объяснить тебе все, вот так вот забежала к тебе на минутку, выпалила с порога «прощай навеки, у меня теперь другая подруга, так получилось!» и сбежала. Ты вот как к такому отнесешься?
- Сначала, наверное, решу, что у тебя крыша протекает, и к доктору тебе пора. Потом, если пойму, что ты это серьезно и не вгорячах – обижусь, конечно.
- Вот, Люсь, и я постепенно – все меньше чувствую в себе любовные страдания, все больше обижаюсь…
- А, может, все-таки, типа кризис среднего возраста? Ты знаешь, кто она? Молодая и бойкая, поди? – Люся не оставляла надежду найти  простые объяснения Сашиному поведению.
- Я, Люсь, плохо слышала, когда он что-то такое рассказывал, собирая вещи. У меня в ушах звенело, и голова кружилась. Но так поняла из его рассказа, что наша ровесница, над одним из проектов работали вместе. И что-то еще про взаимопонимание, про то, что любовь, бывает, кончается (это про нас), и бывают ситуации, когда «интуиция мне кричит каждый день, что нужно изменить жизнь» - это, я так понимаю, про нее.
- А что решили с собственностью? Я понимаю, вы, конечно, не Ротшильды, но все же…. Квартира, дача, машина. Что с пацанами, помогать будет?
- Квартиру, сказал, оставляет нам с мальчишками. Машину взял – да я и не претендую, ему нужнее, я, ты сама знаешь, права имею, но они такие, чисто номинальные: водить-то я и не водила толком, он ездил. Про дачу не говорили еще. Сказал, не бросит нас и помогать будет. Некоторое количество денег на счету есть, не прям вау и озолотиться, но есть. Я планировала не трогать их,  подушка безопасности чтоб была. Но тут видишь что, оказывается, с работой-то…. Видимо, сейчас их и буду проедать. Запасать на черный день я никогда не умела. Вообще, Сашка сказал перед уходом, что надо нам встретиться и поговорить, обсудить все спокойно. Я уже у адвоката была – в принципе, информация пока обнадеживает: работа у Сашки белая, без алиментов я не останусь. Вообще, с двумя детьми-то я серьезно могу его пощипать в материальном плане. Он же не готовился, ничего на третьих лиц не оформлял – так что делить можно будет долго и со вкусом. Но пока мне это все претит, прямо с души воротит от одной мысли про эту войну. Адвокат, кстати, Сашкино предложение поддержал, про «встретиться и спокойно обсудить». Чтобы вообще понять нужна ли мне эта война за алименты,  так, знаешь, чтобы пух-перья полетели, и небо с овчинку показалось, или чтобы, например, Сашке насолить..  А мне, знаешь, Люсь, кажется, что спокойствия у меня теперь не будет никогда. Ну, или, по крайней мере, еще очень долго не будет…
- Оль, ты это брось. У тебя мальчишки, сама еще баба молодая-видная. Эти панические настроения  - они, чесслово, лишние. Все еще у тебя будет хорошо! Ты извини за общие слова, я понимаю, что это все из серии «чужую беду руками разведу». Но это ж правда чистая. Я и сама, если честно, сильно растерялась от твоего рассказа.
- А я вот не знаю, растерялась я или что. У меня такое ощущение, что я внезапно ослепла. Или, там, одновременно ослепла и оглохла. Тычусь из стороны в сторону и вообще не понимаю, куда бежать, к кому, что говорить, что делать. И больше всего боюсь, что мальчишки начнут вопросы задавать. Про папу и все такое. И еще я, стыдно сказать, отвыкла уже думать, могу ли я себе позволить купить им вот прям сейчас новые пуховик или обувь, растут же с невозможной скоростью, а зима в этом году, видишь, ранняя. Или лучше пока ужаться с тратами – неизвестно сколько еще без денег сидеть придется. Вот эти вот все большие и маленькие вопросы, они меня прямо давят. (Вот эти вот все большие и маленькие вопросы, они меня прямо давят и окружают) У нас так как-то сложилось, что планированием Саша занимался, хотя экономическое образование у меня. Типа, поделили, что он умный, а я красивая. Я вроде и не дура тоже, но мне очень удобно было так существовать. А в результате ничего не умею, ни считать, ни планировать домашний бюджет…
- Ужас, - Люся оценила мои перспективы кратко и честно. - Давай выпьем лучше за нормальных мужчин. За тех, которые не создают проблемы, а решают. Потом посмотрела в окно, за которым бушевала ранняя метель, то и дело срывающаяся на холодный дождь, - А у меня и на пуховик-то денег нет, ты ж мое отношение к деньгам знаешь – про бытовые траты я всегда предпочитала подумать потом. Да и на премию в конце года рассчитывала. Да ладно, все равно бабы – форева!
И мы выпили.

***
Удивительно, как я изменилась за время своего, в общем-то, не слишком длинного по времени брака. Ребенком, подростком я была совершенно другая. Куда более самостоятельная, решительная, меня было совсем не просто сломить.
Я выросла в семье, как принято говорить, совершенно рядовой и обычной. Отец и мать сначала работали вместе, в градообразующем НИИ в закрытом городке ближнего Подмосковья. В 90-е по очереди схлопнулось все: страна, наш городок, который из закрытого и процветающего стал открытым и довольно быстро ветшающим из-за отсутствия специальных вливаний в городской бюджет. Потом, естественно, очередь дошла до НИИ и нашей ровной, спокойной и безбедной жизни. Сначала сократили маму, и ей ничего не оставалось, как податься торговать на рынок китайским да турецким тряпьем, стать, как тогда их называли, «челночницей» - потому как челноками сновали отсюда в Турцию и обратно, груженые, как муравьи, огромными полосатыми сумками с дешевыми тряпками типа «адидас» («абибас») и «дольчин габбан». Папу хоть и не сократили, но его рабочая неделя ужалась сначала до 4, а потом и до 2х дней в неделю. А оставшейся  зарплаты стало хватать на содержание, например, 1 некрупной собаки. Или кошки. Но без особых гастрономических запросов. Человек в то время на такие деньги выжить не мог.
Пару-тройку лет было совсем тяжело. Оглядываясь сейчас на то время, я радуюсь, что оно пришлось на мой подростковый возраст: не задавалась я в те времена, как и большинство подростков, серьезными вопросами о будущем, ни о ближнем, ни о дальнем. Когда мы сейчас вспоминаем с мамой то время, и она мне рассказывает ужасы ужасные, как все у нее холодело от страха при мысли где взять денег на мою одежду и обувь, как выжить на те копейки, что им с отцом удавалось принести в дом, как неловко ей было ходить на родительские собрания, где каждый раз требовали с родителей денег то на одно, то на другое, - мне одновременно делается страшно и стыдно. Страшно потому, что я легко проникаюсь такими вещами: когда мне рассказывают про что-нибудь ужасное, я пугаюсь иногда сильнее самого рассказчика, очень считываю чужие эмоции. А стыдно потому, что мои воспоминания о тех годах – абсолютно счастливые и безмятежные. И я понимаю, что это счастливое детство мне обеспечили родители, прикрывая наше  семейное гнездо и меня в нем от всех бурь и проблем внешнего мира. А я ничего этого не видела, соответственно, и не ценила, могла долго канючить, выпрашивая у родителей джинсы-«варенку» или денег на концерт какой-нибудь популярной музыкальной группы в нашем местном ДК.
С особенным стыдом вспоминаю, как один раз поссорились мы тогда с мамой из-за денег. Мне очень хотелось «дутую» куртку с контрастной отстрочкой, яркую, модную, двухцветную. В магазинах таких не было, я ее хотела купить у подружки, отец которой часто бывал за границей, привез куртку дочери в подарок, но прогадал с размером. Куртка стоила каких-то непомерных денег по нашим тогдашним доходам. И мама, естественно, отказала, сказав, что на эти деньги можно целиком и полностью, и довольно неплохо, экипировать меня к предстоящей зиме. Правда, экипировка эта была бы куда более простой и немодной, что в моем тогдашнем понимании было позор и ужас ужасный.
Разговор быстро взвинтился до повышенных тонов. Мама попыталась воззвать к моей совести и здравомыслию, хотя и с тем, и с другим дело у меня тогда обстояло плоховато. А на ее довод, что к зиме предстоит одеть не только меня, тогда 13 или 14-летнюю, но и купить пальто ей самой, я взвилась:
- Как ты можешь такое говорить? Как ты можешь сравнивать?! Ты уже пожилая женщина, у тебя ведь есть пальто, голубое. Оно нормальное, а я из своей старой куртки уже совсем выросла.
- Оль, ну пальто это уже старше коня Буденного. Рукава все пообтёрхались, карманы пришлось спороть – там все в затяжках было. Да и неудобно мне с моей нынешней работой пальто. Мне куртка нужна, покороче и потеплее.
- Мама, ты пожилая женщина уже! А я молодая! Как ты не понимаешь, у меня все только начинается. И я в немодном просто не могу прийти в школу. А тебе все равно в чем ходить. У тебя все равно все маршруты рынок  да гастроном на углу, и потом домой.
Вот это «ты пожилая женщина уже!» до сих пор жжет меня стыдом. Ведь маме лет тогда было даже чуть меньше, чем мне сейчас. А я ей такое вгорячах выпалила!
Как ни стараюсь, не могу вспомнить, что мама мне тогда ответила, как отреагировала. Вот совсем не помню. Неужели мне это было совсем неважно, что я всё совершенно забыла? Кстати, куртку мне ту тогда купили, да….
Потом, конечно, все как-то наладилось в финансовом отношении. Отец вместе с двумя коллегами по работе открыл небольшой бизнес. Сначала просто торговля, как у многих тогда, всем подряд. Потом сосредоточились на автозапчастях – много подержанных иномарок пригонялось из Европы, притаскивалось морем из Японии, запчасти были востребованным товаром, особенно с разборок, недорогие. К этому магазинчику на окраине позже приросла и автомастерская – все трое были инженерами, вполне рукастыми мужиками. А тут очень кстати арендодатель предложил им техническое помещение во дворе по хорошей цене. В олигархи папа не выбился ни тогда, ни потом, но сносный уровень жизни семье обеспечил на несколько лет.
Повзрослела я быстро, считай, в один день. Я помню, это было лето 97 года, сразу после моих вступительных в институте. Стояла ужасная жара, хотя добивала не столько она, сколько сильная влажность и духота. Люди вокруг просто изнывали от такой погоды. Жаловались друг другу, что нечем дышать, мама моей подруги, работавшая на местной «скорой», рассказывала, как тяжело давалось то лето сердечникам, астматикам, людям с проблемными сосудами.
Отец с друзьями еженедельно ходил в баню. И попариться, и заодно повстречаться с деловыми партнерами, дела накопившиеся пообсуждать. Даже в такую жару они не оставляли своей традиции и, как обычно, в субботу, собрались в парной. Зайдя в парилку, еще и соревновались, кто кого пересидит, демонстрируя друг другу, какие они молодцы и вообще мужики еще хоть куда. Отцу стало плохо, он вышел из парилки и решил окунуться в холодный бассейн. То ли перепад температуры так подействовал, то ли с сосудами у него в тот момент все и так было очень плохо, кто тогда следил за своим здоровьем, ноги носят – и ладно. В общем, с ним случился инсульт. Слава богу, через некоторое время кто-то из его друзей тоже выскочил из парной и увидел отца уже обездвиженного на дне бассейна. Кинулись доставать, откачивать, потом догадались-таки вызвать скорую. Отец погрузился в кому, которая продолжалась у него почти полгода.
В тот день мы примчались в больницу по звонку дяди Валеры, делового партнера отца, с которым они были вместе в бане в тот день. Больница  представляла собой два многоэтажных корпуса, соединенных между собою длинным двухэтажным строением-переходом, где находился приемный покой. Дядя Валера, ловкий и пробивной мужик, сунул кому-то денег, с кем-то договорился, и нам разрешили сопроводить отца до реанимации, – обычно родственников дальше приемного покоя не пускали.
Все это врезалось в мою память навсегда.
По длинному наклонному коридору, который был освещен почему-то только наполовину, а вторая половина тонула в пугающей темноте, молоденький медбрат,  то ли студент, то недавний выпускник, вез отца на каталке. Мы с мамой шли рядом и плакали, то и дело пытаясь схватить отца за руку, безвольно свисающую из-под простыни, которой отец был накрыт до подбородка. Мальчишка-медбрат одной рукой вез каталку, а второй то пытался нас отогнать, то утешить, бормоча что-то невнятно успокоительное. В какой-то момент он не удержал одной рукой каталку, она вырвалась у него из рук, и, набирая постепенно скорость, все быстрее и быстрее, покатилась по наклонному коридору в сторону неосвещенного участка. Меня охватила страшная паника. Помню, мне тогда казалось, что самое главное – успеть поймать каталку до того, как она вкатится внутрь темного отрезка. И если я успею ее поймать – все будет хорошо, все будет нормально, все будет как раньше.
Я вспоминаю этот момент часто, иногда он снится мне в страшных снах, и вижу я почему-то всё это со стороны, как будто мне показывают кино. По коридору, все набирая скорость, катится каталка с безвольно лежащим на ней отцом, вздрагивая на стыках половой плитки. За ней мчусь я, за мною – медбрат, выкрикивая мне вслед что-то неразборчивое, предостерегающее. За ним – мать, в руках у нее сумка с апельсинами: когда дядя Валера нам позвонил, она только вернулась из магазина, и мы так и кинулись с ней в больницу, зачем-то таская за собой эти апельсины. Мать спотыкается, падает, апельсины рассыпаются и тоже катятся за нами, принимая участие в этой страшной гонке…
Мне тогда казалось, что инсульт не только у отца, но и у всех нас, у всей семьи. Денег оплачивать сиделку у нас не было. Первое время немного помогали его друзья по бизнесу, но этот ручеек быстро иссяк. Я только что поступила в институт и разрывалась между занятиями и больницей – отцу требовался постоянный уход, профилактика пролежней и другие специфические вещи. Мать днем стояла на рынке с тряпками, во второй половине дня бежала к отцу в больницу. К вечеру после занятий туда приезжала я, сменить мать, которая от такой жизни уже еле ноги таскала. Она очень резко постарела и как-то растерялась, что ли. Делала, конечно, то, что требовалось, но все путала, забывала, роняла и пропускала мимо ушей.
Я то злилась на нее и орала, то обнимала и плакала. Мне было ужасно страшно. Отец был нашим оплотом и кормильцем, его доходы составляли большую часть семейного бюджета. Да и не только в деньгах дело: он был той стеной, за которой мы надежно прятались от всех невзгод и проблем. Любые события и происшествия мы, и я, и мама, обсуждали на семейном совете, и ждали, что скажет отец. Только в эти черные дни я поняла, как много значил для нас папа, какая крепкая у нас семья, как мне повезло с родителями.
Помню раннее зимнее утро, выхожу на кухню – за столом, в ночнушке, растрепанная, сидит мама и плачет. На столе лежит небольшая кучка денег и листок бумаги, весь покрытый записями и перечеркиваниями.
- Мам, ты что, что-то случилось? С отцом?
- Ох, Олюнь, что же мы теперь делать-то будем, как жить…
- Да что случилось-то??
- Да вот смотри. Мне за товаром ехать надо, не поеду – нечего продавать будет, жить-то на что будем? А денег на новую закупку нет! И отцу в больницу денег надо, на лекарства. Да и нам с тобой хоть сколько-то нужно – тебе на проезд в институт, на питание. И за квартиру уже 2 месяца не платим, с утра позвонили, сказали, если не оплатим счета – они на нас в суд подадут. Все, Олюнь, пришла наша жизнь к краю.
Меня затрясло от страха. Мать выдохлась, отец в коме, куда бежать, кого просить и о чем… Я бестолково засуетилась вокруг матери, на ходу просыпаясь:
- Мам, ну не плачь, ма! Ну, мы что-нибудь обязательно придумаем!
- Все, Олюнь, кончились наши придумки! Я уже испридумывалась вся! Крутились эти месяцы как могли, но все, видать, край пришел.
- Мам, ну давай я на работу выйду? Бог с ним, с этим институтом. Потом, как выплывем, вернусь и закончу.
- И не думай даже! Ишь, чего придумала, отец бы тебе задал за такое. Работать она пойдет, ага, - тут она снова уронила голову на руки. – Кира, на кого ж ты нас бросил, Кирочка мой!
Мне казалось тогда, что по мне не мурашки побежали, а мурахи – каждая размером с кулак, толпою, от макушки до пяток и обратно. Так было страшно, не только за маму и себя, а вообще, глобально – СТРАШНО! Потом волною накатила злость на мать: как же так, я ведь еще маленькая, почему они так со мною? Отец бросил, лежит колодой бессмысленной. Мать, кажется, теряет разум – зачем она вываливает мне всё это, почему не может сдержаться? Что я могу сделать, чем помочь? За что мне такая юность?
Позже, конечно, весь наш быт постепенно вошел в новую, пусть и очень трудную, колею. Я нашла подработку, из долгов мы постепенно выпутались. Отец, правда, все-таки умер, так ни разу и не придя в себя, не поговорив с нами, не попрощавшись. С мамой наши отношения сильно изменились: мы стали общаться как подружки, как равные, а не как мать и дочь. Мама стала советоваться, при принятии важных решений обсуждать их со мной и прислушиваться к моему мнению, к моим возражениям и доводам. Но я точно знаю, что вот тогда и кончилось мое детство.

* * *
Утро середины декабря встретило меня нерадостным и малосимпатичным лицом  в зеркале в ванной (Утро середины декабря встретило меня нерадостным и малосимпатичны лицом в зеркале ванной комнаты). Прошло два месяца, но работу я так и не нашла, перебиваясь теми деньгами, которые подбрасывал пока еще по документам муж, и теми, что еще оставались на нашем общем счету в банке.  Домой Саша так и не вернулся, с детьми встречался довольно регулярно, что меня скорее огорчало: у Матвейки и так характер легким не назовешь, теперь же он явно переживал подростковый кризис, который отражался, в первую очередь, на мне. Парень мой стал грубить, придумал задвижку на двери комнаты и все меньше общался со Степаном, который от этого огорчался и все больше уходил в себя, часами копаясь в своем конструкторе, строя какие-то фантастические по сложности замки, а затем разрушая их с ярко выраженным раздражением, судя  по доносящемуся из-за двери победному кличу и грохоту.
В квартире оставалось еще много Сашиных личных вещей. Я просила его забрать все сразу: до сих пор каждая пара его носков, каждая пара обуви, каждая книжка, им купленная и попавшая мне в руки, отзывались ноющей болью. Саша почему-то уклонялся от этих разговоров, предпочитая выносить из квартиры по одному небольшому пакету со своим добром после каждой встречи с мальчишками, после каждого визита к нам с деньгами или продуктами. Это злило меня неимоверно. Я сдерживалась, понимая, что рациональных причин для таких моих реакций нет, чистые эмоции и женская обида. Мне совсем не хотелось показывать это Саше. Иногда мне казалось, что я стала похожа на нашу общедворовую собаку Пинку, которая явно многое пережила до относительно счастливого и сытого поселения у нас во дворе. Чужих она встречала всегда настороженно, да и среди своих у нее было не так много людей, которым она доверяла настолько, чтобы упасть на спину и подставить под почесухи свое мягкое розовое брюшко. Жизнь ее научила: ошибешься с выбором человека – вместо почесух могут злобно пнуть, прямо вот по этому незащищенному брюшку. 
Все это время я только и делала, что ходила по собеседованиям. Я отправила резюме в два десятка компаний, соглашаясь уже на все и постепенно снижая планку требований,  но работы не было. Точнее сказать, работа была – предложений на специализированных сайтах было много, обновлялись они часто: судя по всему, у кого-то где-то там, далеко, жизнь кипела. Но каждый раз это была не я, и работа была не про меня. Сначала меня эта ситуация забавляла: жизнь будто испытывала меня на прочность по всем фронтам, подкидывая мне одну проблему за другой. Во мне проснулся кураж и азартное «врешь, не возьмешь!». Но запасы боевого пороха быстро иссякли, чему сильно поспособствовали и быстро тающий запас денег, и пара неприятных ситуаций на собеседованиях. Как-то, выйдя из кабинета после очередного не слишком обнадеживающего разговора с кадровиком, я замешкалась на пороге только что покинутого кабинета: замок сумки захватил в плен кисточки от шарфа «из прошлой жизни». Дверь я впопыхах закрыла неплотно. И услышала много прояснивший для меня разговор моего интервьюера с коллегой:
- Чо, Петрович, берешь девку? Опыт более чем по профилю, возраст – самое оно, зарплатные ожидания весьма скромные. Я так краем уха ваш разговор послушал – думаю, ну вот, наконец-то, закроем вакансию, сколько ж можно искать.
- Ты, Витя, молодой да горячий. Не буду я ее рекомендовать.
- Почему?
- Да потому, что она стопроцентный лузер, «ой-ой, я вся такая несчастная одинокая баба, пожалейте меня кто-нибудь, жизнь дала трещину». Я таких знаю: через полгода она от этой своей неустроенности болеть начнет, да и на уме у нее не работа будет, а мужики, тряпки и скидки в салонах красоты. И шеф их, финдиректор, за первые ошибки с нее три шкуры сдерет, а дальше – мне на совещании  предъявит, что мне лишь бы как позицию горящую закрыть. Я в такие игры не играю, сынок.
 Мне захотелось содрать с себя спутавшиеся между собою шарф и сумку, вернуться в кабинет и дать этому Петровичу всем этим комком по его плешивой голове. От души, с оттягом. Раза три. Я нырнула в подвернувшуюся мне так кстати туалетную комнату и прильнула к зеркалу.
Господи, неужели я и вправду так сдала?! Так быстро…. И неужели это теперь навсегда и бесповоротно? Неужели эта моя бабья неустроенность и вправду так явно написана у меня на лице? Или просто этот Петрович такой экстрасенс и провидец?
Я провела пальцем по бровям. Они явно требовали коррекции, причем еще на прошлой неделе. Ногти тоже, мягко говоря, не слишком ухоженные – пришлось постричь их покороче: они стали слоиться, помутнели (Ногти тоже, мягко говоря, не блещут уходом, пришлось постричь их покороче: они стали слоиться, помутнели). Хорошо бы, конечно, в салон сходить, но не с моим нынешним финансовым положением такие планы строить. Появились новые морщинки – тут и тут. Пора было стричься. Овал лица поплыл, а ведь мне всего 36! Боже ж мой, еще совсем недавно я была привлекательная молодая женщина. Всего 2 месяца – и что от этого осталось?
Дверь туалета хлопнула – вошла приятная, очень холеная женщина, кажется, моя ровесница. Я невольно стала сравнивать:  одета аккуратно, с продуманным неброским «офисным кокетством». Блузка вроде строгая, но на одну пуговицу ниже положенного расстегнута, будто невзначай. Шлица на юбке чуть глубже обычного, каблуки – чуть острее и выше, чем принято в офисе. Все в тон, со вкусом, и видно, что все это серенькое и неброское – из очень недешевого магазина. Наверное, я переборщила с рассматриванием: женщина вопросительно повернулась ко мне, перехватила мой поспешно отведенный в сторону взгляд, хмыкнула и, помыв руки, вышла.
Я быстро отошла от зеркала, почувствовав подступающие слезы. Бахрома от шарфа так и не вынималась из замка сумки. Господи, еще это! Я раздраженно дернула шарф – одна из тесемок осталась в замке, по шарфу поползла некрасивая затяжка. Мне даже жалко не стало. Сгорел сарай – гори и хата, еще я по шарфу не скорбела….
Дорога до метро - примерно пара небольших остановок. Я решила пройтись пешком, хотелось успокоиться, подумать, что делать дальше. Хотя выбора, по чести сказать, и не было. Похоже, придется возвращаться на исходные позиции: бухгалтер ИП на удаленке. Должность мамочки в декрете…
Навстречу и в моем направлении, обгоняя меня, бежала обычная московская толпа «буднего дня». Каждый из этой толпы целеустремленно шел по своим делам, у него была своя устроенная жизнь, работа или иной источник существования. Сосредоточенные лица, портфели и папки, практичная одежда из из серии «и в пир, и в мир, и в добрые люди». Взгляд, который скользит по тебе, не останавливаясь, наглухо зашторенные люди большого города. Я вдруг вновь почувствовала себя дворнягой, бредущей по грязному тротуару среди ног чужих людей.
На входе в метро я поскользнулась на обледенелых ступеньках – от почти новых сапог с хрустом отвалился каблук. Это был финальный аккорд: я привалилась к стене перехода и заплакала. Равнодушная толпа обтекала меня по бокам. Что-что, а поплакать в Москве можно всласть, и будьте спокойны: вряд ли кто-то подойдет и помешает.

* * *
В дверь позвонили. Это мог быть только Саша. Хотя у него имелись ключи от квартиры, во входную дверь он теперь всегда звонил, подчеркивая тем самым, что он здесь чужой и уважает дистанцию и чужое прайвеси.
- Привет, - он внес и поставил в коридор два больших пакета с продуктами и бытовой химией. – Надеюсь, хватит пока. Тут все, что ты просила. 
- Спасибо.
Мы помолчали. Он откровенно меня рассматривал.
- Плохо выглядишь. Приболела?
- Спасибо на добром слове. Да нет. Просто устала.
- Работу не нашла?
- Нет.
- Ты не стесняйся, проси, если что нужно. Пацанов я не брошу, я же обещал.
- Спасибо.
- Деньги тебе нужны?
- Нет.
Мы еще чуть помолчали.
- Ну ладно, - сказал он. – Тогда я пошел. Парней из школы заберу, верну завтра, как договаривались. С Новым годом что решила? Отдашь детей нам на праздники?
- Я пока не знаю. Ты же знаешь, я не хочу, чтобы они встречали Новый год у тебя в новой семье. Мы с тобой еще даже не разведены. Надо бы их сначала как то подготовить к этой новой жизни.
- Ну, думай. Время есть. Пока.
- Пока, - сказала я закрывшейся двери.
Это была еще одна проблема к навалившимся прочим: Саша хотел забрать детей. Временно, как он говорил. Пока у меня не наладится финансовое положение. Потому что я «не тяну» и «все равно им придется привыкать». Эти разговоры ранили меня очень сильно, но возразить мне было нечего. Потому что, хотя я и ответила на Сашин вопрос про деньги, что они мне не нужны, но на самом-то деле бюджет исполнял романсы уже достаточно давно.
А тут еще Новый год. Когда-то это был Наш Праздник. Только наш - и больше ничей. Потому что первый наш день, когда мы по факту стали мужем и женой, когда мы стали не «Оля и Саша», а «вместе, пара» – это была как раз новогодняя ночь. Наверное, не будет уже в моей жизни больше такой – только первая и единственная бывает такой захватывающей, подминающей под себя целиком, ураганом сметающей все на своем пути. Все только ему, избраннику, принцу на белом коне и самому-самому. Первая любовь – она самая слепая, самая отчаянная, сама нерациональная, не рассуждающая, самая героическая и жертвенная. Меня миновали школьные влюбленности. Саша был моим первым всем: первой любовью, первым мужчиной. Ну, и, как теперь выясняется, первым мужем – паршиво, конечно, звучит, но это правда, что поделаешь.
Память моя настаивает на том, что он был очень красив, просто невыносимо, меня аж ослепляло. Я помню, что, разговаривая с ним, старалась не смотреть ему подолгу в глаза: цепенела, теряла нить разговора, отвечала невпопад. А фотографии того времени показывают, что вроде и ничего особенного: худоватый, слегка нескладный парень, одетый, по тогдашней забавной моде, в штаны-«бананы», парусящие на его тонких ногах, и заправленный в штаны свитер. Такая длинная фигура-«восьмерка», увенчанная довольно изящной для мужчины головой с длинными, по моде того времени, буйными волосами в разные стороны.  Наверное, я вспоминаю его таким красавцем потому, что память моя удерживает Сашину внешность в нагрузку с моей любовью, а не простое изображение.
Та наша первая новогодняя ночь была какой-то совершенно бесконечной. Она вместила в себя все: мы успели немного поотмечать Новый год с родителями, Саша со своими, я – со своей мамой, она приехала в Москву погостить к подруге и заодно повидаться со мной, не баловала я ее в ту зиму приездами, а она скучала там одна, после смерти отца, ей, наверное, очень меня не хватало. Это я теперь стала понимать, а тогда – вообще ни о чем не думала. Один Саша был у меня на уме, даже учебу подзабросила, чуть сессию не завалила.
После отданных сыновне-дочерних долгов вернулись к друзьям в общагу на Ломоносовский. Вообще, планы на эту праздничную ночь у нас были обширные, но так получилось, что в общежитии мы и остались. Переходили только с этажа на этаж, из комнаты в комнату, из компании – в компанию. Все смешалось в общий веселый хоровод, шампанское и небогатая студенческая закуска давали  о себе знать. В какой-то момент мы остались в комнате одни, поцелуи наши затянулись, становились все жарче, все мучительнее, невозможно было разделить тела снова на мое и его, это было одно, мучительно извивающееся тело, судорожно избавляющееся от лишних тряпок, не расплетающее рук, ног в каком то бешеном танце. Больше мы с Сашей не расставались. Месяца через три нам удалось договориться с комендантом об общей комнате, куда мы свезли свои нехитрые пожитки. Но чувствовать себя мужем и женой мы стали именно после той нашей новогодней ночи любви.
Покажи мне кто-нибудь, хоть в щелку, тогда меня, обалдевшую, с пирожками на лестничной клетке, и Сашино поспешное бегство с полузакрытым чемоданом, прокрути его речь о том, что «Лена так любит детей» – ни за что бы не поверила. Да я и сейчас не слишком верю в то, что все это происходит со мной.
Я повернула на двери все замки на максимальное число оборотов и пошла на кухню – к бесконечному кофе и новым пачкам резюме, когда дверной звонок прозвучал снова. Это снова был Саша.
- Слушай, - сказал он. – Я тут подумал. У меня… Точнее, не у меня, а у Лены… В общем, есть один очень хороший консультант, психолог, специалист по трудоустройству. Она просто чудеса творит, реально. Ты только не отказывайся сразу, возьми. Я понимаю, тебе, наверное, неприятно. Но ведь не до жиру сейчас, попробуй, а? – и он протянул мне визитку. – Попробуй.
Я взяла голубой квадратик. Его жалость была еще более невыносимой, чем его нелюбовь. Когда же я успокоюсь, когда перестану вслушиваться в его слова и искать зацепки для скандала, для последующих после его ухода мучений, с перебиранием-перетиранием, с бесконечным воспроизведением в памяти  выражения его глаз, его формулировок, его интонаций, заминок в речи и ударений? Когда я верну ему эту ставшую ненужной любовь, как вернула его фотографии, покидав их все в пакет перед его очередным приходом? Или любовь уже все, отболела? И то, что меня так мучает, так заставляет страдать – это уже только обида, обычная женская обида? Как бы то ни было, осколки этой истории -  незаживающая рана, от которой страдает весь мой организм, я уже бояться стала Сашиных приходов….
Может, и вправду – позвонить по телефону, указанному на визитке? Наладится с работой – а дальше и остальные проблемы, авось, начнут решаться. Чтобы можно было снова жить, дышать, работать и развлекаться, не пугать людей своей внешностью и не ломать каблуки, не рвать шарфы в бессильной злости на всяких «Петровичей», а?
С деньгами последнее время стало чуть полегче: я продала свою практически новую длинную норковую шубу Люське. Куплена шуба была года два назад, в хорошие времена, я ее практически не носила – не для московских зим и езды на общественном транспорте такая одежда. Норка – нежный красивый мех, не любит, чтобы его сначала поливали дождем, потом замораживали, а потом еще и сверху посыпали снегом, и все это иногда в течение одного дня. Так что надевала я ее всего лишь несколько раз, на торжественные выходы, когда где-то надо было выглядеть посолиднее, и дорога туда обеспечивалась личным автотранспортом.
В этой покупке была вся Люся. Еще буквально пару месяцев назад у нее не было денег на новую куртку, пусть даже с распродажи, и работы мы лишились вместе. Люся месяц лежала на диване, ходила по гостям, съездила к бабушке в Ялту – Крым он и зимой Крым, - вернулась посвежевшая и приободренная. Сразу нашла работу, не хуже, а по деньгам и лучше прежней. Тут же взяла кредит, купила у меня шубу, горящую путевку в Тунис на несколько дней («на новой работе я должна сразу себя подать правильно и красиво!») и отбыла на отдых, только ее и видели.
Сумма, вырученная за шубу, была, разумеется, не столь велика, чтобы вопрос с поиском работы стал не актуален на какой-то серьезный срок, но, по крайней мере, позволила мне немного выдохнуть и сказать Саше гордое «нет!» на его вопрос про деньги. Вроде бы мелочь, но приятно. И пусть теперь гадает, откуда у меня деньги. Может, я себе мужика нашла, молодого-состоятельного? Зная Сашу, я уверена, что он не пропустил мимо ушей это мое «нет!», отложил в голове на полочку.
Я пила уже третью чашку кофе, краем глаза посматривая в работающий без звука телевизор. Визитка лежала на столе, рядом с чашкой. Визитка как визитка, но лаковый голубой квадратик чем-то меня беспокоил. С виду ничего особенного,  имя «Татьяна Синицкая» и строчкой ниже – «психолог, HR-консультант». Где-то я уже видела это разбавленный незабудковый цвет, название компании серебристыми вензелями…
И тут меня как током пронизало: Антон! Тот парень c хвостиком, который спас меня в магазине! Он же дал мне визитку, точно такую же! Я совсем про нее забыла, а ведь я ему денег должна, вот же дура!
Я метнулась к вешалке и судорожно начала перебирать висящие на ней вещи в поисках той самой куртки, в которую я была тогда одета. Ее нигде не было. На всякий случай я сбегала в комнаты сыновей – мало ли, вдруг там. Но нет. Тут я хлопнула себя рукой по лбу и бросилась в кладовку, где стояла сумка с вещами, которые больше нельзя было носить, предназначенными на выброс или требующими починки (которые, как правило, все равно заканчивали жизнь на помойке – мама так и не сделала из меня рачительную хозяйку). И точно – куртка была там. Я произнесла короткую благодарственную молитву всевышнему за свою лень, и вывернула карманы. Голубой квадратик мягко скользнул под ноги.
Он был точно такой же, явно из одной типографской партии, только имя на нем стояло другое – «Антон Федоров. Психолог, HR- консультант». И телефон.
После этой находки противоречия стали раздирать меня еще больше. Позвонить – не позвонить? Повод для звонка у меня один – отдать долг. Готова ли я прямо сейчас отдать за свое любопытство и продолжение этого, возможно, весьма перспективного, знакомства 3 тысячи с рублей с копейками? Ну, положим, готова. Снявши голову, по волосам не плачут, чего тут теперь экономить – все равно вырученных за шубу денег надолго не хватит. К Татьяне, которая подружка, судя по всему, «нашей новой жены», я не пойду. Еще не хватало: она мне будет советы давать и рассматривать, а потом в новой семье всё и расскажет. А вид у меня сейчас не тот, не товарный совсем, чтобы можно было себя в таких кругах предъявлять.
Идея обратиться к профессионалам за помощью, в принципе, мне нравилась. Сама я уже сильно отчаялась с этими поисками работы. После встречи с «прозорливым Петровичем» дела с собеседованиями пошли еще хуже: я входила в кабинет к кадровикам с потными руками и трясущимися поджилками. Мне навязчиво чудился иронический подтекст в любых словах, каверза во взглядах, на всякий случай я старалась держаться высокомерно и  уверенно, не показывать свою заинтересованность в получении работы. Стала репетировать предстоящие разговоры перед зеркалом, готовиться. Правда,  кажется, от этого стало еще хуже. Раньше мне просто отказывали, а сейчас стали странно посматривать на меня, некоторые из эйчаров норовили от меня побыстрее отделаться, не смотреть мне в глаза. Я окончательно запуталась, стала излишне дергаться перед каждым походом на собеседование, не спать ночь накануне. Вставала, естественно, с темными кругами под глазами, с комком в горле. Так дальше продолжаться не могло, время поджимало, продавать, кроме шубы, было нечего, кредит мне, безработной, никто не даст. В такой ситуации все средства хороши. И почему бы не обратиться к Антону – мужик он приятный,  молодой, состоятельный, я запомнила, как отправляясь меня провожать, свой пакет с покупками он положил в роскошный белый «Лексус», припаркованный у входа в магазина. Надо бы только все продумать и решиться на звонок.
Интересно, стал бы Саша ревновать меня сейчас, если бы узнал, что рядом со мной появился мужчина.  Жаль, что не залезешь в чужую голову, не подсмотришь в замочную скважину. Пусть и не любовник этот Антон мне. Но все-таки мужчина интересный, обративший на меня внимание, даже потративший на меня деньги по собственной инициативе. И явно заинтересованный в продолжении общения, раз дал мне свою визитку. Ведь когда-то Саша был очень ревнив….

* * *
Это был пикник, наше редкое летнее развлечение без детей. Мы отвезли сыновей к моей маме на дачу и ехали в город с ощущением школьников, сбежавших с уроков: вроде и радостно, и столько упоительного впереди, но все-таки немножко совестно. По дороге в Москву нас застал звонок друзей, супружеской пары Маши и Леши (мы их звали ШиШи, или Шишики, по одинаковым окончаниям их имен и по их вечной неразлучности – я даже и не припомню, видела ли я когда-нибудь Машу без Леши, а Лешу – без Маши).
- Что делаете, многодетные?
- Леш, я тебе сто раз объясняла: в этой стране многодетность начинается с 3-х детей, у нас их пока только двое!
- Оль, ну для меня все, что больше одного – уже много. Я бы даже сказал, что и одного бывает много, особенно такого, как наш мелкий.
- Можно подумать, ты сильно от него страдаешь: целыми днями на работе, Машка с ним и в сад, и на кружки-тренировки, и по магазинам. Чего звонишь-то, отец малодетный?
- Пригласить хочу вас, многодетные, на пикник. Мы уже тут, речка манит, солнышко светит, шашлык замаринован, а скоро и пожарен уже будет. Не место, а рай. Берите пацанов и приезжайте. А то мы, похоже, мяса купили на голодный желудок раза в два больше, чем надо.
- Ну, пацанов мы только что сдали бабушке на воспитание, а сами можем и приехать. Сейчас Сашку спрошу. Саш, рванем на речку с шашлыками? Он говорит, что на речку приехал бы и без шашлыков, а с таким набором не имеет сил отказаться. Объясняй дорогу.
В этот день все складывалось как по маслу. Оказывается, компания забралась отдыхать в место хоть и удаленное от цивилизации, но совсем недалеко от трассы, по которой мы ехали с маминой дачи в Москву. И само место, маленький уютный пляж в окружении старых, развесистых ив, было хоть и спрятано в стороне от случайных прохожих, но тоже нашлось легко и просто, без ненужных метаний и многократных созвонов с друзьями.
На пляже в маленькой бухте, от которой в воду шел коридор в окружении живописных камышовых зарослей, уже наслаждалось летним отдыхом две пары: Шишики и незнакомые нам Костя и Лиля. Костя, невысокий крепкий молодой мужчина, относился к ныне исчезающему типу харизматичных ярких мужиков, со взглядом лихого казачьего есаула и властными манерами.
Мне показалось, что Костя как-то сразу положил глаз на меня. Знаете, как это бывает: актер на сцене выбирает того самого, единственного, зрителя в первом ряду, для которого и играет потом весь спектакль. И из этого выбора ничего не следует: спектакль окончится и все разойдутся по домам, и актер, и зритель, благополучно забыв друг про друга. А на следующем спектакле будет найден новый единственный, с кем установится почти видимая энергетическая связь, которая продержит актера весь спектакль, как спасательный круг, на плаву и на нерве, от которого подзарядится постепенно и весь зал. Вот так иногда и в компании бывает: появляется такой яркий солист, и все представление, все шутки, мелкие подвиги типа внезапного сальто назад или прыжка с обрыва, сольной песни под гитару или чтения стихов собственного сочинения – все для него, зрителя в третьем ряду слева.
Вряд ли какой-либо женщине неприятно мужское внимание. Я не исключение. Но никогда, ни разу за нашу супружескую жизнь, я не изменяла мужу. Не то что в постель ни с кем не ложилась, но и на свидания не ходила, в игривую переписку в соцсетях под ником «Розовая фея ночи», или, там, «Бесшабашная девчонка» не вступала. Не целовалась, не принимала двусмысленных подарков. Короче, как говорила бабушка моей детской подруги, «чиста как капля крови». Но вот на праздниках и застольях, в компании, пококетничать могла, не заходя далеко и не перебарщивая.
Этот раз не стал исключением. Я тонко улыбалась, скрещивала ноги, обтянутые джинсами-стрейч, . (Я тонко улыбалась, скрещивала ноги, обтянутые джинсами-стрейч, раскалдывала их в самых соблазнительных положениях, смеялась, встряхивая длинными волосами, добавляя эротической хрипотцы в голос, и сопровождая это значительными взглядами на предмет обольщения)  Не то, чтобы это была прямо специально разработанная программа – скорее, это врожденное,  зашитое на подкорку каждой женщине и активизируемое пристальным вниманием особи мужского пола, особенно привлекательной особи. А Костик был очень привлекателен, ни убавить – ни прибавить.
Я поздно заметила, что вся эта невинная игра в «дельфина и русалку» на берегу подмосковного пруда не прошла мимо внимания моего мужа. Саша угрюмел на глазах и планомерно надирался спиртным. Момент, когда он уже проглотил такое количество алкоголя, когда это не могло пройти бесследно для окружающих, пропустила и я, и остальные участники нашего пикника. Продолжение нетрудно было предсказать. Обычно же как? Ситуация развивается по двум возможным сценариям. Первый -  упал-уснул-утром голова бо-бо. Второй - «в прошлой жизни я был свирепым вепрем». Первый, на мой взгляд, куда предпочтительнее, правда, он скучный, приключений не обещает и требует от женщины некоторой физической силы, чтобы транспортировать бездыханное тело.
Саша в тот день оказался типа вепрь. Сначала он просто сверкал глазами. Вокруг уже стемнело, пространство вокруг освещалось только костром, который мы все активно поддерживали и для света, и для тепла, и как защиту от кровососущих насекомых. Я перехватила пару Сашиных взглядов, но растолковать их правильно не смогла. Потом ситуация вошла в фазу обострения: в момент, когда Костя пел довольно красивым, хоть и не очень сильным, низким голосом что-то такое «Ты у меня одна, словно в ночи луна, словно в году весна,  словно в степи сосна», Саша подскочил, схватил из костра наполовину обугленное тлеющее полено и ринулся на Костю.
Дальше все было как в кино: визг женщин, попытки нетрезвой компании обуздать Сашу, не попав при этом под град искр, сыпавшихся с полена, при этом удержать Костю, который, схватив гитару за гриф, размахивал ею как булавой. Одна я не участвовала в общей суматохе. По чести сказать, я сильно растерялась: держать Сашу? Но ведь он злился на меня и, боюсь, удара поленом, даже случайного, я могу не вынести. Кинуться на Костю? Но он-то ни в чем не виноват, за что мне на него нападать. Сердце колотилось, руки-ноги у меня сковало страхом и волнением. Слава богу, ситуация разрешилась сама собой: Саша, бегавший за Костей вокруг костра, споткнулся, упал, и в этот момент его скрутили и погрузили в наш автомобиль. Там он, немного покричав что-то не очень членораздельное на тему «о, женщина, коварство тебе имя!» и «я все равно до тебя доберусь, слышишь, Кобзон недоделанный?», уснул.
Веселье на этом выдохлось. Народ разбрелся по палаткам. У нас палатки не было – мы не собирались ночевать, планировали лишь посидеть  с друзьями несколько часов, кто же знал, что так получится… У меня были права, но ездила я редко, днем и по городу, и с мужем рядом. А сейчас, в ночном полулесу-полуполе, хотя я и выпила совсем чуть-чуть, садиться за руль я не рискнула. Ничего не оставалось, как дождаться, пока Саша угомонится и захрапит, и пробираться на переднее сиденье поспать самой.
Саша проснулся часа в 4 утра, завозился, разбудил меня. Мы решили уезжать прямо сейчас, пока не проснулись остальные. Ни у меня, ни у него не было настроения отдыхать дальше. Помимо испорченного настроения, меня мучило чувство стыда, неловкости за Сашину дикую выходку, было невозможно себе представить, как утром я посмотрю в глаза друзьям, как буду сносить их слегка брезгливую жалость. Поэтому, когда Саша буркнул «поехали домой», я горячо его поддержала: все еще спали, и у нас был шанс исчезнуть по-английски, не прощаясь, не обсуждая вчерашнее происшествие. Тем более, судя по Саше и его выражению лица, поведению, извиняться он и не думал, ни передо мной, ни перед остальными, был хмур и на меня не смотрел (Тем более, судя по Саше и по его выражению лица, извиняться он и не думал, ни передо мной, ни перед остальными, был хмур, искрил своим раздражением в разные стороны)
Шишики звонили мне пару раз, первый – в день нашего поспешного бегства с пикника, второй – через пару дней после происшествия. Я малодушно не взяла трубку: было ужасно стыдно, совсем не хотелось пережевывать эту ситуацию еще раз. Понимала, конечно, что придется когда-то общаться, извиняться, объясняться и все такое, но очень уж хотелось оттянуть этот момент подальше.
Обсудить ситуацию нам удалось только через несколько дней. Я не рвалась поговорить – для меня вся история была серьезным шоком. Я выросла в семье, где алкоголем не злоупотребляли. Да и Саша до сего момента не напивался на моих глазах. Я была в растерянности: с одной стороны, чувствовала свою вину в происшествии, с другой – это была какая-то дикая выходка, к которой я не понимала, как правильно относиться. Так что Сашино угрюмое молчание все эти несколько дней сильно облегчало мне ситуацию – заговори он тогда со мной, я и не знала бы, как себя вести, хотелось одновременно обвинять и извиняться.
Прорвало плотину только дня через три, вечером. К этому моменту обстановка в доме сильно накалилась. Обычно, когда дети были с нами, такого рода конфликты рассасывались довольно быстро. Совместные хлопоты, вечерние прогулки, да и общий позитив, который давали нам с Сашей сыновья и общение с ними, очень этому способствовали. А тут дети все еще были с моей мамой, и ничто нам не мешало дуться друг на друга и длить ссору. Но это же не могло продолжаться бесконечно. И день «великого выяснения отношений» все-таки настал.
Инициировал развязку ситуации Саша. Он ужинал на кухне, я крутилась у раковины. Воздух между нами прямо, кажется, накалился, хотя мы оба молчали, лишь изредка обмениваясь репликами по необходимости. Когда он доел, я собрала тарелки с кружками в стопочку и решила положить всю грязную посуду разом в раковину. Рука у меня дрогнула, скользнула по жирном боку тарелки и вся куча полетела на пол. Саша инстинктивно рванулся перехватить падающую посуду, я тоже и мы столкнулись над ней, тут же отпрянув друг от друга.
Я внезапно заплакала. Видимо, сильное и долгое напряжение сказалось. Сначала полились слезы, а потом и вообще на меня накатило: я сползла на пол, прямо в кучу битой посуды, вперемешку с остатками еды, поджала колени, уткнулась в них и начала горько рыдать.
Я отчетливо увидела, как у Саши дрогнул подбородок. Была небольшая пауза, секунду, может две, а потом он кинулся ко мне, обнял меня и прижал к себе. Это невероятное, радостное облегчение, до эйфории, до почти оргазма, я буду вспоминать, наверное, всю оставшуюся жизнь, и всю эту жизнь буду благодарна Саше за это чувство – такое сильное, такое яркое и такое приятное, по-настоящему бесценное.
Потом, конечно, мы переместились сначала опять за стол, а потом, постепенно, – в постель. Как сильно любится после долгой ссоры! Я снова плакала, что-то бормотала, Сашку всего трясло, он целовал меня, что называется, «не разбирая дороги» - лицо, шею, руки, спину, куда только доставал его жадный рот. Целовал и приговаривал: «Как же я тебя люблю, дурочка, изменщица проклятая, кокетка недоделанная!». Мы смеялись, мне не хватало дыхания, дух захватывало как на американских горках, в ушах звенело, я почти ничего не видела от слез и волнения, положившись на Сашу, его руки и тело, которые, мягко обхватив меня всю, тихонько вели, тащили, несли, катились вместе со мною к яркому финалу. Тогда мне казалось, что так будет вечно. И мы будем вечными, и наша любовь. И круг из наших рук, между которыми уютно устроились Матвей и Степан, спрятались надежно за мамой и папой, не разорвать никогда, нет в мире такой силы. Кого-то, может, и напрягает такая предсказуемость и уверенность в завтрашнем дне, а мне тогда казалось, что нет во всем мире женщины счастливее меня, нет женщины любимей, нет мужчины надежнее, нет жизни прекраснее сегодняшней и лучезарнее дня завтрашнего.
В общем, с тех пор не так много времени прошло. Но жизнь  умеет разъяснить все непонятливым. И про любовь, и про верность, и про «никогда» и про «навсегда».
* * *
- Алло, Антон?
- Да, я слушаю
- Антон, это Ольга. Оля, ну, помните, я забыла деньги в супермаркете, вы за меня заплатили. Вернее, деньги я забыла дома, а в супермаркете я это обнаружила, и вы…
- Да, Оля! Я вас помню. Рад, что вы позвонили.
- Антон, вы извините, что вот так вот пропала надолго. Это не потому, что я про вас забыла, и про свой долг. Просто ваша визитка осталась в моей куртке, куртку я сунула в сумку, в кладовку и потом…
- Оля, вы не оправдывайтесь. Не волнуйтесь, потраченная сумма не подорвала моей финансовой стабильности, и я вас ни в чем не виню.  Рад вашему звонку!
- Антон, я бы хотела вам вернуть долг. Давайте встретимся, когда вам будет удобно, я бы с вами рассчиталась.
- Оля, мне неудобно вам отказывать, но сегодня я улетаю на конференцию в Хельсинки, на несколько дней.  Вы вот прямо сейчас застали меня в аэропорту. Жду объявления своего рейса. Вернусь в Москву и позвоню вам, номер ваш у меня определился. Вот тогда и встретимся, буду рад.
Так. Кажется,  меня щелкнули по носу. Боже, какой ужас, как унизительно! До чего дошла – сама мужику звоню, сама навязываюсь. А чего ты, Оля, хотела? Ты себя с утра в зеркало видела? Он к этой запущенной тетке разбежаться должен, стартануть из аэропорта – быстрее аэроэкспресса? С другой стороны, моего-то телефона у него нет, так что предполагалось, что если кто кому и будет звонить, то я ему, обратное невозможно. Все равно ситуация какая-то «фу», неприятная… Ну, да посмотрим, что будет через эти несколько дней.
Меж тем, надвигался Новый год. Надо было что-то решать относительно просьбы Саши отпустить к нему детей на праздники, которые молодая семья собиралась провести на Домбае. Не Альпы, конечно, но тоже неплохо. И пацанам проветриться не помешает, да и у меня будет время отоспаться, себя в порядок привести. Тянет за душу, конечно. Но, по здравому размышлению, отпустить надо.
Незадолго до этого мы все-таки встретились с Сашей обсудить материальную сторону нашего расставания. Встреча была назначена в кафе, где мы никогда не были, – не знаю, кто проявил такт, Саша или его новая Лена, но я это заметила и оценила. Было бы невыносимо встречаться там, где когда-то мы бывали еще семьей. Расположено это заведение было неподалеку от нашей станции метро, во дворе нового, построенного полукольцом, дома. Удобные достаточно приватные кабинеты за занавесками, немноголюдно, по деньгам вполне терпимо. Правда, наличествовало какое-то странное меню, в котором лобио соседствовало со спагетти карбонара, а плов – с блинами, в десертах мирно уживались тирамису, чакчак и пирожные безе, но, в общем, наверное, это и есть та самая «домашняя кухня» - дома-то мы и сами не очень заморачиваемся, совмещая несовместимое. Таким же невнятным был и интерьер: бамбуковые занавески, на стенах – африканские деревянные и изысканные венецианские карнавальные маски, грузинские чеканки. Окрошка, короче, и пролетарский интернационализм.
Я очень волновалась перед встречей. Во мне вдруг стали ссориться два противоположно настроенных «я». Одно подзуживало: «Так, надеваем лучшее!  Утягивающее боди не забудь, оно тебе очень идет. Красимся тщательно и не за 5 минут до выхода. Пусть поймет, кого он потерял!». Второе с ленцой парировало: «Вот это вот всё зачем? Ты думаешь, он не считает с первого же взгляда твои наивные старания? Не примет это за жалкую попытку его вернуть? Не позорься. Надевай джинсы и удобные ботинки, свитер не забудь, на улице промозглая погода. Покажи ему, что он для тебя уже не мужик, а просто деловой партнер, с которым ты пришла обсудить ряд вопросов». В результате этой внезапной шизофрении с раздвоением личности я выбрала промежуточный вариант: джинсы, свитер, любимые сережки с сапфирами, макияж довольно заметный, но и не чрезмерный, не вечерний. Слава богу, руки успела накануне в порядок привести. На педикюр, правда, денег не хватило, но на улице зима, и мы в кафе – разуваться не придется.
Когда я вошла в кафе, Саша уже ждал меня. Было видно невооруженным взглядом, что он сильно волнуется, мы столько пробыли вместе, что умение определять его настроение с первого взгляда не успело еще из меня выветриться.
- Привет, садись. Я пока заказал нам по бокалу вина, если ты не возражаешь. С едой решил подождать тебя, мало ли что ты теперь предпочитаешь в это время суток, - неловко сострив, Саша привстал мне навстречу. Было видно, что он колеблется, не знает, как себя вести – то ли поцеловать меня при встрече, то ли руку пожать, то ли обойтись приветственным взмахом. Легкая испарина выступила у него на лбу, как всегда, когда он волнуется. Почувствовав, что пауза затягивается, он выбрал промежуточный вариант приветствия: схватил меня за руку чуть повыше локтя и немного потряс. У меня же почему-то от всего этого как будто разжалась какая-то туго скрученная внутренняя пружина. Ему, видно, тоже нелегко. Еще вопрос, кто из нас сильнее волнуется.
Я села напротив него, мы заказали какую-то еду, по-моему, несколько больше, чем в состоянии были съесть. Оба, не сговариваясь, оттягивали момент начала разговора, копаясь в меню, расспрашивая официанта о специях, происхождении мяса и тому подобных вещах, которые отлично позволяют потянуть время, чтобы собраться с духом.  Наконец, заказ был сделан, официант ушел, и пора было приступать к разговору.
Пока я подбирала слова для начала, притворно медленно копаясь в сумке в поиске зеркальца, Саша не выдержал и начал первым.
- Оль, давно нам надо было встретиться и поговорить, я рад, что ты пришла и мы, наконец-то, все обсудим.
Так, вот сейчас нужно оторваться от сумочки и поднять на него глаза. В сами глаза, наверное, смотреть не нужно – не факт, что ты, Оля, выдержишь. Поэтому смотрим в переносицу, как мне Люська когда-то советовала, не отвлекаемся,. Побольше молчим, пусть он говорит. Пока будет говорить – собираемся с духом, мыслями и силами, короче, скребем по сусекам, берем себя в руки. Господи, откуда в моей голове сусеки эти? Откуда они вообще взялись? А, да. Точно. Это же из сказки про Колобка, которую так любит Степашка! Там бабка с дедом по сусекам скребли, муку на Колобка собирали. Не, не вдвоем скребли – только бабка. Дед не скреб. В принципе, как обычно. Телевизор, наверное, смотрел, футбол там или новости. Все как в жизни. Оля, ты сбесилась? Какой футбол, какой телевизор?!  Давай уже, выдыхай и сосредоточивайся. Помни, что мы сегодня не скандалим, не плачем, не выясняем отношений. Помни, что мы тут по делу, и что это не свидание, а переговоры. Все, короче, вперед и с песней!
- Оль, если можно, мы сейчас не будем говорить о причинах нашего расставания, даже если вдруг тебя это интересует. По крайней мере, не сейчас. Я тебя позвал, чтобы обсудить материальную сторону вопроса. Ты мать моих детей, сыновей я люблю и не собираюсь их бросать, или, там, отказываться от них после развода.
- Уу, а у нас уже развод? Пока, вроде как, ты просто ушел из дому к какой-то любовнице.
- Оль, не начинай, я  тебя прошу! Очень прошу! Мне тяжело дается и эта встреча, и этот разговор. Но я понимаю, что его провести нужно. Что я должен и все такое. Давай просто поговорим на важную и практическую тему. Потому что если мы сейчас начнем сползать в эмоции, то плохо будет обоим, и по делу нам поговорить не удастся.
- Ладно, Саш, прости. Я поняла. Ты не ушел к любовнице, это действительно развод и формальности, наверное, только вопрос времени. Давай, говори, зачем пришел, что сказать хотел.
- Оль, я хочу четко проговорить и свою помощь тебе с мальчишками, и обсудить как мы дальше с ними живем и общаемся.
- Я слушаю.
- Мы с Леной все посчитали, - тут в воздухе отчетливо запахло грозой, я поневоле угрожающе закашлялась, Саша стремительно поправился: - Я посчитал, ага. Тысяч 50 в месяц я вполне могу давать тебе на ребят. Разумеется, квартира остается тебе. Если ты не возражаешь, то машина остается мне. Тем более, что кредит по ней еще до конца не выплачен. Дачу я предлагаю продать и деньги поделить. Три четверти тебе с пацанами, одну четверть мне. Она у нас в хорошем месте, ухоженный участок, неплохой дом – вполне потянет на неплохую сумму. Правда, рынок недвижимости, говорят, сейчас «мертвый», но начать-то продажу можно, вдруг повезет. От тебя я прошу только одного: не препятствовать моему общению с сыновьями. Я с удовольствием буду брать их на выходные, или там с собой в отпуск. Тем более, что и Лена не возражает.
Так, по-моему, мой бывший муж - идиот. Хрена он мне этой Леной в нос все время тычет-то? Они с Леной посчитали, Лена не возражает – офигеть просто расклад!
- Так, Саш, давай договоримся, - я набрала побольше воздуха в грудь. –Очень я тебя прошу: давай мы Лену твою исключим из наших бесед. Ну, если ты вообще планируешь со мной о чем-то договориться, а не разругаться прямо здесь и прямо сейчас. Я, конечно, стараюсь изображать из себя «железную леди» и все такое, но давай все-таки ты будешь понимать границы этого моего терпения. Возможно, когда-нибудь потом, позже, я буду в состоянии принимать спокойно вот это твое «ленканье» через слово. Но не сегодня.
Саша опустил голову и сильно покраснел.
- Извини. Я не прав. Просто очень волнуюсь. Мне трудно подбирать слова. И обидеть тебя не хочу, и вопросов у нас с тобой много, которые надо обсудить и решить, вот меня и несет.
- Саш, извини, давай на сегодня уже всё, остановились с разговорами по душам? Честно говоря, мне все это тяжело и неприятно. Детей я с тобой на Новый год  отпущу. Условие одно: ты заранее со мной согласуешь то объяснение, которое дети получат по поводу нашей, вдруг распавшейся надвое, семьи, а также и по поводу того, кто эта тетя Лена. Я боюсь сделать мальчишкам больно. Не знаю, видишь ли ты сейчас, общаясь с ними, что они страдают, каждый по-своему. И мне очень сложно удерживать сейчас эту ситуацию в более или менее стабильном положении. Каждое твое или мое неловкое слово по поводу происходящего, по поводу нашей семьи, по поводу новых людей вокруг нас могут нанести им серьезный вред. Поэтому давай заранее обсуждать и думать, как сделать это максимально безопасно.
Я отчетливо увидела, как дернулся Саша на словах «по поводу новых людей вокруг нас». Я вовсе ни на что не хотела намекать или интриговать его этой формулировкой, вызывая ревность. Вообще, я, конечно, имела в виду его Лену. Но получилось многозначительно. Муж мой (я все-таки решила про себя его так называть, до официального развода), явно напрягся: спина выпрямилась, губы поджались, набычился и смотрит на меня недобро. Нет, милый, объясняться не буду, успокаивать тебя и что-либо комментировать. Думай что хочешь, твое дело.
Дальше мы довольно сухо обсудили детали: 27 декабря, до обеда, Саша забирает мальчишек. Вернутся они сразу после Рождества, числа 8 или 9 января, как пойдет. Я обещала как можно быстрее прислать сканы документов мальчишек Саше, чтобы он мог взять билеты. После того, как обязательная часть встречи окончилась, за нашим столом установилась неловкая пауза – я поспешила ее прервать прощанием и «спасибо за вкусный ужин!». Судя по Сашиному лицу, он был мне очень благодарен.
* * *
Иногда даже визит в кафе переносится организмом как разгрузка вагона с углем. Вот именно так я чувствовала себя после встречи с Сашей. Как ни бодрилась я и не храбрилась, и вся эта история с разводом, и все последующие события проехали по мне громоздким асфальтовым катком. Тысячи, миллионы пар во всем мире расстаются – и это простое соображение совершенно не спасает лично тебя, когда это происходит в твоей жизни.
Дом встретил меня теплом и уютом. Если сначала, сразу после Сашиного ухода, мне тяжело было возвращаться домой, я старалась убежать оттуда, если дела или дети не требовали моего присутствия, то последнее время я полюбила нашу квартиру с новой силой. Моя норка, мое убежище, место, где я могу расслабиться и отдохнуть от сражения с внешним миром.
Я включила телевизор на кухне, стянула с себя верхнюю одежду и обувь и, не переодеваясь в домашнее, решила попить чаю. Как говорит Люся, «в любой непонятной ситуации садись пить чай, решение придет само». Включив телевизор в режим «бормотание фоном», я вскипятила чайник, положила в кружку алюминиевое «яичко» с заваркой (моя любимая смесь: черный чай, цитрусовая цедра и чуть-чуть смеси гвоздики и корицы, отличный зимний коктейль!) и с удовольствием свернулась клубком на кухонном диване. Решение лучше искать в максимально комфортной обстановке.
Мою почти уже медитацию вдруг нарушил телефонный звонок. Звонил домашний, стационарный телефон, - значит, это мама. Сколько я не объясняла ей, что с ее тарифом куда выгоднее звонить по мобильному, привычек ее это не меняло, и она упорно звонила только и исключительно на домашний.
- Да, мам….
- А откуда ты знаешь, что это я? – голос мамин в трубке был веселым и немножечко нервным. Что-то случилось, поняла я. Господи, что же это такое, со всех сторон!!
- Мама, я тебе миллион раз говорила: на этот телефон звонишь только ты, операторы телефонного опроса и из ЖЭКа. Судя по времени, вторые и третьи отпадают. Значит, кто нам звонит? Нам звонит мама!
- Ну, да. Но мне по межгороду привычнее так, по настоящему телефону. Ты извини меня, детка, не обижайся.
- «По настоящему телефону»… Мам, ну хватит тебе! На что я должна обижаться-то?  Я исключительно за тебя и за твой карман переживаю. А так – звони на любой телефон, как тебе удобнее. Хоть на переговорный пункт меня вызывай, правда, не знаю, остались ли такие в городе.
- Ну, расскажи, как вы там? Как ты, как Саша, как дети?
Блин блинский. Когда я таки созрею и расскажу маме про развод, про потерю работы, про то, как нынче выглядит моя жизнь. Стыдно же, как маленькая с дневником, в котором двойка или замечание. Прячу, скрываю, вру – лишь бы не говорить про неприятное. Надо срочно это сделать. Выбрать время, поехать к маме, сесть с ней на кухне и поговорить. Она меня поймет и пожалеет, я уверена. По телефону я про это не могу. Никогда не могла по телефону говорить про серьезные вещи.
- Мамуль, скажу про всех чохом: все хорошо! Работаем и учимся. Шлем приветы – большие как ракеты. Помнишь Матвеевы стихи? Вот, они прижились у нас. Так что лови кучу ракет от нас! Ты как?
- Олюнь, а ты когда приедешь? Я чего-то прямо так по тебе соскучилась. Повидаться бы нам с тобой, поговорить…
- Мааам….  Ну, ты же знаешь, дел за гланды, едва успевай поворачиваться. Давай до новогодних каникул, а? Чего у тебя там такое, что отлагательства не терпит?
- Олюнь, я, кажется, замуж выхожу.
Говорила я Саше, не клади на кухне плиточный пол. Во-первых, мы не в тропиках, жарко у нас всего пару месяцев в году. Во-вторых, когда роняешь на такой пол кружку или тарелку – шансов нет, разобьется, только осколки в разные стороны полетят.
- Мама, прости, что ты сейчас сказала? Куда ты выходишь? Мне кажется, я чего-то не то услышала.
- То, Олюнь, то. Мать твоя с ума сошла и замуж собралась, - мама всегда очень красиво, колокольчиком, смеялась. От возраста колокольчик не менялся, появилась только небольшая хрипотца. Сейчас колокольчик звенел чуть-чуть смущенно.
- Мама, ты так не шути! Я сейчас к шуткам плохо пригодна, чувство юмора у меня ослабло. Может, авитаминоз, может, в нашем климате ему солнца не хватает. Куда и в какой-такой замуж ты собралась?
- Вот, Олюнь, я потому и зову тебя приехать, поговорить. Не телефонный это разговор. Нам много что с тобой обсудить нужно. Да и с женихом (на этом слове голос ее немножко дрогнул) познакомиться надо бы.
- Мам, ты вообще слышишь, что ты говоришь? Какой замуж, мама? Ты еще скажи – платье невесты, фата, букетик флердоранжа и пупс на машине. Да, я смотрю, нам и вправду надо бы встретиться, и поскорее. Хочу посмотреть, кто там задурил тебе голову, что за брачный аферист. Жить вы, конечно, с новобрачным планируете у тебя? То бишь, у нас?
- Ну, да. Ты понимаешь, Олюнь, у него там пока ремонт…
- И он тебя моложе?
- Ну, да, но…
- Ооо, и почему я не удивлена?! Мама, опомнись пока не поздно. Приеду – разгоню этого аферюгу к чертям собачьим, а тебе перед соседями стыдно будет. С тобой будет отдельный разговор. Дееспособности тебя, что ли, лишать на старости лет? Ты чего удумала, позор какой, а?! Какой-то прямо вечерний Малахов, передача «Пусть поговорят», или как там ее. Я-то разговаривать долго не буду! Пинками этого афериста с лестницы спущу!
- Оль, ты чего? Ты с ума сошла. Почему позор? Я взрослая, самостоятельная женщина, ни в чем от тебя не завишу и просто делюсь с тобой своей жизнью, своими планами. А ты меня отчитываешь, как обгадившегося котенка.
- Мам, я смотрю, с твоей душевной болезнью все серьезно. Базис про самостоятельность уже подготовлен. Крепко тебе женишок голову задурил. Денег еще в банке в кредит не просил взять, нет? Короче, я поняла. От визита не отвертишься. Готовь скалку и пироги. Скалкой я жениха твоего, невесть откуда взявшегося, турну, афериста, а пирогами мы потом с тобой это отметим.
- Нет, Оля. Вот так вот приезжать не нужно. Давай ты сначала в себя придешь, успокоительного чего выпьешь. Я тебя просто не узнаю. В таком состоянии нам встречаться, а уж тем более знакомиться с Петром Ивановичем не стоит. Успокоишься – позвони. А пока до свидания. Жаль, что так разговор сложился.
И в трубке раздались короткие гудки.
Петр Иванович, значит. Папка у меня снова будет, ишь ты. Офигеть. Дочь в развод – мать в свадьбу. Где это видано-то… Зря я, конечно, так поехала на нее жёстко. Надо было бы сначала разобраться, посмотреть, что там к чему. Но, во-первых, сил моих держать лицо и нервы уже не осталось никаких. Во-вторых, мать и вправду с ума сошла, за 60 перевалило, а она замуж собралась?!
Обиделась она, видимо. Раз трубку-то кинула. Пусть пообижается, подумает, кто ей дороже: свежевылупившийся ниоткуда Петр Иванович или дочь и внуки. Паузу выдержу, а после нового года съезжу. Может, там и само все устроится. Ну, а если нет, я к тому времени сил поднаберусь и разберусь, что за замужество такое мать моя на старости лет затеяла.
* * *
 26 декабря прямо с утра раздался телефонный звонок . И опять на стационарный телефон, что, как гласил вчерашний опыт, ничего хорошего не сулило.
- Ольга? Это сосед вашей тети, Ирины Николаевны, с Больших Теребун. Меня Сергеем зовут. Ольга, я сказать хотел…. Тетка ваша приболела. От больницы наотрез отказывается, как мы не уговариваем. Уж и «скорую» втайне от нее вызывали. Давление у нее очень высокое, врачи со «скорой» сказали, что госпитализация нужна. А она отказ подписала и помирать легла. Так и сказала мне вчера вечером: «Звони, Сережа, племяннице моей, Ольге. Пусть приедет, попрощаемся, помираю я!». А она весь совсем не старая еще, осенью картоху копала шустрей Вальки моей!
Ириной Николаевной звали старшую сестру отца. У них была большая разница в возрасте, и тётя Ира довольно давно была уже на пенсии, хотя и выглядела всегда бодро и моложаво.
Когда-то давно она жила в том же подмосковном городке, что и мы, в отдельной, довольно неплохой, квартире. Была она вдовой: муж ее, мой дядя, погиб в автоаварии. Выйдя на пенсию, тетя Ира вдруг воспылала любовью к земле, садам-огородам, хотя до этого никто за ней таких наклонностей не замечал. Быстро продала квартиру за вполне приличные деньги и купила себе небольшой, но очень крепкий дом с садом в Тверской области, да еще и на приварок к пенсии осталось. Деньгами распорядилась на удивление для этого поколения разумно и современно: положила их в банк, выбрав не по принципу «где проценты больше», а где надежнее, в результате все экономические катаклизмы и кризисы в стране переживала относительно безболезненно (Деньгами распорядилась на удивление для этого поколения разумно и современно: положила их в банк, выбрав его не по принципу «где проценты больше», а «где надежнее». И теперь, в результате своего правильного выбора, все экономические кризисы и катаклизмы в стране, лихорадочные «бивалютные корзины» и «волатильность рубля», она переживала относительно безболезненно). Получаемой суммы вполне хватало на сносную жизнь  почти помещицы, и, судя по регулярным денежным подаркам в мой и мамин день рождения, еще и оставалось немного.
На здоровье тетка никогда не жаловалась – я и не припомню, чтобы она когда-либо болела, не считая обычных зимних простуд или ОРВИ. Так что звонок Сергея из Больших Теребун изрядно меня напугал. Я заметалась. Уехать прямо сейчас и сразу я не могла – во-первых, не с кем было оставить пацанов. Во-вторых, завтра их должен был забрать Саша на каникулы, и, учитывая сложность момента, передачу детей с рук на руки я хотела осуществить лично, иначе бы я потом места себе не находила. Значит, ехать нужно 30го после обеда. Учитывая приближение Нового года – задача еще та.
Общественным транспортом к тетке добираться было очень непросто. Сначала надо было доехать электричкой или проходящим поездом до Твери, на что уходило, в зависимости от поезда, от полутора до пяти часов. Оттуда – автобусом до Осташкова. А уж оттуда еще одним автобусом, который ходил всего лишь два раза в день, утром и вечером, до тёткиных Теребун. В худшие дни дорога могла занять и сутки, если вдруг опоздаешь на автобус в Осташкове. Можно, конечно, договориться с таксистами, но после дождя или после сильных снегопадов ехать туда никто не соглашался: дорога после первых семи километров из приличной асфальтовой превращалась в обычную проселочную, асфальт все обещали положить, но обещали так давно и неконкретно, что все разговоры тетки с соседкой о новой дороге я со смехом называла «легендами и мифами древней Теребунии». Так что в непогожие дни приходилось оставаться ночевать в Осташкове и трогаться дальше в путь уже с утра, первым рейсовым автобусом.
В свое время мама очень ругалась на тётю Иру за выбор нового места жительства:
- (- Ира, ты подальше не могла забраться? Это ж настоящая «*опа мира»! Ни нам к тебе выбраться, ни тебе к нам. Целое путешествие надо затевать, чтобы повидаться. Купила бы что поближе, здесь, в Московской области, и растила бы себе на здоровье крыжовник с клубникою в придачу!)Купила бы что поближе, здесь, в Московской области, и растила бы свой крыжовник с клубникою в придачу!
- Ты не понимаешь, - расправляя юбку, говорила тётя Ира, усаживаясь поудобнее. Ей явно нравилось излагать свои доводы вновь и вновь, с каждым повтором укрепляясь в мысли, что она все правильно сделала. – Купи я такой дом с участком здесь – все вырученное за квартиру бы ушло, да еще и кредит, скорее всего, пришлось бы брать, дорого очень. А мне с чего кредит платить, с пенсии? А теперь я в сплошном прибытке: тишина, красота, природа,  люди хорошие, жизнь не в пример здешней – куда дешевле и спокойнее. А дорога – что ж, дорога, мне куда ездить-то? За пенсией? Так раз в месяц я за ней в Осташков съезжу, прогуляюсь. Или почтальон мне сам ее на дом принесет. К врачам? Припрет – поеду сама или «скорую» вызову, а так здоровее буду, по каждому прыщу в поликлинику таскаться соблазна не появится. На крайний случай – через дом фельдшерица живет, вот только в прошлом году на пенсию вышла, тоже на земле осела. Если там давление померить или укол какой. Но я у себя в Теребунах с каждым глотком воздуха здоровею, и мысли мои успокаиваются. Спать стала лучше, а то здесь просыпалась по 2-3 раза каждую ночь. На нормальных продуктах желудок наладился, голова стала реже болеть. Я как на курорт переселилась, так мне тут хорошо.
Вот тебе и прыщ… Помирать она собралась, вот те на. Может, маме позвонить? Да нет, наверное, погожу, сама сначала съезжу.
Путешествия перед Новым годом - та еще забава. И погода, как назло,  стоит ужасная, то на мороз кинет, то на оттепель. Может, и ничего там страшного, заблажила просто наша Ирина Николаевна, напугалась сама и нас пугает, а я мать с места сорву, суетиться заставлю – ей-то дорога еще тяжелее будет. Ну и разговаривать, честно говоря, сейчас с матерью мне совсем не улыбалось.
Я позвонила Саше, объяснила ситуацию. Он пообещал, что постарается забрать детей прямо завтра с утра. Предложил подъехать сегодня, но вещи у мальчишек были еще не собраны, да и сам Саша в момент моего звонка возвращался из командировки, мой звонок застал его на въезде в Московскую область. Значит, утром пацанов отдаю - и на Ленинградский вокзал. Новый год мне светит, с большой вероятностью, встречать в Теребунах – кто знает что там с  теткой, и сколько времени вся эта канитель займет.
Не могу сказать, что меня сильно огорчила такая перспектива, несмотря на всю предстоящую суету. Последние дни от приближения новогоднего праздника мне становилось все грустнее. Это лет в 20-25, если ты общительный человек, у тебя целый выбор компаний – где отпраздновать, с кем и чем. Чем ты старше, тем больше Новый год становится исключительно семейным праздником. Одни встречают его у стола под елкой, за которым только свои: дети, родители и старшее поколение, если дожили. Ну, иногда можно, после часа-двух, сходить ненадолго к друзьям,  если они живут неподалеку. Другие уезжают из Москвы в загородные дома или в далекие страны – подальше от суетящейся столицы, от предновогодних пробок и необходимости строгать обязательный оливье. Так или иначе, такие «внезапные одиночки» как я, в эти сценарии вписываются плохо.
Денег, чтобы уехать в далекие страны, у меня не было. Загородный дом наш был летним, без отопления, да и страшно там в одиночку. Напрашиваться к кому-то из друзей мне не хотелось, хотя мне не отказали бы и наверняка пригласили. Но тогдае придется отвечать на вопросы про развод и «как это перенесли ваши мальчики», ловить на себе сочувственные взгляды, да и вообще – ощущать себя бедной родственницей, которую пожалели и приняли в дом… Нет уж, увольте. Лучше уж одной под елкой перед телевизором с бокалом самостоятельно открытого шампанского.
Так что, как ни грех такое говорить, история с внезапно заболевшей теткой в забытых богом Теребунах и необходимость куда-то ехать и суетиться в предновогодние дни были мне более чем на руку.
Я металась по дому, одновременно собирая мальчишек и свою сумку. Как всегда во время спешки, дело не спорилось: я упала и ушибла колено, наступив на брошенную кем-то из сыновей часть конструктора, крем для рук я, кажется, уложила в сумку одним из первых, но проверка показала, что его нет нигде – ни в сумке, ни на положенном ему месте, на полке в ванной, я никак не могла решить что мне обуть, так как на привычных мне каблуках, да с тяжелой сумкой в руках, путешествие превратится в каторгу.
В этот момент зазвонил мой телефон:
- Здравствуйте, это Ольга? Это Антон.
Кажется, очередной раз достают из банка – замучили с рекламой этих новых кредитных программ, запасы моей вежливости уже на исходе. Интересно, они вообще какие-то пометки у себя в клиентской базе делают, или мои просьбы оставить меня в покое тупо игнорируются?
- Ну, и что вы хотели, Антон? Если вы сейчас мне опять начнете рассказывать про новое супер-пупер выгодное предложение «новогодний кредит только сейчас и только для вас», то я напишу жалобу. Еще не знаю куда – в полицию, в Комиссию по правам человека или в Спортлото, но куда-нибудь точно напишу!
На том конце трубки засмеялись красивым мужским смехом, ужасно сексуальным.
- Оля, давайте сначала. Я Антон, Антон Федоров. Если помните, магазин, вы забыли кошелек, я вам помог, потом вы звонили, а я уезжал.
Вот это я дура. Космическая просто. Курица безголовая. Как неудобно!
- Ой, простите, Антон! Я тут просто в запарке, а эти, из банка…
- Оля, все хорошо! Не волнуйтесь и не извиняйтесь. Вы меня не обидели, это было даже забавно. Я вас поздравляю с наступающим Новым годом. Как ваши дела? Вы еще не передумали со мною встречаться?
- Антон, вы извините, тут такая история… У меня заболела тетя, мне придется завтра с утра ехать ее спасать, выяснять, насколько там все серьезно и, наверное, что-то предпринимать в связи с этим.
Вот, кстати, еще одна польза от теребунских проблем: прошлый раз он не мог со мной встретиться, конференция, видишь ли, у него. Ну, а теперь моя очередь. Не очень-то и хотелось, чтобы не думал, что я тут прям ночи не спала – у окна сидела в ожидании его возвращения, как какая-нибудь сказочная Ярославна.
- А что с тетей?
Женские журналы категорически не советуют на ранних этапах знакомства грузить мужчин, которые вам нравятся, проблемами своей родни. Этот совет мне вполне понятен, и я с журналами в этом вопросе согласна. Но тут меня просто грех попутал - я выложила Антону все, от волнения многословно, путаясь в деталях и последовательности событий. Многолетняя привычка быть замужем, разруливать все случающиеся казусы и форс-мажоры с помощью мужа, до сих пор не оставила меня, особенно в критические моменты.
Антон отреагировал нестандартно. По крайней мере, не так, как написано в женских журналах – не шарахнулся, бормоча «ой, кажется, у меня звонок по второй линии», не слился под благовидным предлогом, а довольно бодро предложил отвезти меня в Теребуны к тетке и помочь там, на месте, если вдруг таковая помощь понадобится.
Я была польщена и растеряна одновременно. Польщена – понятно почему. Растеряна… Трудно сказать однозначно, рада ли я была тогда этому предложению, или нет. Антон был мне симпатичен, его внимание ко мне – очевидно приятно. Но к такому резкому сближению я была не готова. Мне проще было бы развивать отношения по устоявшемуся сценарию: сначала встреча за чашечкой кофе в нейтральном месте типа кафе, потом, может быть, поход в кино или на концерт, или в парк на прогулку. Постепенное узнавание и привыкание, возможность подать себя мужчине в выгодном свете, ты на сцене одна, а все твои тетки-дядьки-склеротичные бабушки-племянники в переходном возрасте пока за скобками. Мужчина, конечно, не дурак, и понимает, что, если ты не детдомовская, то определенное количество родни у тебя в запасе имеется. И вообще, ты земная женщина, иногда с соплями, иногда с ПМСом, похрапываешь, когда спишь на спине, а на первую клубнику тебя обсыпает мелкой аллергической крапивницей. Но это все потом, потом. А пока ты фея, возвышенная и неземная, питаешься исключительно цветочным нектаром и какаешь бабочками.
Моя природная склонность к авантюризму и любопытство победили. Я согласилась принять помощь Антона, и мы договорились, что, как только я отдам мальчишек Саше, он заедет за мной, и мы отправимся спасать мою тетушку.
* * *
- Вот это вы вещей набрали! Оль, ну, куда, к черту, чемоданы больше них!
- Саш, дети приучены к ежедневной смене белья, футболок, носков. Очень рассчитываю, что за время проживания с тобой и твоей мадам они от этих полезных привычек не отучатся.
- Начинается…. Неужели без яда и сарказма  никак нельзя?  (Почему бы не разговаривать нормальным, человеческим языком?)И она не «мадам», а Лена, в крайнем случае, мадемуазель – мы не женаты.
- Какой такой яд? Никакого яда.  Ты спросил, почему чемоданы большие – я тебе ответила. Для «мадемуазель» твоя Лена уже старовата, не девица, чай.
- Так, ладно, заканчиваем бесплодную дискуссию! Матвей, Степан, доложите о готовности!
- Папа, мы давно готовы и уже запарились в куртках. У меня даже носки уже мокрые. А вы с мамой все ругаетесь и ругаетесь.
- Все, мы больше не ругаемся! Вперед, мои серые воины, приключения ждут нас!
Уфф, еле вытолкала. Каждый раз такие смешанные чувства, когда вижу Сашу рядом с моими пацанами… С одной стороны, ужасно больно. Я всегда была очень настроена на семью. Несмотря на малый опыт любовных приключений, меня не тянуло его пополнить. Родное гнездо, мои птенчики-сыночки, любимый муж, налаженный быт были мне куда важнее всяких модных феминистских штучек типа самореализации, карьеры и равенства. Зачем судьбе было нужно грубо схватить меня за шкирку и бросить в открытое море совсем другой жизни, научить меня выживать в одиночку, решать все проблемы самой – я не знаю. Но, видимо, зачем-то нужно.
С другой стороны, выдохнув после нанесенного мне мужем удара под дых, я начала понимать, что многого в Саше не замечала или, может, и замечала, но старательно закрывала глаза. Сейчас, оглядываясь назад и вспоминая, я стала понимать, что развод наш был, наверное, предрешен: Саша вроде бы и любил нас, и заботился, но любому более или менее внимательному человеку было очевидно, что взгляд его обращен не на семью, что он в нашей тихой пристани не надолго, ждет лишь подходящего попутного ветра.
Первой это заметила Тамара, моя институтская приятельница, полугрузинка, мудрая и рассудительная девушка. Она была необычной, в ней было намешано множество кровей, и это диковинным образом отразилось на ее внешности: светло-русая и голубоглазая, с неожиданно смуглой кожей и легким очаровательным кавказским акцентом. Она словно сошла со старинной персидской гравюры, и люди изумленно замирали, как только она открывала рот. Тамара была единственной девочкой в семье, «последышком» после 3 сыновей, абсолютно картинных красавцев, полностью удовлетворивших известные амбиции мужской части их рода. Разница в возрасте между Тамарой и братьями была довольно значительной, и единственную девочку баловали не только родители, но и вся семья без исключения. Тамара рассказывала нам, что, когда она оканчивала школу, где-то там, далеко отсюда, в небольшом городке на границе Грузии и Абхазии, отец обещал ей, что отправит ее учиться в Россию, если она будет отличницей. Потом на этот регион обрушились вооруженные конфликты, поломавшие планы не только Тамариной, но и многих других семей. Так что Тамара свое обещание выполнила - отлично закончила школу, а отец  слова сдержать не смог: в одной из бесчисленных ожесточенных стычек его настигла чья-то пуля.  Может, даже и кого-то из своих: народ там был горячий, но в воинском смысле не слишком искушенный. Братья решили во что бы то ни стало выполнить волю отца и стали собирать деньги, чтобы не только прокормить мать и Тамару, но и отправить ее учиться в Москву. Нужную сумму собрали, когда Тамаре уже было 25 лет. Поздновато для первокурсницы, но желание учиться было столь велико, что она оставила всякие сомнения и с одним небольшим чемоданчиком уехала в столицу.
Поэтому неудивительно, наверное, что Тамара была куда опытнее нас, мудрее, взрослее. Казалось, что ей не 25 лет, а как минимум лет на 20 больше, чем нам, столько она уже успела повидать в жизни. Ее все любили, с удовольствием звали в свои компании, у нее было много друзей, она их очень легко заводила. Поэтому, когда дата моей свадьбы была уже назначена, девичник я устроила с  однокурсницами-одногруппницами, конечно же, позвав и Тамару в одну из комнат нашей институтской общаги.
Веселье уже шло на спад, скоро предстояло расходиться, москвичкам нужно было успеть на метро. Мы вышли с Тамарой подышать на общий балкон: столько народу собралось в маленькой комнате, вентиляция не справлялась, даже окна немного запотели, как в бане.
Я облокотилась на перила, засмотревшись на панораму ночного большого города. Казалось, что мы стоим на палубе большого океанского лайнера, а огоньки вдалеке – это маяки неизученных земель, островов и архипелагов, где нам только еще предстоит побывать.
- Оль, а ты уверена, что правильно поступаешь? Ты прости, если лезу не в свое дело. Но и не спросить не могу.
Я очнулась как от удара. Повернулась с изумлением к Тамаре:
- Тамар, ты что? Тебе Саша не нравится?
- Оля, «нравится Саша» и «он подходит тебе в мужья» - это немножко о разном, ты не находишь?
- Нет, я все же не понимаю, что не так-то? Откуда вопрос?
- Понимаешь ли… Трудно словами объяснить, но я попробую. Вы с Сашей очень разные. Ты ждешь и хочешь гнезда, хочешь своего, уютного, закрытого от посторонних мира, хочешь человека отсюда и на всю жизнь. Тебе не в тягость будут домашние заботы, маленькие дети, ограничения свободы, да и вообще – любые ограничения в удовольствиях, которые с этим будут связаны. А Саша, он другой. Он такой, знаешь, мятежный. Человек, которому сложно и скучно на одном месте. Беспокойный человек, который все время смотрит куда-то туда, вдаль, за горизонт, которому надо пройти и открыть все двери, и за каждую заглянуть – что там, не лучше ли там, чем здесь. Человек, для которого сидеть на месте, жить изо дня в день одной и той же жизнью – мука и наказанье, как для вольной птицы – клетка. Мне кажется, Саша будет очень успешен на работе, у него все хорошо по службе будет, он многого добьется. А вот к созданию семьи, настоящей семьи, которая раз и навсегда, он еще совсем не готов.
- Ох, Тамара, ну и намудрила ты! Это вот ты всё прямо в Саше и разглядела? Что не готов, что мятежный? Ты прям как мама моя, которой свою кровиночку жалко и которая не готова меня еще замуж отдавать. Говорит, правда, что только за Сашу не готова, но, по-моему, она вообще меня кому-либо отдать не готова, одни мы друг у друга. Но она мама, а ты-то чего на Сашу поехала, чем он тебе не угодил?
Тамара посмотрела на меня с каким-то едва заметным сожалением, обняла:
- Пойдем, Оль, к остальным. Пусть будет как будет. Так важно, чтобы наши желания исполнялись.
После этого разговора я больше никогда не видела Тамару (Удивительно, но после этого разговора я больше никогда не видела Тамару). Мне рассказывали, что на родине у нее заболела мать, и братья, предвидя скорый конец, вызвали ее домой телеграммой. Она приехала, успела попрощаться с матерью и решила не возвращаться в Москву: мужчин нужно кормить, дом нужно содержать в порядке, женщина – цемент семьи. Родители, хотя и баловали дочь, но сумели внушить ей  эти незыблемые правила.
Сейчас, уже после нашего с Сашей расставания, я почему-то часто стала вспоминать Тамару и тот наш ночной разговор. Иногда мне казалось, что Тамара была послана мне, да и вообще сюда, в Москву, для того, чтобы донести до меня свои наблюдения, к которым прислушаться тогда я и не смогла, и не захотела.
* * *
- Антон? Это Оля, звоню, как и договаривались. Мальчишек своих я отправила, готова выезжать.
- Вот и отлично! Я недалеко от вас сейчас, как раз только что освободился. Собирайтесь пока, минут через 15-20 позвоню, как буду около вашего подъезда.
Надо же, как приятно, он помнит нашу встречу и помнит мой подъезд. Значит, я все же ему понравилась(Пока еще я не готова к новым романам. Но, как и любой женщине, мне приятно осознавать, что оставила след в мужской душе)….
Через 15 минут я была готова. Сумку решила взять только одну, именно сумку, не рюкзак – как-то элегантнее выглядит женщина с красивой сумкой, а сумка у меня была что надо: хорошей марки и почти новая. Рюкзак, конечно, удобнее, но это если ногами ходить и его на себе таскать, а  тут всего-то дойти до машины и потом от машины – до дома, и обратно. Вот сапоги на каблуках надевать не стала, неудобно в поездке, ограничилась полусапожками на сплошной подошве, под джинсы. Джинсы были новые, немного тонкие для зимы, но зато выгодно подчеркивающие мои стройные ноги. Короткая куртка-бомбер, яркий шарф, шапку я надевать не стала – прическа вечно под ней приминается, в машине в ней будет жарко, придется снимать. Волосы после нее как воронье гнездо, не хочу дергаться потом, как выгляжу.
Антон позвонил ровно через 20 минут, как и обещал, что тоже мне очень понравилось: люблю пунктуальных мужчин. Я подхватила сумку, закрыла дверь и пошла на выход. Вдруг меня охватило какое-то радостное приятное предчувствие, прямо накатило волной. Я аж приостановилась. Неужели влюбилась в первого встречного? Да нет. Просто приключение начинается. В моей жизни было так много «нужно, должна, обязана» и так мало приключений. Вот душа и запела.
Вчера, уже поздно вечером, мы разговаривали по телефону с Люсей. Обменивались, так сказать, новостями. Она мне рассказывала о своей новой работе, где, судя по ее словам, было все «ошеломительно, удивительно, классно, бомбезно и ужасно», как, впрочем, и всегда у Люси. А я ей выкладывала свои немудреные новости, рассказав, в частности, и о нашей запланированной совместной поездке с Антоном.
- Да ты что-о, - потрясенно протянула Люся, выслушав историю о том, как Антон сначала отказался со мной встречаться, а  потом сам проявил неожиданную инициативу, изрядно меня удивившую. – Ты, я надеюсь, сразу согласилась?
- Ну, не то чтобы прямо сразу, но согласилась. И путешествие предстоит неблизкое, особенно по зимней погоде, и мне несколько страшновато: мало ли что там и как, мужское плечо рядом мне там не помешает.
- Это правильно, - одобрила меня Люся. – И что не сразу согласилась, хорошо, пусть не думает, что ты прям уж такая, легкодоступная. Мужчины не ценят легкой добычи. И что потом согласилась – тоже молодец: хватит уже, нагоревалась. Пора начинать свою жизнь устраивать.
Я невольно рассмеялась:
- Люсь, ну как же так: ты все про мужчин знаешь, что они любят, а что – нет. А замужем так ни разу и не побывала?
- Вот потому и замужем не побывала, что слишком много о них знаю. А они такого ох как не любят!
Ну, что ты будешь с ней делать, никак ее с этой темы не собьешь и не отвлечешь, и на противоречиях не поймаешь! Хотя Люсина поддержка и одобрение были мне сейчас очень нужны и важны. В сложившейся ситуации я чувствовала себя не очень уверенно. Саша был моим первым мужчиной во всех смыслах, поэтому у меня маловато было  женского опыта. Флиртовать, снисходительно позволять за собой ухаживать, кокетничать и одновременно уметь держать необходимую дистанцию – все эти навыки были знакомы мне только понаслышке или по кинофильмам. Дорого бы я сейчас отдала, чтобы суметь освоить это самой на практике, в ускоренном порядке…
Собственно, Люся позвонила сказать мне, что, кажется, в вопросе с поисками работы наметился просвет: им в холдинг нужен человек с такими, как у меня, опытом и знаниям. И даже заниматься тем же самым предстоит - подготовкой конкурсной документации к тендерам. Мое резюме вполне устроило кадровика, который подбирал соискателей на эту вакансию, и он назначил мне через Люсю встречу для личного знакомства сразу после новогодних праздников.
Я была необыкновенно рада и благодарна Люсе за эту новость. Я так устала уже и от поисков, и от неопределенности с работой. Самооценка моя стремительно падала. Наверное, это плохо, в себя надо верить, не смотря ни на что, тогда и другим будет легче поверить в тебя. Но у меня так не получалось.
Антон приехал за мной на том же самом белом «Лексусе», который в прошлую нашу встречу ждал хозяина у магазина. Машина сияла чистотой, хромированные детали корпуса поблескивали в лучах зимнего солнца. Удивительно, как Антону удается сохранять машину чистой в условиях зимней Москвы, с ее кашей на дорогах, где мешается вода, грязь и всевозможные реагенты, и с перепадами температур.
- Привет! Спасибо еще раз, что согласились помочь. Это очень кстати, я вам очень благодарна.
- Да ладно. Во-первых, помогать вообще приятно и душеспасительно, как говорила моя бабушка. Во-вторых, я теперь свободен до самого конца новогодних каникул, да и в тех краях я никогда не был, почему бы и не скататься, не посмотреть.
Мы погрузили мою сумку в багажник машины, забили адрес тети Иры в навигатор Антона, накоротке обсудили выбор маршрута и тронулись в дальний путь.
* * *
450 км до Больших Теребун дались нам непросто: первую половину дороги бедняга «Лексус» маялся в пробках, зажатый грузовиками. Обгон был сильно затруднен погодными условиями: заваленные мокрым снегом обочины, дорога, масляно поблескивающая от снежного наката, то и дело вылетающие на встречку нетерпеливые водятлы – все это заставляло разумного, спокойного Антона держаться в общем потоке и не рисковать.
За Тверью пробки немного рассосались, но зато сильно ухудшились сами дороги. Практически все время это была двухполоска со встречкой, с переметами снега вне населенных пунктов, с неровными выпуклостями «заплаток» на асфальте, и множеством закрытых поворотов.
Меня поездка совсем не напрягала. Антон оказался из той отличной категории попутчиков, с которыми легко и болтать, и молчать. Иногда я немного дремала, чтобы скоротать дорогу и отвлечься от тревожных мыслей, что нас ждет в Теребунах, иногда Антон включал какую-то легкую музыку, которая, в сочетании с пейзажем за окном, позволяла немного расслабиться и не особенно ощущать некоторые неудобства дальней дороги. Пару раз мы останавливались у придорожных кафешек, пили кофе, который хозяева важно называли «вареный» («вам растворимый или вареный?»), имея при этом в виду почему-то напиток из кофе-машины у себя за спиной. Еда была на удивление недорогой, в сравнении с московскими ценами, и даже вкусной, хотя я была наслышана, что в таких шалманах лучше не есть, можно отравиться. Да и шалманами эти кафешки было назвать трудно: просто маленькие домики, кафе как семейный бизнес, уютная и вкусная простая домашняя еда. В одном из таких кафе нас угостили котлетой размером с мою руку и макаронами, в придачу насыпали целую тарелку, аж с горкой, домашней квашеной капусты. В другом мы взяли шурпу с пловом. Я вообще малоежка, но тут дорога, приятная компания, непонятные перспективы, и относительно еды в том числе, а также вкусный запах сделали свое дело, и я уплетала все купленное за обе щеки. Деньги за еду у меня Антон брать отказался, и я чувствовала себя настоящей дамой на романтическом свидании, которое, правда, проходит почему-то рядом с какой-то богом забытой деревенькой, в придорожном кафе, переделанном из пары строительных вагончиков, а не в Москве, в районе Тверской. Во втором кафе на нашем столе даже стоял букет из пластмассовых маков в вазочке, в которую еще зачем-то налили воду. Так что все признаки свидания были, как говорится, налицо.
Восточная еда как-то особенно настраивает на разговоры. От этого кафе с легким азиатским уклоном до Теребун оставалось уже совсем немного, так что можно было расслабиться и не мчаться бегом в машину, а дождаться кофе, - кофейный аромат доносился от барной стойки, и поболтать немного (От этого кафе с легким азиатским уклоном до Теребун оставалось уже совсем немного. Так что можно было расслабиться и не мчаться бегом в машину, а дождаться кофе и поболтать немного). Как-то незаметно и очень быстро разговор вырулил на мою текущую ситуацию в личной жизни, хотя откровенничать на эту тему изначально не входило в мои планы.
- Оля, можно я спрошу? Если вы вообще настроены, конечно, это обсуждать, а не просто хотели выговориться и освободиться от напряжения. Я вижу, что вас что-то очень угнетает. Наверное, вежливее было бы этого не замечать, но нам с вами предстоит, как минимум, пару дней быть вместе, плотно общаться, и в этой ситуации второму человеку, то есть мне, очень сложно делать вид, что он ничего не замечает, что «всё хорошо». Если я могу чем-то помочь – вы скажите, не стесняйтесь.
- Да, Антон, конечно, спасибо за предложение. Я столько думаю о случившемся, и так, и эдак, что мне совсем не помешает взгляд стороннего человека на ситуацию. Может, даже поможет разобраться и в себе, и во всем случившемся.
- Ну, да, я понимаю…
И тут меня, что называется, понесло. Я стала рассказывать Антону все с самого начала. И про нашу с Сашей любовь, и про неожиданный развод, про мальчишек, про свои страдания – от разбитой любви и от неожиданной ненужности миру «офисного планктона». Как-то незаметно, но очень быстро слезы подступили к горлу, голос стал местами предательски подрагивать, срываться. Я понимала, что это неправильно, особенно в разговоре с малознакомым человеком, но ничего поделать не могла: у меня открылись какие-то внутренние шлюзы, и поток было уже не остановить, только дождаться, пока иссякнет.
Антон оказался отличным слушателем: не перебивал, сидел молча, смотрел на меня с искренним интересом, иногда только чуть отвлекаясь на кофе или на подошедшую официантку. Наконец, мое эмоциональное извержение начало стихать. Со слезами мне удалось справиться, правда, мой севший голос и задрожавший подбородок где-то в середине рассказа не остались незамеченными. В этот момент Антон прикрыл своею рукой мою ладонь и успокаивающе погладил ее. Благодаря этому дружескому жесту или по какой-то другой причине, но мне удалось удержаться и не разрыдаться по-девчоночьи горько прямо посреди маленького кафе.
После моего рассказа на некоторое время за нашим столом воцарилась тишина. Я опустила глаза, мне было неловко: нынче такие вещи, такие вот внезапные потоки откровения, принято называть «грузит», особенно, когда твой собеседник – по сути, малознакомый и, возможно, случайный человек в твоей жизни. Антон слегка постукивал чайной ложкой по блюдцу, смотрел в темноту за окном и о чем-то явно размышлял. Наконец он, видимо, надумал, собрался с мыслями: повернул резко голову, с интересом посмотрел мне в глаза.
- Оля, я спрошу, если можно. Вы в начале разговора сказали, что взгляд стороннего человека на ситуацию вам не помешает. Вы и сейчас так считаете или уже передумали, пока рассказывали?
- Нет, что вы, не передумала. Вы извините, что вывалила все это на вас. Честно, я нечаянно. В мои планы не входило вот этим вот всем вас грузить. Думала, что смогу удержаться и спокойно, кратко рассказать, что происходит, и в чем именно мне нужен совет. А получилось вот так…
- Ладно, давайте, Оля, уже оставим эти приседания и извинения. На самом деле, ничего страшного, и если бы мне это все мешало или было неприятно – поверьте, я бы нашел возможность все это прекратить, я уже взрослый мальчик. Если же вам и вправду интересно, что я по этому поводу думаю и как оцениваю ситуацию, то я скажу. Возможно, моя профессиональная оценка окажется вам полезной.
Антон замолчал ненадолго, видимо, подыскивая формулировки.
- Давайте я сначала поясню вам, почему я предложил свою помощь, когда вы мне рассказывали по телефону про ситуацию с тетей. Вы видели, я думаю, надпись на моей визитке, и знаете, что я психолог. Я понимаю, слышу, что вам плохо, что вы в отчаянии и очень растеряны. Теперь, после вашего рассказа, , я примерно понимаю и то, почему все именно так: вы - женщина, долгие годы прожившая с мужем, привыкшая в трудную минуту прятаться под его крыло, отдавать ему в такие моменты ваш семейный руль. И теперь вдруг вы оказались одна и просто не готовы брать на себя удары и вызовы судьбы, и противостоять им. У меня, понимаете ли, принцип такой: если видишь, что человеку плохо, а у тебя есть время, силы и необходимые навыки, - помоги. Это избавляет меня впоследствии от такой неприятной вещи как укоры совести, позволяет жить с собою в ладу, быть довольным собой. Для человека вообще очень важно - быть довольным собой, жаль, что я это поздно понял. Кстати, я бы такого рода уроки ввел в школах, начиная примерно лет с 13-14, вместо этих всех образовательных метаний туда-сюда, типа этики и психологии семейной жизни. И это помогло бы подросткам в дальнейшей жизни, в том числе и семейной, куда больше (Это помогло бы подросткам в дальнейшей жизни, в том числе и семейной, куда больше). Так что мы с вами просто совпали, понимаете ли, во времени и пространстве. Вам нужна была помощь, а у меня были время и возможность помочь. Может быть, это прозвучит эгоистично, но мне нравится, когда мне благодарны. Я вам помог бесплатно и по первому зову, вы мне благодарны – я доволен собой, мне это приятно. Это приводит мою жизнь в равновесие, в гармонию.
Антон снова замолчал, отвернулся и стал смотреть в окно, где ничего особенного, вроде, и не показывали: темнота и ветер, от которого ритмично раскачивался какой-то куст под окном. Было видно, что речь свою он еще не окончил, скорее, просто завершил первую ее часть. И сейчас снова собирался с мыслями, чтобы продолжить.
Я не могу сказать, что именно мне не понравилось в его словах, но что-то меня ужасно покоробило. Может, тот факт, что в объяснении Антона не прозвучало ничего личного, человечески теплого, ну или хотя бы мужского какого-то интереса ко мне. Я бы даже сказала, скорее, прозвучало очень эгоистичное: дескать, не обольщайся, Оля, это я не с тобой время хотел провести, узнать тебя получше, это я договаривался со своей совестью и выстраивал внутреннюю гармонию.
- Теперь, если позволите, еще пару слов о вашей истории, о вашем расставании с мужем. Если вдруг, в какой-то момент моей речи, вы почувствуете, что я лезу не в свое дело, хотя вы и сами меня пригласили, или вам больно и неприятно, - остановите меня, не стесняйтесь. Я совершенно не обижусь и правильно вас пойму.
Он умолк и посмотрел на меня. У меня почему-то дико колотилось сердце, как перед прыжком в воду, дрожали руки. Сказать я ничего не могла, чувствовала, что от волнения отказали голосовые связки, и просто кивнула в знак согласия.
- Так вот что я хотел бы сказать… Понимаете, мне трудно понять женщин, оказавшихся в ситуации, подобной вашей. Ну, во-первых, наверное, потому, что я мужчина. А во-вторых, вы используете какую-то совершенно недоступную для меня логику. И вы, и каждая из женщин, кто рассказывал мне свои истории развода, приводите всегда два основных аргумента. Обстоятельства у всех разные, а вот выводы одни и те же. Аргумент первый: мой бывший муж козел, потому что бросил меня с детьми. Аргумент второй: все, жизнь окончена, теперь я буду просто влачить жалкое существование, пока не явится смерть и не заберет меня из этого мира. Скажу сразу: я считаю, что оба этих посыла – ложные. Начну со второго. Практически каждая женщина после развода, как только чуть-чуть оправится и захочет устроить свою личную жизнь, ее устраивает, так или иначе. И чем больше времени проходит после развода, тем более туманным и незначительным становится для нее то, что когда-то вызывало такие бурные эмоции. Причем, Оля, дети разведенных родителей выходят из этого кризиса еще быстрее, чем женщины. Это комментарий к части вашего рассказа о травмированных сыновьях. Так что не переживайте за них. Они моложе, их психика подвижнее, их взгляд более вашего устремлен вперед. Поэтому, поверьте, скоро все будет не так плохо, и ваши волнения останутся позади. И за детей, и на свой собственный счет. Попереживаете немного, потом встрепенетесь, почистите перышки и – вперед, к новой жизни!
Я сидела как обмороженная. Мне было стыдно, хотелось отмотать все назад, к той точке, когда я приняла решение выговориться перед Антоном. Отмотать и переиграть всю ситуацию. И не рассказывать ему ничего, не плакаться, а…. Не знаю, например, рассказать ему свежий анекдот. Или спросить его мнение о глобальном потеплении. Что угодно, только не вот это вот препарирование меня на стареньком, облупленном столике провинциального придорожного кафе. Антон заметил мое состояние и снова положил свою руку на мою, успокаивающе пожав мою ладонь.
- И да, теперь про вывод номер один. Про «он козел и будь он проклят». Я, Оля, отношусь к браку рационально, как к договоренности между мужчиной и женщиной о равном партнерстве. Оба слова здесь очень важны, и «равное», и «партнерство». Когда мы женимся или выходим замуж, мы вроде бы пониманием, что соединяются два полноценных человека, которым вместе лучше и интереснее, чем по одиночке. Но по прошествии времени многие женщины начинают воспринимать своих мужей как отцов или опекунов. А это значит, что те обязанности, которые мужчина в начале брака берет на себя, они начинают считать вечными, а любые попытки их уменьшить, перераспределить, перевести опеку в равное партнерство – подлым предательством. Я много думал об этом. Мне кажется, что это от того, что в России многие девочки растут в семьях без отца, или с пьющим отцом, или с отцом, который по поведению своему мужчиной не является. Отсюда навязчивое желание превратить каждого мужика подле себя в отца, и жить не женщиной возле мужчины, а девочкой около взрослого человека.  Дальше женщина добровольно начинает впадать в детство, такую, знаете ли, выученную беспомощность. И когда вдруг по какой-то причине муж решает оставить ее, разражается катастрофа. Вернее, это она воспринимает эти события, как катастрофу. И, поскольку мы помним, что он «должен и обязан», а также «навеки», то вывод «будь проклят этот козел и подлец» - он уже, вроде, и неизбежен. Я такая маленькая и слабая, а ты большой и сильный, ты не имел права меня бросать. Мы в ответственности за тех, кого приручили и тому подобная чепуха.
- Оля, послушайте меня! – Антон пристально и как-то очень жестко посмотрел прямо мне в глаза. – Мне кажется, вы умнее и сильнее, и вам не стоит примерять на себя этот пошлый сценарий. Дайте себе погоревать вволю и возвращайтесь в нормальную жизнь взрослой женщины. Не присоединяйтесь к этому клану безмозглых куриц, не живите ненавистью к бывшему мужу – ненависть разрушает, она разъест любую жизнь до основания, только дай ей волю. Посмотрите по сторонам: мир прекрасен, вы – молодая привлекательная женщина, у вас еще столько всего интересного и приятного впереди! Главное -  понять, что вам никто ничего не должен. Вы должны рассчитывать только на себя. Если кто-то вам помогает, то это только потому, что ему так захотелось. И ваш бывший муж в том числе. Это как подарок, понимаете? Глупо же обижаться, если вот именно сегодня вы остались без подарка.
 Дети? Ну, так вам их к порогу не подкидывали. Вы осознанно принимали решение забеременеть и родить, как я понимаю. Также осознанно вы принимаете решение при разводе оставить детей себе. А вместе с ними вы берете на себя и все связанные с этим решением проблемы: детские переживания из-за вашего с мужем развода, финансовые трудности по выращиванию сыновей, всё, понимаете, вообще всё, что с детьми связано. Вы же сами рассказываете, что муж предлагал вам забрать мальчишек в новую семью, но вы не согласились, правильно? Так откуда этот жалобный тон, откуда эти обвинения в адрес вашего бывшего мужа? Поменяйте свое отношение к вещам, которые вас беспокоят, как говорили древние мудрецы, и  вы будете в безопасности.
В этот момент к нашему столику подошел незнакомый мужчина. Оказывается, Антон неудачно припарковался, и мужчина попросил немного подвинуть «Лексус» чтобы он мог выехать со стоянки. Антон вышел, а я осталась переваривать все услышанное.
Все-таки судьба про меня помнит и даже местами ко мне благосклонна. Вот, например, сейчас: спасибо тебе, дорогая судьба, или бог, или кто-то там еще на небесах, что Антону пришлось оставить меня одну, спасибо за неудачно припаркованный «Лексус». Я была так ошарашена, в таком ступоре, что мне было бы очень сложно приходить в себя под взглядом Антона. Теперь почему-то я очень остро чувствовала, что не могу, не должна показывать Антону свои слабые места. Мне нужно срочно собраться с силами, сказать положенные в такой ситуации слова благодарности за участие к себе и своим проблемам и быстро увести разговор в сторону. Увести и больше никогда к нему не возвращаться, ни к моим болям и страхам, ни к любому другому слишком личному, интимному. Не знаю, хороший ли психолог Антон, я не специалист. Но что он в несколько минут заставил меня собраться в комок и задраить все мои внутренние люки и отверстия, не ждать утешения – это абсолютно точно.
Кстати, в этот же момент я поняла, что и симпатия моя к Антону как к мужчине тоже куда-то улетучилась. Наверное, я так устроена: мне, чтобы мужчина понравился, очень нужно, чтобы меня приласкали, пожалели, дали понять, что готовы разделить со мной мои чувства. Видимо, я и вправду из тех «безмозглых куриц», о которых рассказывал Антон. Из тех куриц, которым обязательно нужен муж-отец, и равных отношений  они не хотят.
Интересно, Оля, тебе стыдно, что ты курица, а? Кажется, мой ответ на этот вопрос – «да пошел ты!». В смысле, Антон. В смысле, куда подальше. Ишь, психолог хренов! К тебе человек за помощью обратился. Приполз из последних сил, с надеждой на участие. А ты его отхлестал по щекам, объяснил: курица ты, Оля, и неплохо бы тебе, во-первых, это осознать, а во-вторых – уже сделать что-нибудь с этим. Круто чувак деньги зарабатывает, хорошая профессия! И ведь, наверное, куча народу к ним вот за этим ходит, и бабки носит, судя по «Лексусу»-то?
Так, он сейчас вернется. Собираемся с силами. Кстати, что делать дальше? Мне придется с ним провести кучу времени, держать лицо, разговаривать, принимать его помощь. Не разворачивать же его прямо отсюда в обратный путь. Дескать, спасибо, Антон. Я все осознала, буду работать над собой, а вам, пожалуй, пора домой! Не могу пользоваться вашей помощью, не по-партнерски это, процесс превращения в человека из курицы стартовал прямо сейчас,  мне в Теребуны, а вам – в Москву! Ой, не спешу ли я… Раздражение раздражением, но мало ли все-таки что там с теткой, и как повернутся события. Не побыть ли мне еще немного все-таки курицей безмозглой и беспомощной, а процесс превращения в женщину-кремень оставить на потом? Я почувствовала, как мое раздражение сменяется весельем. Может, и не зря я все рассказала Антону. Теперь, как ни странно,  я вдруг почувствовала твердую почву под ногами и даже какой-то кураж, которого уже давно не ощущала в себе. Сходила в туалет, попудрилась, освежила помаду на губах, подержала руки под холодной водой - мне всегда это помогало при сильном волнении, когда необходимо быстро собраться с мыслями и силами. Так что, когда я вернулась за наш столик и увидела там Антона, я уже вполне была готова к нашему с ним новому общению.
- А  я уже волноваться стал, куда вы делись. Думаю, вот, расстроил девушку, она и сбежала. Прямо в эту ночную непогоду, по полям, по лесам.
Видно было, что и Антон чувствует себя не особо в своей тарелке, не понимая по мне, по моему выражению лица, как я восприняла все сказанное им, и как мы теперь будем общаться дальше. Прощупывал, так сказать, почву шуточками. Пора было успокоить парня. Я лучезарно улыбнулась:
 - Да ладно, Антон, все в порядке. Я немного расклеилась, вы меня поддержали, словом и делом. Все нормально. Можем продолжать путь, хорошо бы нам до полуночи до тетки добраться. А то закроет дверь и спать ляжет, и будем мы с вами вокруг ее избы всю ночь хороводы водить.
* * *
В Теребуны мы таки успели до полуночи. Правда, прежде, чем найти тети Ирин дом, немного поплутали по поселку: я давно здесь была в последний раз, да и не зимней ночью, а летним днем. Спросить дорогу было, естественно, не у кого, в таких поселках зимой по вечерам шляться не принято, люди  в это время  сидят дома, смотрят телевизор и пьют чай, или болтают с родственниками по телефону. Навигатор же сказал нам «вы прибыли к конечной точке маршрута» еще около местного дома культуры, от которого до дома тети Иры, по моим воспоминаниям, было еще метров 300-350. Правда, в какую сторону нужно было продвинуться на эти 300 метров, я вспомнить никак не могла…
Зимняя наледь, ночь, причудливо падающие тени делали неузнаваемым пейзаж, который то и дело выхватывали из темноты фары нашего автомобиля. Иногда картинка захватывала дух своею  причудливой красотой, иногда в ней было что-то пугающее. Я совсем не узнавала Теребуны: в этом сказочном ночном ледяном королевстве я никогда не была. Испуг мой нарастал: мне стало казаться, что мы не только никогда не найдем тетю Иру, но и сами не сможем выбраться из этих замерзших в ледышку улиц до самого рассвета.
Нашлись мы совершенно случайно. Проезжая очередной раз по заснеженным и темным – ни одного фонаря! – теребунским улочкам, я вдруг посмотрела в окно и увидела теткин дом с одиноким, еле светящимся окном, ее палисадник с редкими деревянными плашками, непроницаемость которому обеспечивали густые кусты шиповника, с двумя трубами на крыше, одна чуть меньше другой. А когда фары машины выхватили из темноты калитку, на которой горбился, задрав хвост трубой, кот из темного металла, – закричала радостно, напугав Антона: «Стой! Приехали, вот же он!».
Тетка не спала, несмотря на позднее время. И даже как-то, мне кажется, не очень удивилась нашему визиту. По крайней мере, открыла она довольно быстро после нашего стука, и вопросов «ах, вы откуда и зачем, какая неожиданность!» не задавала. Поправила сдвинутые к кончику носа очки, улыбнулась и сказала:
- Смотри-ка, гости! По ночам шляются, будто дня им не хватает.
Такая вот была у нее манера разговаривать. Вроде, ругается, отчитывает, а в глаза глянешь, к интонации прислушаешься – вовсе нет, смеется, рада видеть.
Я представила тете Ире своего спутника, она улыбнулась ему, предложила мне провести Антона по дому, показать, где можно снять одежду и взять тапочки, пока она приведет себя в порядок. От моей помощи отказалась, что меня несколько обрадовало: значит, не слишком плохо дела обстоят! Попыхтит еще тетка-то, ошибся сосед, зря напугал только!
Теребунский тети Ирин теремок был не слишком большим, так что с экскурсией мы управились быстро. Мы уже были в гостиной, я разгружала сумки с продуктами, которые собирала наспех перед отъездом, Антон рассматривал фотографии на стенах – Ирина Николаевна вышла из спальни, в красивом халате (не терпела всяких домашних неопрятных «растрепаек», красивые халаты доставала и носила даже во времена тотального дефицита!), с аккуратно уложенными волосами. Улыбнулась:
- Что, Антон, нравятся фотографии? Это то немногое, что прихватила сюда из старого дома. Вещи бросила, мебель – ничего не потащила из старой жизни в новую. А вот фотографии взяла. Вроде как родни уже нет, так хоть память о них со мною. Разговариваю с ними иногда, рассказываю им про свою нынешнюю жизнь, новости всякие. Хорошо, одна живу, и гости у меня нечасто, а то вызвали бы мне психоперевозку, дескать, сбрендила старуха! Давайте чаем напою с дороги. Не голодные вы, а, Оля? Может, покормить? Каша в печи и суп в холодильнике, соседка днем заходила. Они тут дежурство установили надо мною. Чисто Тимур и его команда!
- Спасибо, теть Ир. В кафе за Тверью поели довольно плотно, да и ночь уже на дворе, куда есть, не уснем. Только чаю вот попьем с дороги. Да ты садись, я сама похлопочу. Ты скажи, как чувствуешь-то себя? Напугал меня Серега твой до полусмерти!
- А мне вот мама в детстве говорила: не ложись спать голодной – цыгане приснятся. Ладно, шучу. А за меня не переживай,  видишь, жива, своими ногами хожу. Остальное потом обсудим, будет еще время. Как ты сама-то, не устала?  (последнее необходимо оставить, иначе не понятно, на что ниже возражает тетя, и на чем не хочет настаивать)
- Да что ты, теть Ир! С чего устать-то? Антон, может, и устал, всю дорогу за рулем, а я-то чего? Сидела рядом, в окно смотрела. Так что я сама, сиди.
Настаивать тетка не стала, послушно села к столу, а я ушла на кухню. Она была обустроена тетей Ирой с большой любовью. Все удобно, все чисто, все под руками – яркие занавески в тон фасадам немудреного кухонного гарнитура, набор расписных под хохлому досок для разделки, любовно сшитые прихватки, чистые нарядные кастрюли – вроде и мелочи, но, благодаря таким мелочам, кухня выглядит очень уютно и достойно.
Когда вернулась в комнату с чайником и кружками на подносе, тетя Ира и Антон увлеченно болтали, обсуждая какую-то недавнюю развлекательную телепередачу. Тетка упирала на глупость сюжетной линии и нулевой образовательный эффект, Антон смеялся и напоминал, что пользы от всего быть не может, что развлечения бывают разные. Короче, нашли общий язык, и мое отсутствие им не мешало.
Наконец, чай был выпит, алычовое варенье в пузатой керамической плошке, которое я нашла в холодильнике и подала к столу вместе с чаем, съедено с постными оладьями, нашедшимися под салфеткой на кухонном столе. Можно было возвращаться к цели нашего визита.
Но разговора по делу, которое нас сюда привело, опять не получилось.
- Олюнь, давай с утра все серьезные темы, а? Устала я что-то. Прошлую ночь плохо спала, и днем сегодня промаялась – с погодой, видать, что-то, то голова болела, то давление шарашило. Сейчас я прямо без сил. Опоздай вы на пару минут – я бы спала уже. Отдохнем, поспим, а завтра с утра и поговорим. Постели Антону в гостевой комнате, белье знаешь где? Ага, там же, в сундуке в коридоре. А я пойду, ребята. Мне сегодня, наверное, куда легче спать-то будет, раз вы рядом. Спокойной ночи!
Пока я провозилась с постелью для Антона, а потом и для себя, с уборкой со стола, мытьем посуды, раскладкой продуктов  по своим местам (что-то в маленький холодильник, что-то в холодные сени, что-то, типа консервов и печений, я по кухонным шкафам распихала), было уже глубоко за полночь. Я почувствовала, что очень устала, что глаза слипаются невыносимо, как всегда, когда я гостила в Теребунах, где чистый воздух и такая тишина, хоть с собой отрежь и возьми, чтобы иногда в Москве ее послушать. Рухнула в кровать и заснула, кажется, еще даже не коснувшись головою подушки.
Проснулась я от того, что кто-то на меня смотрит. Было темно, значит, это либо еще глубокая ночь, либо совсем раннее утро, солнце еще не вставало. Я сфокусировала взгляд и осмотрелась. У меня в изголовье стоял Антон. Увидев, что я проснулась, он присел на край кровати и взял меня за руку.
- Тебе тоже не спится?
Я с трудом удержалась, чтобы не хмыкнуть – у тетки я всегда проваливалась в сон, будто ныряла на большую глубину, и этот раз не стал исключением. Неужели Антон не заметил, что я крепко сплю? Или это такая немудреная завязка для беседы?
Антон тем временем, погладив мою ладонь, посмотрел на меня долгим взглядом и поцеловал в запястье, чуть задержав губы прижатыми к моей руке.
- Как мне нравится твой запах, - прошептал он. – От тебя идет такое тепло, как от ребенка – чистое, светлое и нежно пахнущее.
Я заволновалась. С одной стороны, я была очень благодарна Антону за его помощь, с другой – мне требовалось больше времени, чтобы попытаться проникнуться им как мужчиной, понять, влечет ли меня к нему. А наши с ним разговоры по дороге, те неприятные ощущения, которые я испытала тогда, отнюдь этому не способствовали. Так что к такому резкому переходу от его поучений слегка свысока к сексуальной прелюдии я была совершенно не подготовлена, хотя мужчина он был очень привлекательный. Да и вообще, надо сказать, любой отказ, любое «нет» всегда давались мне очень трудно, будь то мужские притязания или просьба дать взаймы до зарплаты. Я потянула руку на себя, стараясь аккуратно освободить ее из ладоней Антона. Одновременно я подтянула одеяло повыше и села на кровати, подложив под спину объемную пуховую подушку, которые тетя Ира предпочитала всем другим, современным.
Антон воспринял мое молчание и отсутствие сопротивления как обнадеживающий знак и протянул руку к моему лицу. Аккуратно отвел пряди волос в сторону, и, не отнимая руки, провел ею вниз, по плечам и моей груди.
Господи, как же сказать-то, чтобы не обидеть, чтобы не трогал меня. Вон он, уже явно поцеловать меня целится. А у меня внутри никакого желания, только конфуз и замешательство.
В этот момент за спиной у Антона грянули  часы с боем, доставшиеся тетке вместе с домом от старых хозяев. Билиони редко, по одному им известному графику, то пропуская нужный час, то будто наверстывая громким хриплым боем упущенное. От неожиданности Антон отдернул руку, вскочил, задев плечом манерную, почти кружевную фанерную книжную полку. Полка сорвалась с крючка, и с нее посыпались книжки и маленькие фарфоровые статуэтки. Пластмассовый шар для хранения пряжи, подвешенный сбоку полки на крючке,  с грохотом ударился о пол, раскололся надвое, выпустив из своего нутра клубок пряжи, который покатился, разматываясь, прятаться от нас под кровать. Мы оба вскочили, заметались, никто из нас не догадался включить свет, и мы пыхтели в темноте, пытаясь хотя бы сгрести в кучу последствия нечаянного погрома. В соседней комнате заворочалась, завздыхала тетка, отреагировав на нашу возню.
Еще этого мне не хватало, так опозориться перед теткой!  Она же ничего не знает. Получается, приехала мужняя жена, мать двоих детей, с посторонним мужиком, к пожилой родственнице, и давай ночью развлекаться! Фу, гадость какая. Я разозлилась на Антона, вырвала у него из рук то, что он успел впотьмах собрать из упавшего, и зашипела на него:
- Иди отсюда быстро, сейчас тетка проснется! Выдумал тоже, тепло от меня как от ребенка. Педофил, что ли? Иди, говорю, спать!
Даже в темноте было видно, как разозлился Антон. Он швырнул на кровать мелочи, упавшие с полки, которые он успел собрать, развернулся и ушел. Спасибо, хоть не топал и дверями не хлопал, а то тетка бы точно встала и пришла проверить, что происходит.
Утром я проснулась довольно рано. Поспала бы еще, но голову как-то неприятно ломило, как у часто у  меня бывает на непогоду. Наверное, это из-за ночного внезапного пробуждения, после которого я долго еще не могла заснуть, ворочалась, перебирала подробности нашей недолгой беседы с Антоном и анализировала свои мысли и ощущения. 
Встав с кровати, я подошла к окну и отдернула занавеску. Голова моя меня не обманула: на улице творилось что-то невероятное. Все деревья, забор, ступеньки, все, что я видела через окно, было заковано в ледяную глазурь. Дорожка в сад, веник для обметания зимней обуви, - в Теребунах у каждого порога стоял такой, - все было похоже на стеклянные новогодние игрушки. При этом с неба продолжало сыпать чем-то невнятным, не то снегом, не то дождем. Перед отъездом из Москвы я прочитала про пророчества синоптиков относительно ледяного дождя и всяких других ужасов, но, вспомнив анекдот «синоптики ошибаются один раз, но каждый день», легкомысленно от этой информации отмахнулась. Выходит, зря….
Света в доме не было, видимо, из-за погоды. Телефон мой, с вечера поставленный на зарядку, показывал 90%, что, в принципе, было неплохо: это значит, что электричество отключили не так давно, видно, уже под утро. Я увидела, что Саша прислал мне смс: «Долетели. Не волнуйся, мальчишкам все нравится и они ангелы. Когда не бесятся. С Наступающим!». От души отлегло. Можно было хотя бы на эту тему не волноваться и сосредоточиться на теткиных делах. Правда, еще очень рано, не было и 6 утра. Надо осторожно посмотреть, наверное, все спят еще.
Я осторожно выглянула в гостиную через едва открытую дверь. Почему-то здесь никогда не скрипели двери, а дома, в Москве, Саша сколько ни подгонял их, подтягивал, смазывал – проходило полгода, а то и три-четыре месяца, и они опять начинали скрипеть. Тетка в небрежно запахнутом халате, надетом прямо на ночную рубашку, сидела в кресле, подвинутом к окну, и смотрела на улицу. В комнате был полумрак, солнце еще не взошло, и только покрытая белым земля немного подсвечивала всё вокруг. Я не видела лица тети Иры, видела только вырезанный уличным светом профиль: вьющиеся волосы, уложенные шпильками в «гульку» на затылке, ровный породистый нос, чуть вяловатую кожу шеи, красиво изогнутые губы, небольшая, суховатая верхняя и чуть капризно выступающая нижняя… И как-то в этот момент мне стало страшно. Не знаю, почему, но я подумала: а вдруг на самом деле с теткиным здоровьем очень плохо, и недолго ей осталось.  И лечиться, ехать в больницу она не согласится. И сосед Серега, позвонивший мне и поднявший панику, на самом деле прав и молодец. И я молодец, что поверила и приехала, могла бы и не успеть, отложи я это на послепраздничные дни. И Антон тоже большой молодец, что согласился помочь и привезти меня. Хотя и все равно не мой он человек, не станет ни мужчиной моим, ни другом. Но за помощь огромное ему спасибо, я ему очень благодарна. А тетка и впрямь уходить собралась... Сидит перед окном, прощается с палисадником, двором и Теребунами. А где-то там, за околицей, в каком-то другом доме, которого не увидишь, пока туда не попадешь, и из которого нет возврата, ждет ее мой отец, и их родители, и муж ее покойный, которого все, и мы, и соседи, и коллеги по работе, называли Алексанываныч, и никак иначе. И там тоже есть палисадник, крыжовник и веник для обметания зимней обуви. Но все, наверное, совсем другое, не похожее на наши вещи….
Было совершенно очевидно, что мешать сейчас тетке нельзя, вот никак невозможно. Я на цыпочках отступила от двери и вернулась в кровать. Прилегла аккуратно, стараясь не шуметь, и, несмотря на то, что увиденное меня и расстроило, и растревожило, мгновенно уснула – давно тетке говорила, что в Теребунах можно санаторий устраивать для тех, кто бессонницей мается. Тут ее как рукой снимает.
Проснулась я ближе к 9 часам от негромких разговоров и смеха из гостиной, доносившихся до меня через приоткрытую дверь. Антон и тетка уже завтракали, вели светскую беседу и, видно, мое отсутствие им совершенно не мешало – контакт они наладили практически сразу. Встретили меня оба как ни в чем ни бывало. На удивление, Антон не отводил взгляд, не был смущен полученной ночью отставкой, был в приподнятом настроении, несколько, правда, искусственном и резковатом, отчего я поняла, что выводы из происшедшего он сделал, и не в мою пользу.
Я плотно позавтракала с ними, мне оставили немного глазуньи, пару поджаренных гренок и вкуснейшие бублики местного производства, которые мы с мамой всегда привозили в качестве гостинцев домой из Теребун. После завтрака Антон предложил тетке сходить в магазин, а заодно выразил желание и поселок посмотреть, раз уж занесла сюда судьба. Вообще, еды мы вчера привезли более чем достаточно, но хорошо воспитанный Антон чувствовал, что серьезного разговора еще не случилось, и деликатно хотел оставить нас наедине.
Наконец, дверь за Антоном хлопнула, и можно было начинать разговор. Пока я собиралась с мыслями, тетка меня выручила и начала сама:
- Олюнь, давай я тебе кое-что скажу, а ты послушаешь, да обдумаешь потом. Только не перебивай и не спорь, сил у меня сейчас немного, да и разговор непростой. Собьешь меня с мысли, я ее уроню, да вдруг больше и не найду, - сказала они и усмехнулась.
У меня немного защемило в душе: ироничная манера говорить даже на самые серьезные темы, подшучивая, прежде всего, над собой,  а не над собеседником,  - это то, что роднило моего отца и его старшую сестру. Отца уже много лет как нет, а теперь и тетка меня бросить собралась….
- Так вот что я сказать-то хотела. У меня, Олюшка, серьезные проблемы с сердцем. Началось это года три назад. Давление, приступы сердцебиения со слабостью, такие, что приходилось садиться где стояла, хоть на землю, ноги не держали. Потерпела я это дело, потерпела, да и поехала в больницу. Сначала в Осташков, а потом и в Тверь послали. Вердикт врачей – оперироваться надо, кардиостимулятор вставлять, сердце изношено и не справляется. Я подумала и отказалась. Уход за мной после этого нужен большой, да и после того, как поправлюсь совсем – одинокая жизнь мне будет уже заказана. Пришлось бы дом продавать, переезжать в большой город, поближе к медицине, да к кому-то из вас на шею проситься – другой-то родни у меня нет, не осталось. Ну, или в дом престарелых с уходом. Ни один вариант, ни другой меня не устроил совершенно. Поэтому я приняла решение оставить все как есть. Дожить, сколько богом отпущено, и не пытаться схватить его за бороду, да еще сколько-нибудь выклянчить на дожитие. Я понимаю, ты сейчас ругаться и спорить начнешь. Но это мой выбор. Я после ухода Алексанываныча своего за жизнь-то не держусь особо. Детей мы не нажили. Не хочу превращать свою жизнь в сплошную борьбу за «плюс пара дней к отпущенному». Сейчас вот поплохело мне сильно, и чувствую, по всему, ухожу я. Надо – значит, надо. Со светлым сердцем и душою ухожу, не боюсь и не огорчаюсь. И ты не бойся и не огорчайся. Сразу скажу, завещание у меня готово, хранится у нотариуса в Осташкове, адрес его и имя-отчество – в тумбочке моей прикроватной возьмешь, когда время  придет. Завещала я все твоим деткам, поровну. Дом с участком и немного скоплено у меня на сберкнижке. В тумбочке же, в конверте, деньги на похороны. Я понимаю, хлопот вам подбавляю, но похороните меня рядом с мужем моим. И мама твоя живет рядом, глядишь, навестит нас когда. Да и мне приятно будет, что соединились мы снова. Кстати, дай мне слово, что матери своей ни слова не скажешь про это мое решение, и о том, что недолго мне осталось. Своих детей бог не дал, я к тебе всегда не как к племяннице, а как к дочери относилась. Именно с тобой очень хотелось проститься. Не хочу я тратить силы на объяснения и на препирательства. Светло у меня на душе, покойно. С этим и уйти хочу.
Тетя Ира помолчала немного, будто пожевала губами. Сердце у меня колотилось так, словно выскочит сейчас из груди, но нужных слов не находилось.
- Вот так вот, Олюшка, - подытожила тетя Ира. - Спасибо, что приехала. Теперь с легким сердцем предназначенного дождусь.
Больше всего я боялась расплакаться – что-то за последние сутки это желание стало слишком часто меня посещать. Я не могла как-то возразить тетке – но и не могла смириться с ее решением. Очень хотелось спорить, но столько в ее речи было мудрого, обдуманного и решенного, что возражения застряли в горле. Тетя Ира увидела это мое состояние, накрыла своими руками мои руки:
- Олюш, пожалуйста, давай не будем это обсуждать. Мнения своего я все равно не переменю, только лишний раз тебе и мне сердце рвать, да нервы тратить. Давай лучше о тебе поговорим. Кто этот Антон? И где Саша, где дети? Я вижу, что-то у тебя происходит, и волнуюсь за тебя. Расскажи, что и как, пока мы одни.
Я начала рассказывать тетке свои злоключения, сначала сумбурно, нервно, но постепенно успокаиваясь и стараясь излагать только факты, без причитаний и обвинений. И про Сашу, и про его уход внезапный к другой женщине, и про страдания сыновей по этому поводу. Рассказала и про работу, - как надломилось все одновременно с моей семейной жизнью, так не налаживалось никак. Рассказала даже про наш разговор с Антоном в кафе, про его идеи о равном партнерстве в браке, про «куриц безмозглых» и «комплекс потерянного отца». Выложила все, что носила последнее время в себе тяжким грузом, переполнившись уже так всем этим, что, казалось, вот-вот задохнусь.
Тетя Ира слушала меня внимательно, не перебивая, не отвлекаясь, лишь немного покачиваясь в своем кресле и иногда прихлебывая уже остывший чай из красивой чашки с небольшой выщерблинкой на донышке. Когда я, наконец, выговорилась, она помолчала, протянула руку и погладила меня по голове. И тут я все-таки расплакалась. Удивительное дело, но слаще мне не плакалось, наверное, никогда в жизни, даже в детстве. Слезы рождались где-то в середине груди и бурным потоком изливались наружу. Мне кажется, они текли у меня не только из глаз, но даже из носа и изо рта, так их было много. Говорить я ничего не могла в этот момент, молчала и тетка. Уткнувшись тетке в колени, я рыдала с подвываниями, а тетка целовала меня в макушку и гладила по спине. И так мне после этого стало хорошо и легко, так посветлело на душе, мне кажется, даже комната как-то посветлела. Я почувствовала себя свежей, тщательно промытой и легкой как воздушный шарик. Вот, кажется, дунь на меня сейчас ветерок – и я полечу. Но главное, у меня, как у Кая из сказки про Снежную Королеву, вылетел откуда-то изнутри тяжелый и больнучий осколок, так мешавший мне жить последнее время. Будто мои слезы его растопили, и он вылился вместе с ними на теткину вязанную кофту. Удивительное дело, но, оказывается, есть разница, с кем плакать. После Сашиного ухода я плакала несколько раз, один раз с Люськой на кухне, и пару раз одна, выпроводив детей на прогулку.  Но эти слезы не приносили мне облегчения, скорее, наоборот: после них мне становилось еще тяжелее, будто каждый раз меня прижимало чем-то изо всех сил к земле, не давая разогнуться. А тут такой полет и облегчение, что мне аж неловко немного стало, что мне так хорошо сейчас, а ведь тетя Ира одной ногой на том свете. У меня-то, по сравнению с ней, проблемы куда мельче, решаемей.
Тетя и тут почувствовала мое состояние. Чуть отстранила меня от себя, помогла сесть.
- Олюш, налей нам свеженького чайку. А я пока переодеться схожу к себе, эвона как ты меня промочила, насквозь практически, слезокапалка ты моя любимая, - с этими словами она скрылась у себя в комнате. Как легко она стала ходить... Тетя Ира была крупной женщиной, широкоплечей, с большими руками и ногами. Ее походку всегда было слышно издалека, мама моя ее всегда «каменным гостем» поддразнивала. А сейчас тетя Ира передвигалась почти беззвучно.  Да и похудела, мне кажется, она прилично….
Пока тетка переодевалась, я уже приготовила ответную речь. Естественно, я сейчас буду ее убеждать: мы прямо сейчас собираемся, и, дождавшись Антона, выезжаем в Москву. Я отвезу ее к самым лучшим врачам, мы все сделаем, все успеем. Не может быть, чтобы было поздно, и это наша последняя встреча!
Когда она вернулась к столу, я начала уговаривать тетю Иру одуматься, не опускать рук и поехать с нами. Она молча смотрела на меня, не перебивая. И столько всего было в этом взгляде… И насмешки, и любви, и терпения к моей запальчивости. Чем больше и дольше я говорила, тем нелепее, неуместнее  себя чувствовала. Мои, как мне кажется, вполне здравые слова про необходимость поездки к врачу, борьбы за жизнь звучали сейчас почему-то невероятно глупо и неуместно, и чем больше я говорила, тем сильнее становилось это ощущение. Наконец я замолчала, смутившись и не понимая, что происходит.
- Олюш, я что сказать-то  хотела. Относительно рассказа твоего, про развод, про работу, - деликатно закрыла тему с лечением тетя Ира. – Я вам свечку не держала, да и Сашу твоего не сказать, чтобы прямо так уж хорошо знала. Но вот что я знаю точно: жизнь никогда не закрывает перед человеком все двери. Всегда есть одна, которая выводит из тупика. Мы часто ее не замечаем, пока плачем, горюем и мечемся, но надо всегда помнить: она есть. И выходим мы из нее в новую жизнь. И жизнь эта – ничуть не хуже прежней, а иногда и получше будет, особенно, если ты дверью не ошиблась. Ты поплакала уже, погоревала. Теперь хорошо бы дверь поискать правильную, да и начать двигаться дальше.
Страшнее, знаешь, когда живешь не свою жизнь, когда в упор не видишь что за человек рядом. Была у меня такая коллега, помню, давно еще, когда я рядом с вами жила, Марией звали. Замечательная женщина, трудолюбивая, добрая, порядочная. А муж ей достался – оторви и выбрось: алкоголик запойный, да еще и бил смертным боем, как напьется, и ее, и двух дочерей. Ночь, мороз – все равно ему было, девок своих на улицу гнал, оскорблял, пропивал из дома последнее. Сколько Мария натерпелась – не передать. Но терпела, и дочери ее рядом с ней жили и мучились. Ей все говорили, чтобы бросала его, хоть дочерей бы пожалела. А она – «и буду я разведенка, перед людьми стыдно! Да и кто сейчас не пьет?!». Наконец, допился он до зеленых чертей, сначала белая горячка, потом цирроз печени, прибрал его господь. Так она на последние гроши стелу ему из белого мрамора поставила на могиле, а по ней – золотые буквы: «А для звезды, что сорвалась и падает, есть только миг, ослепительный миг!». Говорю, Мария, он ведь, звезда твоя,  за малым не убил тебя? А она – «пусть будет не хуже, чем у людей». Сашка твой, конечно, не алкаш. Но жить с постоянно изменяющим тебе мужиком… Не знаю, не смогла бы я. Да и пацанам твоим какой пример? Ведь уже не малыши, скоро понимать все начнут, понимать и пример с него брать.
Не горюй, Олюнь, твоя беда не самая большая. У тебя еще целая длинная жизнь впереди. И пока ты на этом свете, а не на том, и причин нет туда собираться – кончай горевать. Давай, выход ищи. Тем более, как ты рассказываешь, определенные отношения у вас с Сашей наладились, детей он бросать не собирается, тебе помогает. А любовь, она, Оль, такая…. Была-была,  да и растаяла вся. Что уж теперь. Значит, небольшой она была, что надолго ее не хватило. И не ругай Сашу, не кляни его. Пожалей  лучше. Мечется он в поисках своей женщины, меняет их. Даст бог, вот сейчас нашел. Это единственное, что я видела и понимала в нем, в муже твоем бывшем: непокой его, неумение насытиться. Есть такие люди на свете: вот дает им жизнь подарок какой, они вроде и рады, прижимают его к себе, радуются. А через минуту, глядь, уже за забор к соседу заглядывают: у него-то, поди, подарок получше будет, побогаче. Тяжелое это качество, очень жить мешает. Так что не обижайся, пожалей его. Обида к земле тянет, а жалость к людям, наоборот, сил добавляет.
В этот момент мы обе услышали, как хлопнула дверь: это вернулся с прогулки Антон.
- Девушки, давайте обедать собирать! Я, пока гулял, набрел на какую-то местную столовую. Купил у них несколько отличных, прямо домашних отбивных, и свежего хлеба – они там его пекут каждый день. И три порции гречневой каши с грибами и луком. Сейчас закатим роскошный обед, даже и готовить ничего не придется.
После того, как по просьбе тети Иры Антон достал из погреба квашеную капусту  с клюквой, да бочковые соленые огурцы с зелеными помидорами, стол наш обеденный действительно стал выглядеть роскошно и аппетитно. Обедали мы долго, Антон веселил нас какими-то своими профессиональными байками, тетя Ира вспоминала истории из моего детства. Я то и дело хохотала, но мысль, что вижу я тетю, может быть, в последний раз, так и не оставляла меня.
После обеда тетя Ира сказала, что нам, пожалуй, пора. Во-первых, тяжело ей столько времени сидя проводить, хотелось бы лечь. И, к тому же, погода стремительно ухудшалась, хотя, казалось бы, куда уж хуже. К ледяному дождю добавился очень сильный ветер, несмотря на то, что время едва перевалило за полдень, на улице были практически вечерние сумерки. Дорога обратно обещала стать очень сложной.
Через час мы уже покинули дом тети Иры. Уезжала я с очень тяжелым сердцем, понимала, что увиделись мы, наверное, в последний раз. Обнялись на ступеньках, попрощались, взяли у нее нехитрые подарки в дорогу – яблок моченых, немного ее фирменных бочковых соленых огурцов и иван-чая, который она по особому рецепту каждый год делала. Да и тронулись в путь.
Дорогу на Тверь решили выбрать другую, не ту, по которой мы приехали сюда: навигатор в «Лексусе» показал нам, что там несколько аварий и образовавшиеся из-за этого и, видимо, из-за обледеневшей от непогоды дороги, большие, многокилометровые заторы. Я помнила, что есть еще одна дорога. Она чуть длиннее и качеством похуже, двухполоска и встречка всю дорогу, плюс это не трасса совсем, а обычная районная дорога. Зато по всей практически протяженности навигатор разметил ее зеленым цветом, что обещало нам куда более быстрый путь домой. Ну, а после Твери разберемся, что и как, какую дорогу выбрать.
Когда-нибудь, надеюсь, человечество придумает такой прибор, который будет показывать не только заторы на дорогах, но и качество дорожного полотна на предстоящем пути. Ехали мы по чистому ужасу. Во-первых, ледяной дождь не прекратился, а, кажется, даже усилился: дворники и обогрев переднего стекла не слишком помогали, и видимость была просто ужасной. Во-вторых, дорога представляла собой  каток, который блестел под колесами как стекло, и тяжелую машину при малейшем наборе скорости или маневре вело из стороны в сторону, шипованная резина совершенно не спасала. Антон подключал какие-то специальные датчики и прибамбасы на панели, чтобы облегчить нам путь, но это не спасало, и мне было страшновато.
Не знаю ничего унылее зимнего русского поля. Бескрайнее белое полотно, редкие голые деревья, заунывный ветер. По краям – островки замерзшего, полуобломанного кустарника. Понятно, конечно, что не безжизненная это пустыня: мыши под снегом, охотящиеся за ними лисицы, иногда видна цепочка заячьих следов. Но ощущения космического какого-то одиночества, бесприютности и тоски это совсем не отменяет. Смотришь на эту ровную морозную пустыню, и не верится, что где-то совсем рядом деревня, в ней живут люди, лают собаки и шумно вздыхает корова в сарае.
То ли эти поля навевали тоску, то ли мои мысли о тете Ире, наших разговорах, то ли сказалась общая усталость от поездки – но мы с Антоном ехали практически молча, погрузившись каждый в свои мысли, под тихое бормотание радио, лишь изредка перебрасываясь парой фраз.
Единственный разговор, который между нами случился, касался тети Иры. Антон спросил меня, что я решила с Ириной Николаевной. Пришлось рассказать, что думает тетя Ира по поводу своего здоровья и возможности лечения, о ее твердом намерении оставить все как есть и не ложиться в больницу. Я заметила, что после той ночной сцены в Теребунах мы, не сговариваясь, перешли на «ты», и общение давалось нам обоим значительно легче. Видимо, лишение иллюзий относительно возможного секса снимает какие-то невидимые препоны во взаимоотношениях. И теперь общались мы легко, по-приятельски, не чувствуя необходимости в церемониях и кокетстве.
- Оль, я спросить хочу: а почему ты не привлечешь к этой ситуации твою маму? Как я понимаю, женщины в хороших отношениях, может быть, ей, маме твоей, удастся убедить тетю полечиться? Она вообще в курсе?
- Нет. Понимаешь, мама не знает, что мы расстались с Сашей. И я пока не готова с ней это обсуждать. Если я ей позвоню и расскажу про тетю Иру – она сразу примчится. И скрыть от нее ничего не удастся. Мне придется всем этим заниматься вместе с ней, да и останавливаться ей в Москве больше негде, кроме как у меня. Тут вся история с разводом и с Сашиной «другой женщиной» выплывет наружу. А я пока не готова. И еще она замуж собралась. Прикинь, идиотка престарелая? Куда уж тут с теткой проблемы разгребать.
Антон так резко развернулся ко мне, что машину даже немного занесло:
- Ты понимаешь, что ты говоришь?! Оля, ты с ума сошла? Ты понимаешь, что это несопоставимые вещи? Твое детское нежелание признаваться маме в разводе и жизнь человека? Вдруг маме удастся уговорить ее заняться своим здоровьем серьезно? И что такого в том, что мама твоя, взрослая, дееспособная, как я понимаю, женщина, собралась замуж?
- Антон, я дала тете Ире слово, что не расскажу своей маме про болезнь, про ее решение не ложиться в больницу и не лечиться. Я понимаю, может, тебе покажется это детским чем-то, но для меня важно, что я дала ей слово. Это ее жизнь и ее решение. Что касается маминого замужа – это чистое безумие. Мы поссорились с ней из-за этого. Это вообще ни в какие ворота не лезет! Ей уже за 60, Антон. Какой замуж??
- Подумай хорошенько. Это очень  серьезное решение. Я имею в виду не только решение тети Иры, но и твое. По сути, так может получиться, что ее жизнь в твоих руках. Вдруг все с ее здоровьем не так тяжело и непоправимо, как она считает, ведь она так и не обследовалась по-нормальному. Вдруг у нее есть хотя бы один шанс? И вообще, не смешивай все в кучу. Про замуж - я вообще не понимаю, какое твое дело. Она что, умственноотсталая, ребенок маленький?  (Ты чего лезешь-то не в свое дело?)
- Антон, я не знаю… Это все ужасно трудно и мучительно, я запуталась уже. События сыпятся в мою жизнь откуда-то сверху с такой частотой, что я не успеваю опомниться.  Я не знаю, как правильно поступить. Я не знаю, как отражать удары судьбы. Мне кажется, если бы я была на месте тети Иры и попросила свою племянницу сохранить мою тайну, а она бы не сдержала слово – я была бы очень обижена, почувствовала бы себя преданной. Мне кажется, мама бросает меня, бросает в тот самый момент, когда мне труднее всего.
- Прости, что лезу не в свое дело. Я только хочу, чтобы ты понимала, насколько серьезная ситуация, что, возможно, в твоих руках сейчас чужая жизнь. Я бы пожелал тебе, чтобы ты отличало важное и реальное от сиюминутных дел, значимость которых абсолютно мнимая. И не считала, что все, что происходит вокруг тебя, обязательно требует твоего вмешательства и решения. Поверь мне, что-то надо уметь отпускать или, того правильнее,  пропускать мимо какие-то события. Сейчас, наверное, плохой момент для таких разговоров. Давай обсудим все это в Москве, по возвращению, в каком-нибудь уютном кафе за чашкой горячего какао, ок?
Я промолчала в ответ. Я, правда, не знала как правильно.  И не знала, хочу ли я это обсуждать. И хочу ли я обсуждать это именно с Антоном. И почему последнее время в моей жизни возникают одна за другой ситуации, где так трудно принять не то чтобы правильное, а вообще хотя бы какое-то решение…
* * *
Беда случилась, когда до Твери оставалось совсем немного. Мы только проехали одну деревню и в наступающем вечернем свете уже промелькнули огни следующей. Дорога шла по небольшому холму, резко сворачивая в сторону на самой верхушке. По-прежнему было очень скользко, машина то и дело дергалась и виляла. Из-за того, что вот таким вот рыскающим ходом мы двигались уже достаточно давно, бдительность и моя, и, похоже, Антона, притупилась. В какой-то момент уставший от трудной дороги Антон чуть резче необходимого дернул рулем, и машина поползла с дороги. Нас проволокло по обледеневшей земле, затем машина нырнула носом в какую-то неглубокую яму и, наконец, затихла в ней, задрав вверх массивный багажник.
Отдышавшись и уняв дрожащие руки, мы с трудом вылезли из салона и обошли место происшествия. Дело было куда хуже, чем мы подумали сначала. Во-первых, тяжелый автомобиль стоял слишком вертикально, клюнув носом в яму, чтобы у нас были шансы выбраться оттуда своим ходом. Во-вторых, на боку ямы была какая-то выпуклость, типа большого надолба, передние колеса ее проскочили, а задние – не доехали до нее. И теперь наша бедная машинка мало того, что задом уставилась в небо, так еще и ее перекосило всю из-за этой непонятной замерзшей выпуклости.
Понятно было, что толку от меня в такой ситуации никакого. Антон был явно взвинчен и не настроен общаться. Я кое-как забралась в салон, чтобы не замерзнуть и не мозолить глаза водителю. Антон же пытался куда-то дозвониться и решить вопрос с вытаскиванием машины. Пытался он больше часа, потом присоединился ко мне, кое-как пробравшись в салон через заднюю дверь. Помолчал, посмотрел напряженно в окно, потом заговорил.
- Плохо дело, Оль. Погода сама видишь, какая, и здесь, и в Москве такая же петрушка. Кругом аварии, эвакуаторы, мобильные сервисы – все нарасхват. Да еще и Новый год на носу, 28 декабря сегодня, предпраздничные дни. Да и дело к ночи. Никто нас сейчас спасать не поедет, даже и завтра – не знаю, что будет, особенно если эта страсть с неба не прекратится. Надо что-то, видимо, с ночевкой решать здесь, на месте. А потом будем думать, что делать и как быть.
На вечерней пустынной и обледенелой дороге мы с Антоном выглядели совершенно кинематографически: две согнутые против ветра фигурки, вцепившиеся одна в другую: упав два раза и подскользнувшись раз десять, я, отбросив смущение, повисла на руке Антона, ухватившись за нее понадежнее. Приключения, особенно опасные, сильно сближают. И его руку, полуобнявшую меня за талию, я приняла совершенно естественно и не придала этому никакого особенного значения – так-то оно надежнее будет, а то еще шею себе сверну в этой тьмутаракани.
Трясти от пережитого волнения меня перестало довольно быстро. Я вообще заметила, что холод – отличное успокоительное. Тем более, что одета я была не для таких прогулок: не слишком удобная для долгой ходьбы по обледенелой дороге обувь, слишком короткая куртка, не прикрывающая как следует поясницу, отсутствие шапки на голове – красиво, модно, кокетливо, но не практично. Хорошо, что мороз совсем небольшой, не должна, вроде бы, околеть, пока до ближайшего жилья дойдем.
Вдруг мне показалось, что со стороны мы должны выглядеть очень забавно: неуклюжие горожане-растяпы преодолевают погодные сложности в борьбе за жизнь. Отличный сюжет для американского фильма-катастрофы, проверка современного жителя мегаполиса на стрессо- и морозоустойчивость.
- Антон, нам тут не хватает только встречи с диким зверем. Ты будешь демонстрировать свои мужские качества, а я, как настоящая киногероиня, буду громко визжать, плакать и метаться.
- Оля, мы не на Аляске. Вряд ли в Тверской области мы можем встретить кого-нибудь страшнее лисы или зайца. Если ты так настаиваешь, я могу побороться и с ними, но вряд ли долго – посмотри на мои ботинки, преследовать врага в них никак не получится. Baldinini не учли суровой новогодней дороги в России. Но если хочется повизжать и пометаться – я не возражаю. Кстати, заодно согреешься.
- А вдруг бешеный заяц? У зайцев, кстати, вообще бешенство бывает?
- Я психолог, а не зоолог. Я зайцев последний раз в Московском зоопарке видел. И то сзади: какой-то серый ушастый зверек с толстой попой жрал морковку и отказывался смотреть на посетителей.
- Тогда придется включить фантазию. Когда еще у нас выпадет шанс встретиться с диким бешеным тверским зайцем. Договорились: если попадается навстречу заяц – автоматически считаем его бешеным и начинаем действовать по сценарию: ты борешься – я кричу и мечусь. Или, может, правильно метаюсь? Короче, бегаю туда-сюда и ору.
Антон то ли устал, то ли переживал за машину, шутки мои слабо поддерживал, был замкнут и сосредоточен. Я себя чувствовала очень виноватой: ведь вся эта история случилась из-за меня, по сути. Вроде, он и не упрекал меня ни в чем, ни о чем не сожалел, по крайней мере, вслух, но мне, тем не менее, было не по себе, я считала своим долгом отвлечь его, растормошить, разговорить, раз уж развеселить не особенно получилось.
- Антон, а можно, я спрошу? Ты женат?
- Был женат, теперь разведен. Кстати, я не говорил тебе, что мы заочно знакомы?
- Нет. Это как?
- Моя жена консультирует Елену, новую жену твоего мужа Александра. Или вы еще не разведены? Ну, короче, ты поняла, кого именно.
От неожиданности я аж остановилась.
- Ее зовут Татьяна?
- Да, Таня.
-Так это она помогла Лене увести моего мужа?
- Оль, ты прямо какая-то дикая, честное слово. Как ты себе это представляешь – «помогла увести»?
- Да вот так и представляю! Советовала, поддерживала, помогала. Вот так номер, а?! И ты знал это, когда отправлялся со мной в поездку?
- Да, знал
- Почему же не сказал?
- А почему я должен был что-то говорить? И что именно говорить? «Оля, я отвезу тебя к заболевшей тете, но имей в виду, моя бывшая жена консультирует вашу с мужем разлучницу»? Так, да?
- Ну, можно, например, и так. Это было бы честнее, чем молчать до сих пор. Да и сейчас я только случайно это из тебя вытащила.
- «Вытащила», ишь! Оль, ты смешная. Чтобы что-нибудь «вытащить» из человека, надо, чтобы это что-то было спрятано. Я же ничего не прятал.
- Не цепляйся к словам! Какая разница как назвать. Суть от этого не меняется! Как ты мог все это время молчать, не рассказать мне об этом?! Гадство какое! Я была о тебе лучшего мнения!
- Оппаньки! Ты так говоришь, будто я вообще просил тебя быть обо мне какого-нибудь мнения. Давай остановимся. Мне кажется, ты как-то неправильно представляешь себе работу психолога и моей бывшей жены в частности. Поверь мне, ваш развод – это не ее рук дело. Долго объяснять, да и декорации сейчас мало для этого подходящие, можем потом вернуться к этой теме. Пока прошу просто поверить.
Я никак не могла унять вдруг возникшую одышку. Новость была настолько неожиданной и неприятной, что у меня дрожали руки, меня бросило в пот от сильного сердцебиения. Вот это да, вот это встреча! Я так надеялась, что поездкой этой в Теребуны отвлекусь от грустных мыслей, от текущей своей личной трагедии, пообщаюсь с приятным молодым мужчиной. И тут на тебе, отвлеклась… То пристает некстати, то оказывается практически засланцем ко мне из той семьи.
Что же делать-то мне сейчас? Развернуться и уйти, чего мне хотелось больше всего, аж до судорог в ногах? Но куда уйдешь в имеющихся обстоятельствах? Дело к вечеру, дороги я не знаю, мороз будет только крепчать. Куда я пойду одна и в незнакомом месте? Это только в кино героиня, рванувшая в чисто поле по воле чувств, в итоге находит замок, живущего в нем принца на белом коне (конь живет отдельно от принца, например, в прилежащей к замку конюшне) и, разумеется, настоящую любовь. Я-то, особенно со своей везучестью, могу найти только приключений на свою пятую точку. Ну, или того самого бешеного тверского зайца.
Обидеться и замолчать? Но я чувствую себя обязанной Антону и за его помощь мне, и за то, что именно из-за этой помощи Антон попал в затруднительное положение. Мало ли еще что в итоге окажется с машиной, наверное, еще и на деньги за ремонт мужик попал. Да вообще ситуация такова, что прежде, чем вернемся в цивилизацию, общаться нам еще придется. Глупо в таких обстоятельствах дуться и отделываться односложными ответами, типа «да – нет – не знаю», себе же хуже.
Я решила продолжить разговор, выяснить побольше деталей, прежде, чем принять решение, что мне со всем этим делать.
- Слушай, а вы давно в разводе?
- Да уже пару лет как.
- А развелись из-за чего?
- Я смотрю, у тебя с деликатностью всё своеобразно. Это от стресса, или ты вообще не очень церемонишься с малознакомыми людьми?
Я смутилась сначала, потом решила все-таки довершить начатое. Сам виноват, нечего было скрывать такую важную информацию (Сам виноват, нефига было скрывать такую важную информацию). Теперь сравняем счет, я тоже хочу знать побольше!
- Да считай как хочешь. Если секрет, можешь и не говорить.
- Да не секрет, конечно. Тем более, я смотрю, ты закусила удила и решила раскусить меня до конца, не сходя с этого места (Тем более, я смотрю, ты закусила удила и решила разъяснить меня до конца, не сходя с этого места).
Антон, в отличие от меня, совершенно не злился и не реагировал на мои упреки и бесцеремонные расспросы. А у меня в этот момент прямо «желта вода», как у той киногероини, к глазам подступила.
- У нас было, как у американских персонажей, классическое: «сохранение семьи невозможно, вследствие того, что оба супруга утратили чувства любви», ну, и конечно, «несовпадение характеров».
- Ну, знаешь, так не пойдет. Ты наверняка про меня знаешь куда больше. Это нечестно. Не хочешь говорить на эту тему – так и скажи. А то про «несовпадение характеров» завёл, эдак про кого угодно сказать можно.
- Ну, да, ты права. В основе практически каждого развода лежит несовпадение – характеров, представлений о добре и зле, взглядов на воспитании детей, да и вообще на целесообразность их наличия, планов на будущее. Вот по последним двум пунктам мы с женой особенно не совпадали. Она хотела детей – у меня такого желания не было. Я не чайлд-фри, конечно, но и не чадолюбив настолько, чтобы привносить в свою жизнь эту совершенно не будоражащую меня суету. Она очень амбициозная светская женщина, с огромными финансовыми и карьерными устремлениями – я довольствуюсь малым, для меня куда важнее комфорт, потакание своим желаниям, уединение тогда, когда мне этого хочется. Мне нравится сам предмет психологии, чистая наука – ей нравятся практические возможности, которые может давать эта профессия. У нас мало было шансов на долгую и счастливую семейную жизнь, строго говоря. Так что развод меня хотя и расстроил, выбил из колеи на какое-то время, но совершенно не стал для меня неприятной неожиданностью. Тем более, что это было мое решение, а она не возражала.
- Зачем же тогда ей, такой карьеристке, дети? Противоречие какое-то получается.
- Ты не понимаешь. Без детей образ состоявшейся, успешной женщины не закончен. Что должна иметь успешная современная леди, слушай и запоминай. Муж – приличный внешне, чтобы не стыдно было предъявить подругам или в обществе. Работа, что-нибудь малопонятное и сверхсовременное – коуч, арт-менеджер, GR-специалист или там политолог на худой конец. Пара детишек – чистые ангелы, одеты в последнюю коллекцию от Aden&Anai или Nicki Macfarlane, обязательно с няней-филлипинкой или бонной, если дети постарше. Ну, там машина, это понятно. Посещение всех громких премьер и выставок – это обязательно. Короче, быть в тренде и тусовке. А Таня оттуда из-за меня выпадала.
- Ты ее прямо какой-то сукой описываешь, холодной и расчетливой. Сразу тебя хочется пожалеть, как ты попал с такой стервой. (Сразу тебя пожалеть хочется, ты прямо попал! Мальчик-с-пальчик vs записная стерва, как ты только жив остался
- Ну, это у тебя такое впечатление потому, что я тебе наскоро рассказываю. Так сказать, крупными мазками. Обычная современная женщина с амбициями. Ничего особенного. Я просто был не готов эти амбиции то и дело удовлетворять. За что и поплатился.
- Но я так понимаю, работаете вы по-прежнему вместе?
- Поначалу разошлись в разные стороны. Таня была очень зла на меня, ей был важен статус замужней женщины и мой вполне «товарный вид», возможность выйти со мной в свет, не стесняясь за мою внешность, одежду или манеры. Да и мысль, что кто-то оценит наш развод как то, что у Тани что-то не получилось, сильно отравляла ей жизнь (Она очень честолюбива, и мысль, что кто-то оценит наш развод как то, что у Тани что-то не получилось, сильно отравляла ей жизнь). Естественно, виновником всего происходящего она считала меня. Но потом, постепенно, страсти улеглись, и мы снова стали работать вместе. Оказалось, то, что мешает нам быть счастливой семейной парой, очень даже помогает в ведении совместного бизнеса. Мы отлично дополняем, уравновешиваем друг друга. Как моя бабушка говорила, где у меня выпуклость – у нее впуклость. Так что поскрежетала зубами и вернулась. Да и хорошо, что разошлись на время: я тоже был на нее изрядно зол, мне надо было успокоиться немного, осмыслить все плюсы и минусы дальнейшей совместной работы. Так что по итогу все к лучшему сложилось, у нас с нею теперь прямо производственная идиллия. Думаю, теперь она иногда даже жалеет, что ушла от меня.
Ишь ты, то «это было мое решение», а то вдруг «она иногда даже жалеет, что ушла от меня». Смешные мужики, все-таки. Жалеет она, как же, ага. Самолюбие свое очень жалко, по которому баба оттопталась от души, так бы и сказал. Но сроду так никогда не скажет, будь хоть сто раз профессиональный психолог. Ладно, не буду поддевать, жалко его. Такой холеный, такой успешный, «Лексус», все дела, а коснись за живое – такой же человек, как все мы.
 Едва удерживаясь на скользкой поверхности дороги, я шла и размышляла, хорошо это или плохо, что у нас с Сашей не было никакого общего бизнеса, никакой «производственной идиллии», и кроме семьи, детей и некоторого количества нажитого имущества, делить оказалось особенно нечего. Наверное, все-таки хорошо. Учитывая обстоятельства нашего развода, мне тяжело было бы каждый день встречаться с ним, понимать, что приходит в офис и уходит из него он к другой женщине. Не бизнесвумен я, похоже, ни разу. Бог меня от собственного бизнеса уберег, хотя и были соблазны несколько раз. Не смогу я так рационально рассуждать, так холодно взвешивать все плюсы и минусы на внутренних весах.
- Оль, ты не переживай, я тебя прошу, по поводу Тани и Лены. Лена обратилась к Тане впервые задолго до встречи с Сашей. И повод там был к личной жизни отношения не имеющий, скорее, производственные проблемы на психологическом уровне. Ну, знаешь, как обычно: уверенность в себе, умение сказать «нет», увольнять. Так что не напрягайся в эту сторону, не трави себе душу. Если бы как-то иначе дело обстояло – я бы не стал ввязываться в нашу с тобой совместную поездку. Ибо врать не люблю, эта информация все равно бы всплыла в наших разговорах. Ну, или мне бы пришлось постоянно помнить про это и избегать тем, могущих вывести на этот предмет. А я слишком ленив для этого, не люблю так сильно напрягаться.
Постепенно я нашла темп движения, который мне несложно было поддерживать, когда болтаешь – расстояние не очень заметно. Я приноровилась и к скользкой дороге, и к небольшим порывам сырого холодного ветра – просто немного втягивала в эти моменты голову поглубже в плечи, прикрываясь воротником. Или, может, я была так увлечена беседой с Антоном?
Я поддела носком ботинка круглую ледышку, попавшуюся мне под ноги, и спросила:
- Послушай, а почему ты такой сухой, рациональный, как машина, как компьютер? Или ты только притворяешься таким? Помнишь, наш с тобой разговор в кафе, по дороге в Теребуны? Меня там очень задело то, как ты разговаривал со мной: сверху вниз, как умный взрослый с глуповатым ребенком, поучительно так. Ты такой холодный и равнодушный, что даже твои собственные неприятности тебя не задевают и не расстраивают? Потому что развод, даже с нелюбимой женщиной, это неприятности, мягко говоря.
Антон повернулся ко мне и усмехнулся:
- Ну, отчасти ты права, конечно, это образ. Я же мужчина, нас же с детства как воспитывают? «Не плачь, ты же мужчина!», «Тебе больно? Терпи, не подавай виду, ты же мужчина!», и все такое. Ну, и еще плюс отболело это уже, мои неприятности. Я очень переживал наш развод, для меня он стал, в общем, довольно чувствительным ударом. Да, я видел нашу с Таней разницу характеров. Но мне казалось, что разные люди вполне могут ужиться вместе. Я же не пытался ее изменить, ограничить в чем-то. Хочется на светскую вечеринку, которые я терпеть не могу? Да ради бога, я посижу вечер у телевизора. Хочется на модный курорт, в шум и давку, чего я просто не выношу? Конечно, дорогая, не отказывай себе в маленьких удовольствиях, поезжай, я  побуду дома, мне нетрудно. И вдруг эта «дорогая» приходит к тебе в один совсем не прекрасный день и говорит: наш брак бесперспективен, он не приносит мне достаточного морального удовлетворения. И пока я молода и имею товарный вид – давай разводиться, хочу успеть устроить свою личную жизнь поудачнее. Только что не сказала: ты, милый, второго сорта муж, а я заслуживаю первого. Такой, знаешь, пинок по яйцам кого угодно выбьет из седла, даже такого крепкого парня, как я. Хотя это я потом только понял, что она ждала не моего согласия, а того, что я испугаюсь и, если и не изменюсь, то начну уступать, подстраиваться под нее и ее интересы.
Вот это да, бедный Антон… Мне-то хотя бы никто не говорил про мою низкосортность. Сука какая его бывшая, оказывается!.. Я забежала немного вперед, чтобы видеть лицо Антона, пошла по дороге задом наперед:
- И что? Как ты справился с этим?
- Справлялся, справлялся, да и справился. Шучу. Я в какой-то момент понял, что это, знаешь, как комнаты и двери. Комнат, откуда нет возврата, не так много, это что-то фатальное, типа смерти или очень тяжелой болезни. А остальное…. Одна дверь закрывается, но если быть внимательным и смотреть по сторонам, то непременно обнаружишь, что есть еще какая-то дверь, которая ведет в другую жизнь и другую комнату. И вполне возможно, что вот эта, вторая комната, куда больше подходит тебе, чем первая. А эта первая была не твоя, и попал ты туда по ошибке. Или, например, эта первая комната – она как гостиничный номер. Она была тебе предназначена лишь на время. И вот пробило 12 часов, расчетный час, пора освобождать номер. И на пороге уже другие гости, смотрят на тебя и не понимают, чего ты, собственно, рыдаешь и хватаешься за подоконник, пока тебя оттуда выволакивают. Вот такой образ у меня родился. Я понятно говорю, не запутал тебя?
- А с чего ты решил, что меня так легко запутать? Я тебе такой дурочкой кажусь?
В этот момент у Антона зазвонил телефон, и он отвлекся от разговора со мной. Последнее время в моей жизни так много удачных совпадений! Вот и сейчас отвлекся Антон очень кстати, мне хотелось обдумать услышанное. Тем более, что аналогия про комнаты и двери звучала уже второй раз, первый раз мне что-то такое тетя Ира говорила недавно. Под таким углом зрения я на себя и свою жизнь как-то не смотрела. Что же получается, Саша и наша жизнь с ним были чужой комнатой, гостиничным номером, и мне оттуда пора съезжать? А как же дети? Они-то кто, тоже гости в чужом номере? И как им объяснить ё происшедшее? «Папа ваш из другой жизни, а у меня началась новая жизнь, давайте вместе за нас порадуемся»? Нет,  что-то важное я все-таки, кажется, начала понимать. Хотя бы то, что жизнь на разводе не  кончается – как ни глупо это звучит, но эта простая мысль сейчас была мне очень кстати, очень успокаивала меня. Но все же как-то это все, пожалуй, по-другому называется и выглядит. А вот как – у меня пока не получается понять и оценить. Но я почему-то совершенно точно знала, что мне обязательно надо додумать эту мысль до конца и распутать этот узел. Это решение почему-то немного успокоило меня.
* * *
Слава богу, дом, свет которого мы увидели перед аварией, оказался совсем недалеко. Это был небольшой хутор, а за ним, примерно в километре, виднелась собственно деревня. Деревянный дом, рядом – стог сена, накрытый какой-то рогожкой, рядом с домом сарай и будка, возле которой металась на цепи и лаяла во всю мочь большая лохматая собака. Цепь у нее была такой длины, что не давала нам подойти к крыльцу, поэтому мы стали звать хозяев, стараясь привлечь к себе как можно больше внимания.
Наконец, дверь дома открылась, и на крыльцо вышел пожилой мужчина. По крайней мере, мне он показался очень пожилым: шапка волос с проседью, седая борода, жилетка с овчиной вовнутрь, как в древних советских фильмах про деревенский быт, на ногах – обрезанные валенки. Он остановился на крыльце, всматриваясь в ранние зимние сумерки, и спросил чуть глуховатым голосом:
- Кто здесь?
Мы подошли чуть ближе к крыльцу, стараясь одновременно быть заметными хозяину и не попасть в зубы его лохматому охраннику.
- Простите, мы не местные, у нас сломалась машина. Вот, ищем, где погреться и найти трактор или эвакуатор, - кратко и четко сформулировал нашу программу Антон.
Мужик, наконец, разглядев нас, шикнул на кобеля, отчего тот немедленно замолчал (Мужик, наконец, разглядев нас, шикнул на кобеля, отчего тот немедленно замолчал, и, ворча для приличия, ушел в будку).
- Заходите.
 Комната, куда мы вошли из полутемных сеней, была просторной и чистой, и служила, видимо, одновременно кухней и столовой, судя по обеденному столу, кухонной утвари и кастрюле у печки. Неожиданный микс киношного деревенского быта и вполне себе такой современности: печка с полатями, ухват рядом с ней, и большая панель современного телевизора на стене. Вышитые рушники, скатерть с кистями и микроволновка рядом с деревянной бочкой, в которой тускло отсвечивала вода, чистая и вкусная даже на вид. Прялка, задвинутая в угол, и современный спортивный тренажер. Такая окрошка из разных времен и эпох.
- Проходите, садитесь. Замерзли, наверное? Чай будете? Верхнюю одежду лучше снять, давайте ее повесим вот тут, возле печки. В такую погоду тяжело в сыром ходить, пусть посохнет, пока мы с вами разберемся, что да как, чем я могу вам помочь.
Для соблюдения этикета, наверное, следовало хотя бы раз отказаться, сказать что-нибудь вроде «не хотелось бы вас затруднять», но мы и вправду и подмерзли, и устали, надёргались, поэтому сразу с благодарностями сняли куртки, разложили их сверху на печи и сели за стол.
Угощение было небогатым, но по-мужски сытным и основательным: вареные вкрутую яйца, нарезанные крупными ломтями сыр и колбаса, половина краюхи ноздреватого, видимо, испеченного где-то поблизости, не заводского, хлеба, отличное сало с богатыми мясными прожилками и соленые огурцы, пересыпанные чесноком и укропом. Мужик чуть хромал, как бы подныривая при ходьбе на одну сторону, но двигался уверенно и споро, так, что пустой к моменту нашего прихода стол был накрыт за считанные минуты. Пока мы мыли руки и рассаживались, подоспел и чайник, отметив момент своего кипения задорным свистком. Чай был не в пакетиках – Игорь (так нам представился гостеприимный хозяин) заварил его в большом пузатом чайнике, щедрой жменькой сунув туда каких-то сушеных трав, отчего по комнате мгновенно разошелся густой дух летнего травостоя.
Пока хозяин хлопотал вокруг стола, я его рассматривала. С возрастом я ошиблась, не пожилой он совсем, лет 40-45 от силы, не более. Просто седины много и борода эта дикая возраста ему добавляет. Видно, что городской он, просто здесь живет давно. Не могу сказать точно, как я это определила. По речи, наверное, -  хотя и одичал он слегка тут, в глухомани, но человек образованный, явно знавший другую, не деревенскую жизнь. И, судя по обилию дорогой бытовой техники, спутниковой тарелке, ноутбуку, стоявшему на подоконнике, обуви и одежде на вешалке, - жизнь неплохую, безбедную. Интересные какие хуторяне бывают, надо бы к нему присмотреться повнимательнее, подумалось мне.
После чаепития мы начали обсуждать проблему с нашей застрявшей машиной.
- Трактор в деревне есть, тракторист, Михаилом звать, живет тут неподалеку. Правда, сомневаюсь я, что он сейчас дома: еще до непогоды он заезжал ко мне, долг возвращал. Сказал, что едет мать проведать в соседнюю деревню, «Ниве» его такая погода нипочем, он ее еще с осени, как купил, подшаманил и она теперь по проходимости как танк у него. А вот назад чтобы он возвращался, я не видел. Значит, в Игумново еще, у матери гостит. Больше тут никто вам не поможет, до следующей деревни километров 10-12, темнеет уже, да и погода дрянь. Так что на Михаила только нашего вся надежда. Давайте, если хотите, позвоню ему, поговорим, где он, и какие у него планы.
Игорь набрал номер тракториста несколько раз, но каждый раз ответом ему был механический голос из динамика «абонент отключен или временно недоступен, попробуйте перезвонить позже».
- Ну вот, видите, значит, в Игумново он еще. Деревня эта под горкой, туда передатчик сотовый практически не добивает, а в непогоду и вообще не дозвонишься. Так что не торопитесь, оставайтесь переночевать, а завтра с утра будем Мишку искать.
От этих слов Антон заволновался.
- Нет, Игорь, столько ждать я не могу. Спасибо, конечно, за предложение и за гостеприимство ваше. Не планировал я из своей московской жизни на столько выпадать, проблемы у меня будут, если не попаду в Москву как можно быстрее. Может, вы просто не заметили, как Михаил вернулся, или другой дорогой какой он приехал. А телефон он, например, отключил, или сел он у него. Я, если позволите, дойду до его дома, проверю, вдруг повезет.
- Да проверяйте, конечно. Пойдете по дороге прямо, войдете в деревню и держитесь правой стороны все время. Километр-полтора пути до него, не больше. У него большой сруб потемневший, добротный, под крышей ярко-красной из металлочерепицы, один такой дом на этой улице, не промахнетесь. Жену его Аллой зовут, она, скорее всего, дома, вечером да в такую погоду. Там дети маленькие и бабка Аллина с ними доживает, от такой компании не сорвешься погулять. Уточните у нее, когда Мишку домой ждать. Ну, и возвращайтесь, думаю, как не упираетесь вы, а ночевать вам тут все же придется. Фонарик дать?
- Спасибо, не откажусь! И, если не трудно, дайте еще свой номер мобильного, не дай бог заблужусь, звонить, кроме вас, мне тут больше некому, если вот только Оле еще, но она меня вряд ли одна спасать пойдет. По крайней мере, я на это сильно рассчитываю.
Мужчины еще немного пошутили на мой счет, и Игорь пошел провожать Антона. Я, оставшись одна в доме, решила помыть посуду.
На душе было как-то неспокойно. Хотя почему – не могла понять. Места тут тихие, погода такая, что лихие люди сейчас по домам сидят. Да и Антон совсем не слабак, крепкий спортивный молодой человек. А вот как-то не на месте сердце было, ныло в каком-то смутном нехорошем предчувствии.
К возвращению Игоря посуду я уже помыла – да и что там той посуды было, три кружки да три вилки. Смела крошки со стола, убрала оставшиеся продукты в холодильник, отметив мимоходом, что холодильник на тверском хуторе – не из дешевых. И продуктов там лежит, навскидку, на несколько тысяч рублей. Кто же ты такой, наш бородатый хозяин?
Игорь вернулся, впустив вместе с собой в избу порцию холодного и сырого воздуха. Посмотрел внимательно на меня, на убранный стол. Мне внезапно стало неловко:
- Простите, я тут без спросу похозяйничала немного.
- Ничего страшного, это даже хорошо. А то все один и сам, устаешь от этого. Приятно, когда женщина по дому хлопочет, совсем другая энергетика в доме.
- Игорь, а вы здесь один живете?
На этой фразе он глянул на меня как-то странно, схватил в охапку полушубок и снова вышел из дому. Посидев на лавке у стены, попытавшись разглядеть хоть что-нибудь через заиндевевшее окно, я все-таки решила выйти и поискать странного и нервного хозяина. Он сидел на лавке возле крыльца и курил.
Я замерла на крыльце. Кто его знает, на что он способен, этот нервный мужик. Антон ушел и оставил меня одну с этим психическим. Как он мог? Мы же его совсем не знаем. Мало ли что мне тут угрожает. Меня затрясло, не то от страха, не то от холода.
Игорь заговорил негромко, не поворачиваясь ко мне, будто почувствовал мой взгляд:
- Я вдовец. Бывший летчик. Два года назад мы с женой и дочерью ехали в машине, я был за рулем. Я спешил, мне нужно было успеть в рейс. Машину занесло на скользкой дороге, мы врезались в березу. Жена насмерть сразу, дочь умерла через сутки в больнице. У меня тяжелая травма ноги, списали в итоге. Вышел на пенсию, живу здесь.
Он как будто выталкивал, выплевывал из себя слова, прилагая к этому практически видимые усилия. Трясти меня перестало, но просто сковало ужасом и болью, которая исходила от этого человека.
- Простите, если напугал.
- Нет, это вы меня простите за неловкий вопрос. Я же не знала…
- Вам не за что извиняться. Пойдемте в дом, не май месяц на улице.
Мы вернулись в избу. Игорь опять поставил чайник. Чай – отличный предлог, позволяющий хозяину отвлечься от незваных гостей, а гостям – перевести дух и сообразить, как вести себя дальше. Странный он все же какой-то. Вроде угрюм угрюмыч, за собой особо не следит, хотя и чистенький весь, одежда пусть и не модная, но аккуратная. Борода эта, хромота… А вот есть в нем что-то такое, отчего кокетничать с ним хочется и глазки строить.
 Тяжелая тишина висела в комнате. Я судорожно перебирала в уме темы и проклинала тот момент, когда поленилась пойти с Антоном искать Мишу-тракториста. Уж лучше холод, чем такая неловкость. Игорь, видимо, испытывал сходные чувства.
- Пойду, дров поколю, что ли, - с этими словами Игорь вышел из избы, оставив меня одну.
Я решила времени не терять и осмотреться получше, может быть, что-то без расспросов пойму о хозяине.
Книжки на полке все так или иначе касаются летного дела – справочники, пособия и тому подобная специальная литература. Интересно, это он продолжает все-таки оставаться в профессии, или по небу тоскует?
Фото в рамке на подоконнике – молодая красивая женщина, чем-то похожая на меня, и девочка – это, понятно, погибшие жена и дочь.
Еще пара фоток на стене, вот явно официальная: рамка, логотип какой-то небольшой, с крыльями, не разобрать, видны спины каких-то мужчин, Игорь в форме, ему вручают какую-то коробочку и жмут руку.  И внизу подпись «Награждение Барбина И.С., командира воздушного судна, летчика 1-го кл., почетным знаком отличия Минтранса РФ «За труд и пользу»». Ага, заодно и фамилия прояснилась, значит.
На мониторе открытого ноутбука – экселевский файл, какие-то графики занятий с заголовком «График занятий Барбин И.С.», с подписями поблочно «Аист (Белоомут)», «Мячково», «Дубровицы». Я отошла, покопалась в гугле с помощью своего телефона - ба, да это все частные летные школы. Понятно, вот откуда неплохие заработки – в качестве какого-нибудь консультанта в таких школах он и хромой сгодится, а удовольствие поучиться в таких местах крайне недешевое, как, собственно, и само это хобби.
В этот момент с охапкой дров вернулся в дом Игорь. Ссыпал дрова у печки, взглянул на меня веселым глазом – похоже, отморозился мужик, попустило его. Снял варежки, сел за стол.
- Оля, расскажите, как вас сюда занесло накануне Нового года? Трасса вроде не проезжая, кроме своих, тут никто не ездит, - начал он разговор.
Ффух, слава богу! Этой темы мне хватит надолго. И я рассказала Игорю всю нашу Теребунскую эпопею с самого начала.
Бывают такие люди которым бог дал талант слушателя. Игорь оказался одним из таких. Трудно объяснить, как именно это выглядит, но когда тебе встречается такой человек – ты не ошибешься, что это именно он. Рассказывая ему что-то, видишь, как внимательно он тебя слушает, сопереживает, что ему интересен и ты сам, и то, что с тобой происходит, и душа сама открывается ему навстречу. Мама моя про свою подругу, которой господь такой дар дал, говорила, что у нее талант исповедника. Мне кажется, это очень точное определение.
Поэтому, когда Игорь, выслушав историю про тетю Иру и наше с Антоном путешествие, спросил, есть ли у меня муж, - «Ведь, как я понял, Антон тебе малознакомый и практически посторонний человек» - я рассказала ему уже совсем всё: про развод, про мальчишек, про мои отчаянные поиски работы. Всё-всё, без утайки и до самого донышка.
Когда я замолчала, Игорь встал, закурил еще одну сигарету, открыл форточку, чтобы пускать дым туда, и встал у окна. Уже совсем стемнело. Большая комната была освещена только небольшой настольной лампой у самодельного топчана в углу, накрытого пестрым вязаным пледом. Предметы вдали от горящей лампы были плохо различимы, но мне это не мешало, в полумраке комната выглядела очень уютно, да и вообще после моих откровений мне стало как-то легче воспринимать Игоря рядом с собой, спокойнее. Теперь я совсем уже не жалела, что не пошла с Антоном искать Мишу-тракториста.
Помолчав, Игорь повернулся ко мне, посмотрел долгим внимательным взглядом и спросил:
- Тебе плохо, да?
- Ага. Причем, плохо везде: дома, на работе, на улице и в гостях. Я живу с этим «плохо» внутри уже несколько месяцев. Знаешь, как с косточкой, которой ты подавился, и что ни делаешь – она не выходит. Мне кажется, я даже иногда могу увидеть это «плохо», описать, как оно выглядит: колобок из серой пыльной шерсти, колючей, душной, пахнет тиной и еще чем-то затхлым.
- Слушай, а давай выпьем? Мне друзья из Сибири такую кедровую настойку прислали – закачаешься. А я ж тут бирюком живу, особенно гостей не бывает. Так только, иногда мужики местные заходят. Но им что кедровка, что просто самогон – без разницы, они не гурманы, а мне жалко продукт переводить. Ты, думаю, напиток оценишь.
Игорь налил нам сначала по рюмке красивой жидкости с коньячным оттенком, а потом мы как-то незаметно выпили и по второй, и по третьей. Потом у меня зазвонил телефон – тетя Ира звонила узнать, как мы добрались. Какое-то время ушло у меня на то, чтобы успокоить ее, рассказав вкратце, что у нас и как, где мы сейчас.
Игорь, стараясь не мешать, отошел к окну. Я закончила разговор, но почему-то не окликала его, глядя на широкую, крепкую и, наверное, такую надежную спину, обтянутую свитером крупной вязки, мощные плечи, резко опадающие треугольником к талии. Вот его жена, наверное, счастливая была – за таким мужиком как за каменной стеной…
Игорь постоял некоторое время, глядя на светлые разводы фонаря, проступающие через заиндевелое стекло, потом повернулся ко мне и сказал:
- Знаешь, когда погибли мои, со мной работала врач-психотерапевт. Мне было очень плохо, но я знал, что надо бороться с этим «плохо», иначе я в один непрекрасный день просто развалюсь на атомы и молекулы. Мне казалось тогда, что именно так я и умру. Все связи нарушатся, и в одно утро я просто рассыплюсь на составные элементы, и даже хоронить будет нечего. И врач меня тогда спросила: что на первом месте? От чего именно тебе хуже всего, от какой мысли или события? Давай выделим номер один в этой огромной кучи «плохо». Так началась моя борьба со стрессом и депрессией. Вот давай и я тебя спрошу: что для тебя «плохо №1»?
Я ошеломленно замолчала. Обиды и проблемы лезли в моей голове друг на друга, не давая выделить что-то одно, самое-пресамое. Уход Саши к другой женщине? Ну да, очень обидно. Но зачем мне муж, для которого я не самая лучшая женщина на земле? Переживания сыновей? Но за прошедшие месяцы все как-то начало успокаиваться и устаканиваться, как мне кажется. Саша наладил с мальчишками контакт, они постепенно начали принимать тот факт, что мы с их отцом расстались, тем более, что таких семей очень много вокруг них. Да, иногда мелькали вспышки обид или раздражения, но, в общем и целом, это уже не трагедия первых дней Сашиного ухода. Моя безработица? Да наладится все как-то, вон, например, то место, которое мне предложила Люська перед отъездом, у меня отчетливое предчувствие, что там у меня все сложится, и будем мы с ней вместе опять работать. Болезнь и желание умереть тети Иры? Вот тут я не додумала еще. Да, меня это расстраивает. Но для меня пока это не горе, а проблема выбора: как быть, как поступить, бороться ли за нее или принять ее выбор. Что же, и вправду, главное-то горе…
- Знаете, Игорь, наверное, мне надо подумать. Вроде такой простой вопрос, а вот не знаю, как ответить и что выбрать главным.
- Я понимаю. Давайте отложим этот разговор. Кстати, что-то Антон сильно задерживается. Давайте-ка ему позвоним.
Номер Антона не отвечал. Игорь несколько раз набрал его, но ответом было только «абонент отключен или временно недоступен».
- Оля, видимо, нам уже пора волноваться за Антона. Я практически уверен, что Миши нет дома. Он бы не проехал мимо меня, зашёл. Когда он ехал в Игумново, к матери, я ему заказал банку меда, сосед его матери – известный тут у нас пасечник, и мы с ним давно договаривались, что он с оказией мне банку медку передаст. Вот она, оказия, и подоспела. Так что если бы Мишка ехал назад, то я бы об этом первый узнал. Пешего хода до его дома – полчаса мне, хромому. Ну, хорошо, пусть у Антона это заняло тоже полчаса, шел, по сторонам смотрел, не спешил. Хотя в такую погоду и по темноте практически – как-то сомнительно. Полчаса туда – полчаса обратно, итого час на все про все. А прошло уже почти 3 часа. Алла Мишкина в гостях у себя чужого мужика держать не будет, не принято тут так. Значит, что-то случилось. Если хотите, побудьте здесь, я сам до Мишкиного дома прошвырнусь, узнаю, что да как.
- Нет уж, одна я тут не останусь. И зачем вы только Антона отпустили?
- Ну, что значит «отпустил». Он взрослый, видели, как уперся – «нет, я пойду, проверю» (Он взрослый мальчик, видели, как уперся – «нет, я пойду, проверю»). Я беды не вижу в том, чтобы настаивающему на своем решении мужику дать возможность прогуляться. Да и с вами мы хорошо посидели, поболтали. Ну ладно, ладно, шучу. Хотя вы и вправду хороший человек, согрели мне душу немного. Одевайтесь, пошли.
В коридоре уже Игорь обратил внимание, как я одета, и предложил мне что-то потеплее из своего гардероба. Я былоа начала спорить и упираться, но потом сдалась под натиском его доводов: не для вечерних зимних прогулок моя собственная одежда, он прав. В итоге меня утеплили объемным летным бушлатом со споротыми нашивками, в котором я стала похожа на надувной шарик на непропорционально тонких ногах, - некрасиво, но явно очень тепло. В сложившейся ситуации второе было куда важнее первого.
Мы вышли на улицу. Уже почти совсем стемнело, пока еще бледная луна казалась на стремительно темнеющем небе огромным блюдцем. Я огляделась, кругом была совершенно сказочная картина: все вокруг заковано льдом, блестит и переливается. Ледяной дождь со снегом закончился, сильно подморозило, и все покрылось ледяной глазурью: ветки деревьев, калитка, порожки. Фонарь на одиноком столбе не горел, превратившись в хрупкую ледяную игрушку. К фонарю вели провода, полностью обледеневшие и угрожающе провисшие под тяжестью ледяной корки. На краю колодца стояло блестящее от ледяной оправы ведро с цепью из круглых ледяных глыб. Вот это да, прямо ледяной апокалипсис!
Навстречу нам из будки выскочила лохматая собака, слава богу, хотя бы она была не обледеневшей, а вполне живой и теплой. Когда мы с Антоном подошли к дому, я ее очень испугалась, такая она была огромная и злая. А сейчас видно было, что это очень ласковый, вполне разумный пес, ярко-рыжей, почти красной расцветки, и  хвостом бубликом.
- Бай, ну хватит скакать, свалишь же, дурак! Все, успокойся.
С этими словами Игорь отстегнул кобеля с цепи.
- С собой его возьмем. Он у меня умный, помощник нам будет, если не дай бог что случилось. Бай, давай, пошли!
- Игорь, а какой он породы? Я не очень понимаю в этом.
- Дворянская элитная порода у него. Шучу. Судя по хвосту, где-то в роду лайки затерялись. А так дворня дворней, но умный, гад, спасу нет. Прибился ко мне уже давно, щенком пришел. Откуда тут взялся – не знаю. В деревне его никто не опознал, он приметный, сказали бы, если у какой деревенской Жучки такой красавец уродился. Так что подкидыш в чистом виде. И как только выжил в одиночку, ведь совсем кутьком пришел, месяца полтора-два от силы ему было. Я его себе оставлять не планировал. Он прихрамывал чуть-чуть, кто-то прихватил, следы зубов на ноге были. Думал, подлечу и пристрою кому-нибудь в добрые руки. Но он такой дружочек оказался, такая верная душа. Пока лечил его, привязался, решил себе оставить. Да и он сразу хозяина во мне признал. Так и кукуем мы с ним тут, на хуторе, две одинокие мужские души.
- Вот ни разу не встречала еще собаковладельца, чтобы он сказал – а моя собака дура. У всех прямо Сократы и Эйнштейны, а не суки и кобели.  Видимо, у собак с мозгами дело обстоит куда лучше, чем у людей.
- Оль, вот клянусь, разумный кобель до невозможности, не смейтесь. Например, если человек пришел ко мне хотя бы один раз, и я его встретил хорошо, мы доброжелательно общались, он его запоминает, и следующий раз ведет себя с ним куда доброжелательнее, чем с чужаком. Если человек приходил, и мы поругались, - есть тут у меня один клиент, алкаш из деревни, ходил ко мне на опохмел занять, пока не разогнал его, - то после этого он становится злейшим врагом Бая, я уже по его лаю, из дома не выходя, понимаю примерно, кто пришел. Если беру его с собой на прогулку, то в поле он убежит далеко, рыскать по кустам да мышей копать. Если через деревню идем – у ноги держится, ни на кошек внимания не обращает, ни с собаками не перелаивается. И ведь ничему такому я не учил его, сам догадался, как вести себя надо. Разве не умница?
- Ладно, уговорили. Мозговитый у вас кобель. И очень симпатичный, кстати.
Бай будто услышал, что разговор о нем, и что я о нем хорошо отозвалась: подбежал ко мне, виляя хвостом, начал ластиться.
- Вот, смотрите, вас сразу признал. Обычно он куда недоверчивее, дольше к людям привыкает. Чувствует в вас хорошего человека.
- Ой, ладно, всё. Прям засмущали вы меня вместе с кобелем. Пошли уже быстрее.
До деревни шли мы очень долго, как мне показалось. По полностью заледеневшей дороге и так-то идти трудно, а Игорю, с его больной ногой, еще пришлось сойти с дороги на наст, там было не так скользко. Но корка, которой был покрыт снег,  проваливалась под его весом, сильно замедляя темпы передвижения. Буквально через первые сто метров пути мы решили зацепиться друг за друга – я взяла Игоря под руку, это добавило нам обоим устойчивости на льду. Какая у него твердая, мощная, надежная рука! Я уцепилась за него поудобнее.
Каждое прикосновение, каждый взгляд этого мрачноватого, чужого мне совершенно, едва знакомого мужика вдруг стали отдаваться во мне каким-то трепетом, волнением. Он, мне кажется, не очень это замечал. Шел, что-то рассказывал мне про здешние места, про рыбалку и тому подобные тихие деревенские радости, поклонником которых я никогда не была. Не сказать, чтобы я сильно вслушивалась, скорее, мне просто нравился его голос. Стосковалась ты, Оля, похоже, по мужику. Ничего особенного вроде в нем, а вон как тебя пробрало (Ничего особенного вроде в нем, а вон как тебя пробрало, аж неудобно). Я поежилась под теплым бушлатом и постаралась отвлечься от неудобных мыслей.
Дорога до дома тракториста заняла у нас почти час, и дошли мы туда почти без сил: оба сильно устали от постоянной попытки удержаться в вертикальном положении. Бай крутился все время рядом с нами, не уходя далеко, будто привязанный, пас все время взглядом хозяина. Когда мы дошли до дома тракториста – во двор не вошел, остался на улице. Сначала я не поняла почему, а потом увидела собаку во дворе, на привязи у будки, – уважает, значит, чужую территорию. И впрямь не дурак.
Дверь в дом была не закрыта, мы постучались и вошли. Планировка дома была чем-то похожа на дом Игоря, тоже с улицы, после небольших сеней, сразу попадаешь в кухню-столовую-гостиную. Видимо, традиция была строить так в этих местах. Негромко что-то бормотал телевизор в углу, за столом сидела молодая женщина и штопала детские колготки.
- Привет, Алла! Извини за поздний визит.
- Да ничего страшного, Игорь, проходите. Кто это с тобой?
- Знакомься, это Оля, она не из наших мест, из Москвы. Машина у них сломалась, я их приютил.
- А, я поняла, кто это. Вы – подруга Антона? Он был тут некоторое время назад, Мишку искал. Вы тоже его ищете? Так нет его, не приехал он еще от матери. По такой погоде - и слава богу, что за руль не сел. Парится там сейчас, поди, в бане вместе с Петровичем, соседом материным. Банька у него отличная, дрова березовые, мать квасу, наверное, им с собой дала….
Было видно по мечтательному выражению  женщины и ее тону, что толк в бане она понимает.
- Алла, погоди ты про баню. А Антон этот, приезжий, куда делся?
- Дык с Жориком соседским ушел.
- С каким Жориком? Куда ушел?
- Дак Жорик же, через два дома от нас, ветеринаров сын, с фермы.
- С красными «Жигулями»  который, с «шестеркой»? Понял. А он как тут оказался?
- Да зашел Мишке инструменты вернуть, тот ему давал еще на прошлой неделе «Жигули» его чинить. Машина эта старше коня Буденного, Жорик ее месяц чинит - день ездит. Давно обещался инструмент вернуть, Мишка уж волновался, не пропил ли. И вот принес. А тут этот ваш, городской.
- Так, и что?
- Да он прям с лица спал, когда я ему сказала, что Мишки дома нету. Очень ему Мишаня мой нужен был, машину его из ямы вытащить. А тут Жорик: «Я как раз «шестерку» свою починил. Хочешь, свожу в Игумново? 500 рублей». Антон этот и согласился. Я уж и так, и эдак. Жорик, говорю, ирод ты окаянный. У тебя ж резина на машине лысее, чем ты сам. Куда ж ты в такую погоду поедешь? И человека за собой тащишь. И себя погубишь, и его покалечишь. Но куда там, городской ваш прямо загорелся, Жорика толкает, поехали быстрей, дескать. Мне «спасибо» сказал - и вон с хаты.
- И что, уехали?
- Уехали, конечно. Смотрю, кобель наш лаем прям зашелся. Выхожу на крыльцо – едут. У Жорика же глушителя нет, машина орет дурниной, собаки по всей деревне лают, не пропустишь такого ездока.
- Давно это было?
- Давно, стемнело только. Часа два - два с половиной уж точно прошло.
Игорь нахмурился.
- Пошли, Оля. Спасибо, Алла, спокойной ночи!
Взяв у Аллы на всякий случай номер мобильного телефона Жорика, мы вышли за ворота. Бай рванул было приласкаться к хозяину, но, почувствовав, что не до него тому, закрутился рядом, стал нюхать заиндевевшие кусты с деловитым видом гордой, но оскорбленной в лучших чувствах собаки. Игорь достал мобильный телефон, набрал пару номеров, послушал про «абонент-не абонент» и расстроено крякнул.
- Игорь, что же делать? Может, зря мы из дома ушли, может, Антон уж вернулся?
- Если бы вернулся, у них бы телефон отвечал. Здесь связь нормальная.  Я набираю и Антона, и Жорика этого, и Мишку – все телефоны вне доступа. Случилось что-то, Оль. Чует мое сердце, случилось. Времени уже очень много прошло, если бы все нормально было – давно бы уж вернулись, ну, или хотя бы дозвониться до них можно было бы. Расстояние здесь небольшие, три часа уже, почитай, прошло. А их нету. Эх, говорил же я ему, не спеши, переночуй. Завтра бы посветлу вместе бы все решили, или Мишка сам бы уже вернулся. Так нет же, оседлали его черти…
- И что же теперь делать?
- Давайте еще немного пройдемся. Тут на окраине деревни мужик один живет, Николай, бизнесмен, из Москвы. Я ему с настройкой раций помогал, он мне вроде как должен. Сказал, что могу обратиться, если что. У него квадроцикл хороший, с зимней резиной, можем сгонять до Игумнова, проверить, где мужики застряли.
- Ну, пойдем.
Нам по-прежнему не везло: Николай оказался в отъезде. Правда, как сказал его не то охранник, не то завхоз (мужик видом звероподобный совершенно, но при этом вежливый и деловитый, явно оторванный нами от каких-то бытовых забот), приехать он должен вот-вот. Нас проводили в гостиную, налили чаю, настрогали мужских бутербродов (это когда и хлеб, и то, что на него кладется, режется крупными щедрыми кусками и ломтями, как в народе говорят – «чтобы рот радовался») и оставили ждать возвращения Николая из деловой поездки, предварительно получив на то санкцию хозяина по телефону. Приютили даже лохматого Бая: звероподобный кинул ему овечью шкуру в холле, и воспитанный пес улегся на нее без дополнительных уговоров и приказов.
- Я всё про ваш вопрос думаю, про «выделить главное, что меня беспокоит», - начала я светскую беседу, чтобы скрасить ожидание. – Знаете, здорово, что вы мне про него рассказали.
- Почему?
- Видите ли, я как-то под таким углом зрения на себя и свою жизнь не смотрела. Получается, на меня проблемы навалились, а я вместо того, чтобы вот так вот рассудительно про них поразмыслить и найти решение, выход, будто отмахивалась от каждой из них по очереди, заламывала руки и горевала, и больше ничего. А вот как думать стала, -  кажется, основная проблема – это не поиск работы и не развод вовсе.
- А что же?
- Да вот эта моя беспомощность, паника от каждой новой проблемы,  от каждого нового негативного события, бессилие какое-то внутреннее. Наверное, вот это главная проблема, - я не могла поднять глаза на Игоря, так от этих признаний мне было неловко. Говорила и боялась его реакции, не выпорет ли он меня своей ответной реакцией, как это сделал Антон в минуту моего откровения.
-  Последнее время чувство такое, что я хожу и пристаю ко всем с вопросом, «как жить дальше» (- Последнее время чувство такое, что я только и делаю, что пристаю ко всем с вопросом «как жить дальше», аж в глаза, как собачонка, заглядываю). Получу ответ – и примеряю на себя, как новую одежку: не мала? Не морщит? Смогу носить? Идет мне или нет? Будто не муж от меня ушел, а разум. Будто сама не могу найти ответ на вопрос  «как жить дальше?».
Опять я эмоции включила, какая-то то клуша последнее время стала, и истеричка. Надо все-таки посмотреть на Игоря. Хотя бы для того, чтобы попытаться понять – с этим-то мужиком я не зря разоткровенничалась? Посмотреть и постараться угадать, что он чувствует.
Я просто-таки силой заставила себя поднять голову. В какой-то момент даже немного помогла себе руками, сделав вид, что поправляю волосы на затылке.  Подняла глаза на Игоря и замерла: столько тепла, жалости было в его взгляде. Его глаза будто ласкали меня, гладили по голове. Чувство близости к этому, на самом-то деле, практически незнакомому человеку вдруг захватило меня целиком. Дыхание перехватило, сердце застучало быстрее. Ох, Оля, берегись…
- Оля, мне кажется, вы гораздо сильнее, крепче, чем сейчас сами себе кажетесь, - прервал затянувшееся молчание Игорь. - Вы просто не даете себе возможности остановиться и подумать. Вы все время в бою, думать некогда, надо наступать или отражать наступление. А так люди быстро выдыхаются, и наступает отчаяние или апатия, руки опускаются. Ну, и еще, вы долго жили семьей. Привыкли, наверное, к тому, что либо муж за вас проблемы решал, либо к нему можно было прийти за советом. И вот после стольких лет ррраз – и опять «сама-сама, давай-давай»! Конечно, колени  у любого в такой ситуации подогнутся. Вопрос только, на какой срок.
- Это вам тоже психолог сказал?
- Нет, это я уже сам придумал. Потому что, мне кажется, реакция у меня была очень похожей на вашу. И сдвинулось всё с места только после того, как я бросил ежедневно сражаться, рвать себе душу в клочья, казнить себя, присел и начал думать, что именно происходит, и как быть. Могу ли я вернуть моих близких? Нет, это свершившийся факт. Значит, что? Значит, мой выход – найти возможность жить как-то с этим и не умирать каждый день. Ну, или пока, хотя бы, имитировать жизнь. Вставать утром, завтракать, чистить зубы, одеваться  и заниматься чем-то полезным, если не для себя, то хотя бы для других. И ждать. Ждать, пока организм не научится жить с такой огромной раной в душе. Перестанет видеть каждую ночь во сне кинопленку с днями той, счастливой жизни, когда мои девочки были живы. Ваша беда – это полбеды. Ну, муж ушел, ну, с работой пока засада. Прорвемся мы, Оль!
И так меня тронуло это «мы», так тепло на душе стало, и не передать!
За разговорами время пролетело незаметно. Николай приехал после обеда, ближе к четырем, когда уже по углам начинали клубиться ранние зимние сумерки. Выслушал нашу историю, хмыкнул, подумал немного.
- Мда, история. Разумеется, помогу. И сам бы поехал, но жду партнера из Москвы, с документами. Ему срочно их надо будет подписать и назад, в столицу, вернуться. По такой погоде дело не простое. Поэтому отлучиться не могу. Квадрик дам, езжайте, ищите своих безумцев. Подумайте только хорошенько. Людей жалко, вы герои – это всё я понимаю. Но после двух дней ледяного дождя, после мороза прошлой ночью, да и сейчас он поджимает, никакая зимняя резина вас не спасет, если что. Стоит ли так рисковать? Может, МЧСникам позвонить, помощи попросить?
- Коль, ну ты ж понимаешь, что не поедет никто к нам прям щас – думаю, зашиваются они в такую погоду, у людей и посерьезнее проблемы.
- Это да, полрайона без света. Ехал сегодня мимо нашей ЦРБ – добивают остатки ресурса аварийного генератора, всё МЧС сейчас там, пытаются возобновить электроснабжение.
- Ну, вот. Это не сложно было предположить. Так что кто нам поможет, если сами себе не поможем, как говорится! Не волнуйся, Коль, хотя и приятно, что ты волнуешься! Мы мухой туда, мухой обратно.
- Вот мухой точно не надо. Говорю же, дорога дрянь, будьте осторожны. Я без своего квадрика лягу спать вполне спокойно, не баба, чай. Зато мне приятно будет думать, что вы там не рискуете себе шею свернуть по такому льду.
Пока туда-сюда, пока заправляли квадроцикл, выгоняли-прогревали, уже совсем стемнело. Наконец, заорали движком и уехали из гостеприимной Николаевой усадьбы. Обернувшись на прощанье назад, я с изумлением увидела, как мрачный, похожий на невыспавшегося медведя-шатуна, завхоз крестит нас вослед. Ехали мы по такой дороге небыстро, и Бай, выскочивший из дома, как только мы стали собираться в дорогу, не только следовал за нами без особых усилий, но еще и пару кругов рядом успевал навернуть, то прихватывая торчащую из снега палку, то вынюхивая чьи-то следы на обочине.
Игорь остановил квадроцикл на развилке сразу за деревней. Заглушил двигатель, снял шлем и жестом показал мне сделать то же самое.
- Оль, давай обсудим. До Игумново две дороги. Мы их тут меж собой называем «летняя» и «зимняя», сейчас поймешь почему.
 Летняя почти в два раза короче зимней. Но зимой она довольно опасна, так как на середине примерно пути надо почти отвесно съехать в овраг и по старому деревянному мосту форсировать речку. А потом въехать наверх, на холм: тут уже чуть менее круто, но для такой дороги, как сейчас, тоже рискованно. Зимняя идет вокруг да около, зато никаких раздолбанных мостов и рискованных спусков-подъемов. Давай обсуждать, по какой поедем.
Я задумалась. Рисковать, конечно, не хотелось. Но сердце мне подсказывало, что, во-первых, наверняка Антон выбрал хотя и рискованную, но и более короткую дорогу. И если с ними что-то и случилось, так это там, в опасном месте. Но, с другой стороны, свою шею жалко, и сворачивать ее ну никак не хотелось. На душе было как-то нехорошо, маетно, что-то подталкивало меня изнутри, призывая поторопиться.
- Игорь, давай по летней, а? Ты ж понимаешь, если они себе где шею и свернули, так это там.
- Ох, Оля… Как бы и нам там себе шею не свернуть. Ладно, поехали!
И квадроцикл понес нас дальше по ледяному, поблескивающему в свете фар, катку.
Впереди показался пригорок, - ну, по крайней мере, мне так сначала почудилось. Сердце тревожно ныло. Зря я уговорила Игоря на эту дорогу. Да ведь еще и выпили мы с ним не так давно. Гаишников мы тут вряд ли, конечно, встретим, но по такой опасной дороге и трезвым ехать непросто, а после кедровки – тем более. Двести грамм для такого мужика – это, разумеется, как слону дробина, но все-таки… Хорошо, кстати, что я на бушлат согласилась: хоть и не особенно быстро мы едем, а все же в одной своей короткой и довольно легкой куртке я бы точно околела, спасибо Игорю, что предусмотрел и позаботился.
Пригорок оказался верхушкой большого холма. Когда мы взобрались на него, оказалось, что дальше дорога почти отвесно спускается куда-то вниз, в темноту. Я поглядела вбок: ага, наверное, внизу речка. Игорь повернулся ко мне, прокричал: «Ну, держись крепче!» И мы поехали вниз.
До середины спуска мы доехали вполне благополучно, а вот дальше случилось непредвиденное. Сначала мы наехали на большую кочку, которую невозможно было разглядеть в темноте. Квадроцикл вместе с нами подбросило, и на дорогу он опустился не ровно, а как бы по диагонали к дорожному полотну. Игорь попытался выровнять руль, но дорога была слишком скользкой и слишком отвесной, и нас закрутило и потащило вниз. Я вцепилась в Игоря изо всех сил и закричала. Фара квадроцикла поочередно освещала то кусты пообочь дороги, то какое-то сооружение внизу, мост или что-то вроде, я не успевала рассмотреть, то выхватывала полузасыпанные снегом кусты, страшные в своей зимней наготе, похожие на мертвых растопыренных пауков, и поломанный бурьян.
Неужели это конец?..
Будто в замедленной съемке впереди показался мост, на который мы влетели сначала боком, потом – сломанные перила слева и проломленные доски. Я почувствовала, как напрягся Игорь, как окаменела его спина под моими руками, будто он всем телом пытался удержать нас от падения… И мы взлетели в воздух, сорвавшись вниз через пролом…
* * *
Глаза у меня разлеплялись с таким трудом, что мне хотелось помочь им руками. Кстати, руки. Я пошевелила сначала пальцами одной, затем другой – на месте. (Голова болела так, что казалось, все ее содержимое сейчас выдавит наружу через естественные отверстия вроде ушей и ноздрей) Ноги вроде тоже были на месте. Значит, жива. Голова раскалывалась от боли, а нормальному функционированию организма сильно мешала общая отбитость всей тушки. Прямо интересно стало: как это возможно отбить все тело сразу? Я напряглась, поморщившись от очередной вспышки головной боли. Тут включился слух и запеленговал собачий лай и голос, который я не сразу опознала. Голос звал меня по имени, звучал где-то совсем рядом. Я повернула голову, пытаясь не только прийти в себя, но и понять где я, и что произошло, осмотреться.
Взгляду моему открылась впечатляющая картина. Уже совсем стемнело. Вверху  и чуть сбоку торчали обломки довольно хлипкого деревянного моста. Видимо, под нами он проломился окончательно. Квадроцикл, пробив лед, стоял посреди речки торчком, наполовину скрывшись под водой. Рядом я увидела Игоря: он лежал на льду, видимо, без сознания, одна нога его была подо льдом, вместе с частью квадроцикла, вторая, как в гимнастическом упражнении «пистолетик», лежала на льдине. Метрах в пяти от нас из воды торчали «Жигули», погрузившиеся под воду по самую стойку. Сверху, на багажнике машины, сидел Антон и звал меня. А водитель Жорик,  он-то где? Я покрутила головой, но больше никого не увидела (Я покрутила головой, но больше никого не увидела)
Бай, целый и, похоже, невредимый, бегал по берегу и истошно лаял. Выйти на лед и подбежать к нам он не решался, и я подумала, что, наверное, не зря: после двух падений в реку, машины и квадроцикла, весь лед был покрыт трещинами, расходившимися в разные стороны причудливыми зигзагами.
- Оля! Оля, ну приди в себя! Ты жива? Оля!
Я повернула голову в сторону Антона.
- Что ж ты так кричишь, голова раскалывается. Жива я, видишь, жива.
- А Игорь? Он жив?
Я повернулась к Игорю. Дотянуться до него руками я не могла, встать тоже: не было сил, да еще и страшно вставать, вдруг лед окончательно проломится от моих усилий. Я постаралась получше осмотреться и тогда уже решить, как же мне поступить.
Картина мне открылась впечатляющая. Надо мною – сломанный мост, под мостом –ушедшие наполовину под лед «Жигули», на них сидит, нахохлившись, как зимняя птица на заборе, Антон (Надо мною – сломанный мост, обломки которого торчат в разные стороны. Под мостом – ушедшие наполовину под лед «Жигули», на них сидит, нахохлившись, как зимняя птица на заборе, Антон). Рядом приземлились (приводнились?) мы с Игорем. Квадроцикл легче, поэтому он ушел под лед не так сильно. Правда, видимо, прищемив попутно Игорю ногу. Я лежу ничком на льду, подо мною – трещина, убегающая куда-то в темноту, в сторону берега. По берегу бегает взволнованная собака и над всем этим – огромная зимняя тишина, мороз и луна со звездами. И никого, ни единой живой души вокруг. Тут я вспомнила, что отъехали мы от деревни достаточно далеко, ехали совершенно безлюдными зимними полями, поэтому не удивительно, что никого вокруг – откуда бы зимней ночью тут кому-то взяться, в глуши этой.
Я решила осторожно потрогать Игоря ногой, так как рукой достать до него я не могла. Для этого надо было чуть сместиться назад, что в создавшейся ситуации можно было совершить только осторожным ползком: мое шевеление или попытка встать с большой вероятностью проломили бы лед подо мной, и я ушла бы под воду. Наконец, у меня получилось, носком ботинка я потыкала Игоря куда-то в шею. По счастью, он зашевелился, покрутил головой, приходя в себя, и, наконец, сфокусировал взгляд на мне.
- Вот это мы попали, - хриплым голосом прокомментировал Игорь увиденное. – Все живы?
- Не все, к сожалению. Жорик погиб. Он там, подо льдом, в машине, - откликнулся Антон. – У меня все вещи утонули. И даже мой новый айфон. Так жалко, только купил недавно.
Голос у него был жалобный, почти плаксивый.
Игорь осторожно зашевелился, пытаясь повернуть голову в сторону Антона:
- Слушай, а чего ты не позвонил, не предупредил никого?
- Телефон сел. А я заметил это, только когда мы уже сюда выехали. Зарядка у меня с собой была,  но в этой древней колымаге даже гнездо прикуривателя, и то раздолбанное было.  А когда мы упали – мне себя хотелось спасти, а про телефон я и не думал, - пояснил Антон. – Блин, урод деревенский. И себя погубил, и меня подставил.
- Хватит ныть. Подставил он его. Тебя под дулом пистолета в его машину сажали? Нет, сам сел, еще и, поди, его поторапливал. Он за свои грехи уже расплатился так, что больше и не бывает, - резко оборвал нытье Антона Игорь. - Оль, а у тебя где телефон? На меня можете не рассчитывать, ребята, мой телефон в том кармане, который сейчас под водой.
Я осмотрелась – сумки рядом не было.  То ли она ушла под воду при падении, то ли от удара ее откинуло куда-то далеко – в общем, не было сумки в пределах видимости. Меня бросило в пот от ужаса. Только молчи, только не реви, пыталась уговорить, приказать себе я. Зато не холодно, пот аж ручьем из-под капюшона от нервов. Потом обдумаем, погорюем, и все остальное. Сейчас задача одна: выжить и не дать погибнуть никому больше.
Игорь постепенно приходил в себя, оглядывал все вокруг, что-то, видимо, прикидывал.
- Ну, Оль, вся надежда только на тебя.
Меня накрыло второй раз. На меня?? Вся надежда?? Он с ума сошел, контузило его, что ли, при падении??
Игорь явно заметил ужас в моих глазах и резкий, глубокий вдох – я готовилась заорать в ответ на его дурацкие соображения. Поэтому поспешил продолжить, чтобы не дать мне включиться с криком и слезами:
- Смотри. Антон – не вариант: он дальше от берега, машина сильно поломала лед. Спуститься с нее он может только в воду, до льда ему прыгать придется, а  лед его вряд ли выдержит, и уж тем более – в прыжке. Там, на середине реки, глубина метра три точно, течение очень сильное, под лед его может затянуть, если в воду попадет. Я думаю, что до сих пор этого не случилось только потому, что тут коряг много, половодьем в речку затаскивает. Вот на какой-нибудь такой коряге машина и держится. И сколько продержится – бог ее знает, так что лучше бога не гневить и  машину не шатать. Я тоже не спаситель: нога зажата, я не пойму, не вижу, что там и как, едва могу ей пошевелить. А ты еще и самая легкая, если лед кого и выдержит, так это только тебя.
Господи, он прав, и почему он все время прав?! Что мне делать-то? Я не хочу утонуть в какой-то чертовой дыре в Тверской области, я не могу тонуть – у меня дети, в конце концов! Как страшно! Зачем только мы ввязались в эту историю с ночной поездкой, ведь понятно было, что по такой погоде ночью мы сильно рискуем. И все из-за Антона, из-за его дурацкой суеты. Я повернулась было в сторону Антона, чтобы высказать ему все, что я думаю по поводу случившегося, но увидела, что Игорь внимательно смотрит на меня, а  потом подносит палец к губам, показывая мне знаком «тсс! молчи!» (Я повернулась, было, в сторону Антона, чтобы высказать ему всё, что я думаю по поводу случившегося и его в этом участия, но увидела, что Игорь внимательно смотрит на меня, а потом подносит палец к губам, показывая мне знаком «тсс! молчи!») Телепат он, что ли. Только я подумаю, а он уже упреждает мои действия. Наверное, сейчас и вправду не время ругаться, потом, всё потом, позже.
Я прикинула задачу: до берега метра 2-3, не больше. Правда, эти метры я должна проползти тихо и аккуратно, чтобы не проломить лед. Судя по тому, что берег начинается довольно значительной ступенькой вверх, тут и у берега глубоко, так что надо быть осторожной.
Я повернулась к Игорю:
- Ну, доползу я до берега, а там что?
- Видишь, дерево на берегу? Отламываешь ветку, протягиваешь ее мне.
- Почему не мне? – возмутился Антон. – Я тут давно уже сижу, околел уже. Почему первым спасать надо тебя?
- Потому, что до тебя она веткой не дотянется, слишком далеко. И в одиночку ей тебя не вытащить. А вдвоем у нас есть шансы тебе помочь, - Игорь говорил спокойно, делая вид, что не заметил несколько скандального, истеричного голоса Антона, того, что объяснять одно и тоже ему приходится уже второй раз.
- Короче, Оля. Вылезаешь на берег, ломаешь сук и протягиваешь его мне. Я уцеплюсь, и ты вытянешь меня на берег – надеюсь, ногу смогу вытащить. Потом вытаскиваем Антона. Ползешь к берегу медленно, старайся распределять вес максимально равномерно, как бы скользить по льду, не отрываясь от поверхности. Ты худенькая, легкая, у тебя должно получиться.
«Должно получиться», легко сказать. Я что ему, амазонка какая, что ли, или спецназовец? Я «распределять вес максимально равномерно» не способна, не обучена. Мамочки, я боюсь!! Но ведь мы тут просто замерзнем, если не попытаемся освободиться. Шансов на то, что нас кто-то найдет, практически нет. Боже мой, боженька, помоги! Я постаралась максимально успокоиться, сняла с себя толстую куртку, накинула ее на Игоря и поползла.
Берега я достигла довольно быстро, - оказалось это  не очень сложно. Болела только разбитая коленка – когда я начала свою «выползку», она дала о себе знать. Несколько труднее было взобраться на берег, но чуть сбоку я нашла свисающий прямо мне в руки куст ивы, уцепилась за него руками и вскарабкалась наверх, как по канату. Оступилась я только в самом конце, слишком сильно оттолкнулась ногой от ледяной поверхности. Лед подо мной все-таки проломился, и одну ногу я изрядно намочила, но, по счастью, здоровую. Ну, что уж теперь поделать.
- Уф, слава богу! Справилась! Олюнь, ты молодчина, теперь все будет хорошо, мы все спасемся, ты мой герой! – услышала я сзади ободряющий голос Игоря. Я посмотрела на Антона: он сидел, по-прежнему нахохлившись, спрятав руки в рукава куртки и накрыв лицо воротником. Неужели и вправду спасемся? Мне так хотелось верить Игорю!
Бай встретил меня как, наверное, зайцы встречали деда Мазая: прыгал, крутился вокруг, лез на руки, мне с трудом удалось его успокоить. Отгоняя пса из-под ног, я подошла к дереву. Оно было довольно молодым,  и сук, подходивший для решения поставленной передо мной задачи, был только один. Располагался он на приличной высоте, так, что мне пришлось прыгать, чтобы достать до него и уцепиться. Прыгать с разбитой коленкой – то еще удовольствие, так что, повторяя одну бесплодную попытку за другой, я шипела, ойкала и сильно ругалась, местами не очень цензурно. Игорь смеялся, громко комментировал мои маневры, пытался давать советы – вот мужики, все они лучше знают. (Игорь смеялся, громко комментировал мои маневры и манеру изъясняться, пытался давать советы – вот мужики, всё-то они лучше знают и умеют!) Лез бы тогда сам и ломал, в самом деле!
Наконец, мне удалось захватить нужную ветку, - сначала одной, а потом и другой рукой. Но тут меня и подстерегали трудности. Моего веса, чтобы отломить сук, не хватало, он выгнулся дугой, но держался за ствол крепко, раскачивая меня из стороны в сторону. Долго я так провисеть не смогу, руки не выдержат. Если отпустить сейчас ветку – не факт, что смогу еще раз допрыгнуть до нее: у меня болела нога, я, вроде, и не совершив никаких особых подвигов, чувствовала себя совершенно измотанной.
Собака вела себя совершенно непонятно: почему-то ее очень возбудили мои манипуляции с веткой. Бай носился от меня к берегу и обратно, лаял в сторону Игоря каким-то совершенно умоляющим лаем, будто что-то выпрашивал у хозяина. Игорь, понаблюдав некоторое время за моими раскачиваниями (я почему то в этот момент вспомнила, как называл наш школьный физрук девочек, вот так безвольно висящих на брусьях, – «окорок тамбовский, одна штука»), подал ему команду:
- Бай, возьми!
Кобель только этого и ждал: подскочил ко мне, высоко подпрыгнул, с первого же раза поймал ветку зубами и стал резкими рывками корпуса дергать ее вниз. На третьем-четвертом рывке ветка поддалась нашим усилиям, и с хрустом отломилась. Бай успел отскочить в сторону, я же хлопнулась об землю, не успев сгруппироваться, прямо на больную ногу, а сверху меня еще и веткой накрыло. Но главная задача была все-таки выполнена!
- Так, Олюш, молодчинка! Самое главное и самое сложное ты сделала, теперь вообще чепуха осталась. Бери ветку, ложись на самый край и начинай ее толкать ко мне, я постараюсь уцепиться.
Раз Игорь сказал, что не сложно, значит, так и есть, все у нас получится, я справлюсь! Ныло разбитое колено, нога едва сгибалась, больно было так, что у меня непроизвольно текли слезы. Джинсы мои были порваны, я терлась раной о мерзлую землю. Кровотечение усилилось, на морозе корка из крови и мокрых ошметков ткани запеклась и доставляла мне ужасные мучения при любой попытке пошевелиться. Шипя, кряхтя и ойкая, я все-таки смогла лечь и начать толкать ветку в сторону Игоря. Наконец, ее дальний конец оказался рядом с ним, и он смог ухватиться за него рукой.
- Оля, тяни, потихоньку тяни. Я, хоть и тяжелый, но у тебя, надеюсь, получится. Это как санки на снегу, я буду скользить, как только ногу освобожу, тебе не будет очень тяжело, ты сможешь.
- Оля, - подал голос Антон, - пожалуйста, постарайся! На тебя вся надежда. Я тут совершенно окоченел уже, и рад бы помочь, да не могу. Я тоже верю, что у тебя все получится! Сил моих нет тут уже сидеть, околеваю.
Сказать было легче, чем сделать: как Игорь не изворачивался, как я не старалась его тянуть к себе, как ни пытался руководить моими стараниями Антон, который наблюдал за происходящим, рискнувши встать на багажнике во весь рост, но нога Игоря, зажатая в ледяной ловушке, не освобождалась. Ситуация усугублялась тем, что эта была та самая, больная нога, на которую Игорь хромал, она была скрыта под водой, и понять, за что он так неудачно зацепился, и можно ли с этим что-то сделать, было невозможно.
В конце концов, я совершенно обессилела и расплакалась. Ничего у нас не получится, мы тут нафиг все замерзнем, и найдут нас весной окоченевшими трупами! Я рыдала, лежа на берегу, уткнувшись в ободранные, трясущиеся от напряжения, скрюченные от холода руки, вокруг меня скакал Бай, скулил, укладывался рядом, стараясь подсунуть пушистую морду мне под руки и лизнуть меня в лицо. Мужчины молчали, видимо, понимая, что мне нужно успокоиться и сбросить напряжение, и уговаривать меня сейчас бесполезно.
Наконец, колотить меня перестало, рыдания стали утихать.
- Олюш, давай поговорим. Мой хороший, не падай духом. Пожалуйста, посмотри на меня!
Я подняла голову.
- Олюш, я сейчас тебе расскажу, какой единственный выход у нас остается, а ты обещай сразу не пугаться, не спорить и не плакать. У меня тоже, кажется, силы на исходе, замерзать начинаю сильно. Так что давай все вместе соберемся для последнего рывка.
Я села на кучу поломанных веток, приготовилась слушать.
- Значит, так, мой хороший. Берешь с собой Бая, выдвигаешься в сторону Николаевой усадьбы. Самое сложное – подняться на гору, дальше дорога по прямой пойдет, уже легче. На гору поднимайся не по дороге, она скользкая, упадешь – вставать тяжело будет, а то еще и съедешь вниз по такому льду. Карабкайся по обочине. Тут, я думаю, километров 10 до Николая. Через примерно 5 километров – перекресток, там начнется дорога поактивнее. Сюда зимой, конечно, никого не заносит, а  там все же иногда ездят машины. Глядишь, повезет, заметит тебя кто-нибудь, помощь сможешь сюда привести. Другого выхода у нас нет.
Все-таки головой он при падении стукнулся. Как я пойду-то, с такой ногой?! Я тут, на месте, перетаптываюсь едва, а он мне про 10 км рассказывает! Стоп, надо помолчать, подумать. А есть ли другой выход? Вот что-то не видно никакого….
Оценив мою сдержанность, Игорь продолжил:
- Возьми этот сук, которым ты меня пыталась вытащить. Обломай мелкие ветки. Видишь, ветки раздваиваются на конце? Будет тебе типа костыль, опираться при ходьбе сможешь, поддержать себя, если что, все полегче будет. И, Олюш, главное, не пугайся и не отчаивайся. Человека в трудной ситуации губят не травмы, не холод с голодом, а прежде всего страх и паника. Просто не поддавайся им, и всё. Я понимаю, что сказать такое проще, чем сделать, но ведь нет другого выхода у нас. И этот-то выход – он такой тоненький, такой слабенький, как ниточка. Давай попробуем за него уцепиться, а?
- Я темноты боюсь, - жалобно пропищала я.
Мужики непроизвольно заржали.
- Дааа , - сказал, просмеявшись, Антон. – Это как раз то, чего сейчас нам всем стоит больше всего опасаться. Ты, Оль, извини, я не над тобой смеюсь, это у меня от нервов.
- Ладно, скинули напряжение, давай, Олюш, стартуй. А мы тут с Антоном за тебя молиться будем. Только смотри, все время двигайся. Пусть медленно, пусть хоть как-нибудь, но не ложись в снег, не садись – не прекращай движение, иначе замерзнешь, тогда всем конец, и тебе в первую очередь. Помни, все время двигаться и шевелиться!
Минут 10 у меня ушло на изготовление импровизированного костыля из ветки, и я поковыляла к горке. Бай, пометавшись между мной и берегом, наконец, послушался необычной, видимо, для себя команды хозяина «слышь, придурок лохматый, быстро с Олей пошел, кому я сказал!», потрусил рядом со мной, все же нет-нет, да и оборачиваясь на Игоря.
* * *
Примерно на половине горки я поняла, что сейчас умру. Сердце выскакивало из груди, очень кружилась голова (Сердце выскакивало из груди, очень кружилась голова, на которой я нашла какую-то болючую шишку, не замеченную в аффекте при возне на берегу). Колено уже не просто стреляло и ныло, а болело сильной, острой, гудящей как струя пламени, болью. Ни согнуть, ни разогнуть его полностью я не могла. Приспособилась, опираясь на палку-костыль и перенося на нее весь вес тела, переставлять больную ногу, стараясь по максимуму не шевелить ею, не сгибать в колене, не тревожить запекшуюся корку.
Мороз давил так, что у меня перехватывало дыхание. Я пыталась цепляться за пучки сухой травы, которые то там, то сям торчали из-под снега, но они не выдерживали моего веса, обрывались.. (Я пыталась цепляться за пучки сухой травы, которые то там, то сям, торчали из-под снега, но они не выдерживали моего веса и обрывались, больно раня руки какими-то колючими семенами) Иногда удавалось уцепиться за какие то неровности, замерзшие куски наста, но после нескольких таких упоров руки мои оказались ободраны в кровь. Эх, надо было у Игоря брать не только бушлат, но и варежки. Ну, чего уж теперь, задним умом мы все крепкие.
К боли в колене прибавилась другая проблема: промокшая вторая нога. Двигалась я медленно, так что промокшие носок и ботинок успели замерзнуть, и теперь все, что располагалось ниже щиколотки, онемело, и, кажется, даже распухло. Так что, когда я ставила эту ногу на землю, пытаясь создать себе дополнительный упор, по ощущениям никак не могла понять – ровно ли она стоит, и могу ли я без риска перенести на нее вес своего тела. То, что я не пройду таким образом 10 км, ясно было не только мне, но и собаке: Бай нервно крутился рядом, то и дело поскуливая, заглядывая мне в глаза, то убегая вперед, то возвращаясь назад, будто поторапливая. Мысль, которая не давала мне покоя, касалась, конечно же, оставленных посреди реки Игоря и Антона: даже если я выдержу и доковыляю до усадьбы Николая, смогут ли они меня дождаться? Оба мокрые, на улице мороз. Оба вынуждены сохранять неподвижное положение: Игорь скован полузатонувшим квадроциклом, Антон – опасностью, что полупровалившиеся «Жигули» уйдут под воду окончательно, захватив с собой не только Жорика, но и его самого. Страшно подумать, сколько времени займет у меня эта дорога, да и одолею ли я ее, в конце концов. Неужели все мои мучения зря? А, может, Игорь специально отправил меня оттуда, чтобы я не видела их мучительной смерти? Временами на меня накатывала какая-то теплая волна, и я, продолжая механически переставлять ноги, воображала себя в Москве, на диване, под теплым пледом. Рядом дымится кружка с чаем, мои мальчишки приткнулись ко мне по бокам и слушают, как я читаю им книжку. Мальчишки…. Мои мальчишки… Неужели я никогда больше их не увижу? Что им скажут, и скажут ли правду, что со мной случилось? И что с ними будет дальше, поедут жить к Саше и его Лене? Будет ли она их любить, или будет к ним относиться как злая мачеха из сказки? Нет, я не могу умереть и их оставить. И я снова и снова переставляла ноги и костыль по замерзшей поверхности. Хотя мне казалось, что сил у меня нет ни на один больше шаг.
В конце концов, я упала. И окончательно поняла, что встать я не смогу. Бай крутился рядом, скуля, тыча в меня носом и скребя лапой по моей спине и ногам, что только словами не говорил – «вставай, нельзя лежать, нам нужно идти, ну, вставай, пожалуйста!». Мне было жалко всех – себя, оставшихся позади Игоря и Антона, собаку, но сил не было совсем. Не знаю, что меня подтолкнуло на такие странные действия, наверное, отчаяние, но я перекатилась на бок, освободив себе правую руку и отбросив в сторону ставший бесполезным  костыль, обняла пса за шею и стала с ним разговаривать:
- Пёсик, миленький, дорогой, пожалуйста, беги дальше сам! Пожалуйста, придумай что-нибудь, спаси нас, позови кого-нибудь на помощь! Видишь, я совсем дальше идти не могу, расклеилась, сил нет. Я умру здесь, на дороге, и хозяин твой умрет, и Антон, мы все умрем, если ты нас не спасешь. А у меня два сына, мальчишки еще совсем, мне нельзя умирать. Ты меня понимаешь? Пожалуйста, пожалуйста, очень тебя прошу!
Я не знаю, не могу вспомнить, сколько я так уговаривала собаку. В какой-то момент пес высвободился из моих рук, покружил вокруг, скуля, и, не оглядываясь, умчался вдаль по дороге. Я обессиленно положила голову на руки: я сделала все, что смогла. Теперь я имею права отдохнуть, минуточку, я недолго, Игорь, прости меня, но я, правда, больше не могу….
* * *
Очнулась я в больничной палате. Я как-то сразу и отчетливо поняла, что я именно в больнице, а не где-то еще. В ногах у меня что-то делали мужчина и женщина в белых халатах. Зрение было каким-то странным, руки и лица медиков были размытыми, зато потолок, очень высоко надо мной, плиты, которыми он был отделан, круглые лампы, я видела предельно отчетливо.
- О, смотрите, Виталий Алексеевич, она в себя пришла! Ээй, девушка, посмотрите на меня! Вы меня видите, слышите?
Девушка в белом халате, наверное, медсестра низко наклонилась, пытаясь заглянуть мне в глаза, легонько теребила за руку, гладила по голове. В ответ я могла только плакать – господи, какой же запас жидкости мне отпущен, реву то и дело! - и кивать. Голос у меня то ли пропал на время, то ли ослабла я так, что не было сил сказать что-то в ответ.
На голос медсестры в палату пулей внеслись моя мама и давешний звероподобный мужик, за ними вошел и Николай. Какими родными мне показались их лица! После бурной, насколько это позволяло мое состояние, и радостной встречи я задала вопрос, который пришел ко мне сразу, через секунду буквально, как я вынырнула из небытия:
- Они…. Живы?
- Да живы, живы, все живы! Похуже у них состояние, чем у тебя, конечно, у Игоря небольшое обморожение, подозрение на воспаление легких, и старая травма дала о себе знать, у Антона порезы-ушибы, ну и плюс простуда сильная, конечно, бронхит. И ты цела более-менее, даже коленка твоя страшная и то подлечится и вполне еще тебе послужит. Есть, правда, сотрясение мозга, и трещина в кости, но и тут все вполне поправимо. В гипсе три недели отлежишься и будешь как новенькая.
Пока мама поила меня с ложки чаем и кормила чем-то неопознаваемо протертым и диетическим, Николай и его звероподобный спутник (оказалось, у него вполне милое и человеческое имя - Семен) рассказали мне развязку нашего тверского триллера.
Нас всех спас Бай. Он добежал до усадьбы Николая, судя по времени – мчался стрелой. Была уже ночь, ворота были закрыты, но пес настойчиво бегал вокруг, лаял, прыгал на ворота, отчего сработала сигнализация. В общем, был настойчив, и, в конце концов, его услышали. Когда Николай с Семеном вышли на улицу посмотреть, что происходит, то увидели там тревожно мечущегося в одиночестве пса. Тут им сразу стало понятно, что случилась беда. Ну, а дальше сели на джип Николая и поехали за псом, который уверенно довел их сначала до почти совсем замерзшей меня, а потом и до Игоря с Антоном. Мужики развернули целую спасательную операцию, нервничая из-за меня, в бессознательном состоянии лежавшей на заднем сидении автомобиля. Наконец, всех погрузили в машину и повезли в райцентр. Дальше местная ЦРБ – центральная районная больница, - чудо-доктор, немного денег и связей давно осевшего в районе Николая, и все быстро устроилось. Пока вытаскивали ребят из реки, тянули оттуда квадроцикл и «Жигули» с телом Жорика, нашли  и мою сумку. В сумке лежал телефон, там, в книге контактов, абонент с именем «мама». Вот он, хеппи энд, на который все так рассчитывали и за который так боролись.
- Мам, ты извини меня, пожалуйста…
- За что, детка?
- Ну, за тот разговор, про замужество. Что на меня нашло - не знаю.
- Да ладно. Я ж понимаю, что ты просто переживаешь за меня, и мне это очень приятно. Только, пожалуйста, не считай свою старушку-мать выжившей из ума. Даже если слышишь от нее что-то, удивляющее тебя или пугающее, - дай ей шанс объясниться.
- Мам, а кто жених-то?
- Я тебя с ним познакомлю. Попозже, хотя он тоже здесь, приехал со мной, с врачом сейчас разговаривает – он медик, как по мне, так доктор от бога! Так что ему сподручнее, врач врача всегда лучше поймет.
- Мам, я про тетю Иру с тобой хотела поговорить еще…
- Я знаю, дочь. Я разговаривала с Ирой по телефону, слава богу, она наконец-то мне призналась, как себя чувствует на самом деле. А то все «нормально» да «не дождётесь», дурацкие ее шуточки. Сейчас вот чуть еще с тобой повозимся, поставим тебя уверенно на путь исправления, в смысле – выздоровления, и к ней с Петром поедем.
- А Петр это…
- Ну, да, его зовут Петр, Петруша.
- Мам, Петруши не надо – так петухов в деревнях называют.
- Ой, всё, началось. Не учи ученого, лучше съешь кота моченого!
- Здорово! Ты мне так в детстве всегда говорила.
В этот момент в палату зашел приятный мужчина, чем-то похожий на Чехова, только не в пенсне, а в очках в тонкой строгой оправе. Мужчина ободряюще улыбнулся, присел рядом с кроватью, прикрыл мою руку своей:
- Давайте знакомиться, Ольга. Я – Петр Иванович Крицкий, друг вашей мамы. Жаль, конечно, что наша первая встреча проходит при таких невеселых обстоятельствах, но, судя по тому, что мне сейчас рассказал ваш лечащий врач, обстоятельства эти надолго в вашей жизни не задержатся.
- Очень приятно. Да, Петр Иванович, мама мне про вас много рассказывала.
Я с интересом рассматривала своего, похоже, будущего родственника. Неброско, недорого, но чисто одет, все вещи отлично подогнаны – терпеть не могу мужиков в штанах типа парашют (Неброско, недорого, но чисто одет, все вещи отлично подогнаны по фигуре. Терпеть не могу мужиков в штанах типа парашют, своей неопрятностью царапающих вкус мало-мальски внимательного к этой части жизни человека!). Худощав, но не засушен, изящная, складная фигура. Красивые породистые руки – я как-то всегда особенно была чувствительна к мужским рукам, длине пальцев, форме и ухоженности ногтей. У Петра Ивановича со всем этим дело обстояло на пять с плюсом.
- Надеюсь, визуальный осмотр кандидата в претенденты на руку и сердце вашей матушки окончен, и он прошел в мою пользу, - улыбнулся Крицкий. (- улыбаясь несколько иронично, прервал мою экспертизу Крицкий).
Я смутилась – и правда, что-то я увлеклась, не мог же он не заметить, как тщательно я его рассматриваю.
- Пока да, но позже я вас подвергну куда более тщательному исследованию, готовьтесь, - отшутилась я. Мужик с чувством юмора, это уже большой плюс. И симпатичный, вот маман даёт, не ожидала от нее.
Петр Иванович подробно рассказал мне о разговоре с моим лечащим врачом. По всему выходило, что динамика положительная, и скоро меня вполне можно будет отправить хотя и на постельный, но все же домашний режим. Голос у него мягкий, взгляд успокаивающий, – сразу видно, настоящий хороший доктор.
Немного поговорив со мной и сославшись на необходимость неотложного звонка, Петр Иванович деликатно оставил нас вдвоем с мамой, переместившись с телефоном в коридор.
Видимо, это у них с мамой была договоренность такая, предварительная. Как только за ним закрылась дверь, мама повернулась ко мне:
- Оль, тут Саша приехал тебя проведать.
- Саша? А где мальчишки?
- Мальчишки осталось с этой, ну… С его новой женой. Эх, Оленька, что ж ты сама-то мне ничего не рассказала? Вот для меня была новость, -  мало того, что ты поломалась вся, так еще и развод. Лучше все-таки такие новости от тебя узнавать. (Лучше всё-таки подобные новости от тебя лично узнавать, будет время потренировать челюсть, чтобы она не отваливалась).
- Хорошо, что мальчишек не взял. Не хотелось бы их пугать. Видок у меня, наверное, еще тот.
- Ты поговоришь с ним? Особенно-то не строжись. Хороший он все-таки парень, и пацанов любит.
- Так, мама, что там ты говорила про кота моченого? Зови Сашу. Лучше сразу от этого отделаться. Что-то меня аж потряхивает уже.
Мама вышла и буквально через несколько секунд в палату вошел Саша, видимо, ждал под дверью – захочу я с ним общаться или нет. (Мама вышла, и буквально через несколько секунд в палату, в накинутом на плечи белом халате, вошел Саша. Видимо, дожидался по дверью, захочу я с ним общаться или нет).
- Ну, как ты тут? – кажется, действительно встревожен, искренне. – Что же ты сама не позвонила? Спасибо Анне Владимировне, что сообщила. Я понимаю, ты, наверное, обижена на меня. Но тут ведь не тот случай, ты же знаешь, что всегда можешь на меня рассчитывать, на мою помощь!
- Саш, спасибо! Расскажи как мальчишки, как съездили, понравилось ли им.
- Да, мальчишки в восторге. Наснимали кучу фоток, накупили тебе подарков, жди, скоро они на тебя нападут со всем этим добром, вот только поправишься!
- Хорошо, что догадался их сюда не тащить. Не хочу их пугать. Зеркала мне еще не давали, но подозреваю, что вид у меня – только людей пугать. Приду в себя и сразу их заберу.
- Да не спеши, поправляйся. Мне они не в тягость, им со мной нравится. А тебе еще реабилитация предстоит.
- Ну, тебе не в тягость, а Лене твоей, наверное, небольшое счастье с чужими детьми возиться.
- Не надо, Оль, так о ней. Она хорошая женщина.
- Саша, да что ж такое! Что ж мы с тобой как встретимся, так Лену обсуждаем. Особенно ее душевная красота сейчас мне важна и интересна.
- Ну, ты сама первая начала, подняла эту тему.
- Ага, на первый-второй рассчитайсь. Все, Саш, навестил – спасибо! Что там у тебя? Яблоки и апельсины, классический набор из серии «приличный визит в больницу к постели умирающей бывшей жены»? Положи на тумбочку. Прием окончен.
Саша постоял молча рядом, помялся.
- Оль, ну что ты опять… Я, между прочим, поговорить с тобой хотел.
- А перед этим, Саш, мы что с тобой делали – молчали?
- Да нет, говорили, конечно. Но я о другом хотел поговорить.
- Ладно, вон, стул бери, садись и говори о другом.
Саша сел, долго и нарочито переминаясь, устраиваясь на стуле поудобнее, – явно было видно, что паузу держит намеренно, с мыслями собирается.
- Оль, ну, это… Я, того… Поговорить хотел с тобой, - наконец прорезался у него голос.
- Саш, не томи. Случилось что? Говори прямо, мне волноваться нельзя, врачи не разрешают.
Саша вскочил встревоженно со стула:
- Так я тогда, может, попозже зайду? Раз нельзя?
- А ты что, меня волновать собрался? Нет уж, говори теперь, а то я буду волноваться, что именно ты хотел сказать. Мне эти угадайки ни к чему.
Саша снова сел на стул, аккуратно поставил перед собой ноги в зимних ботинках, разгладил руками брюки на коленях. Брюки-то, кстати, старые. От серого костюма, который мы с ним вместе год назад в Праге покупали.
- Ты знаешь, тут отец мой объявился.
- Да ты что?! Как так, где он?
- По-прежнему в Болгарии. Мать умерла, с год уже как. Он один, тоскует очень. Те деньги, что они выручили за квартиру здесь, они частично истратили на дом там, ты же помнишь, мы общались первое время. Но квартира была дорогая, а недвижимость в Болгарии – дешевая. Так что остаток средств отец вложил в сеть сувенирных магазинчиков, небольших, на основных курортах. У него самого здоровье не очень, он и здесь еще сердцем маялся. Теперь вот зовет нас к себе. Развитием бизнеса надо заниматься, мотаться по стране – ему это уже в тягость. А там климат, покой и все такое. Мальчишкам-то как хорошо будет, подумай.
- Саш, ну что, я очень за тебя рада. Странно, правда, что за столько лет мать не выразила желания пообщаться с тобой и внуками. И что отец, видать, так ее боялся, что пока не умерла – и носа не показывал к тебе. И что на похороны нас не позвали. Но теперь уж что, дело прошлое. Поезжай, что я тебе скажу. Наемная работа - это наемная работа, а тут свой бизнес, отец, и все такое. А Стёпа с Матвеем останутся со мной, это даже не обсуждается. Отпускать к тебе, разумеется, их буду, не волнуйся. Но жить они будут здесь.
- Да это я так, я не про это хотел…
- Как, у тебя еще новости? Мы вроде чуть-чуть с тобой совсем не виделись, а у тебя прямо куча событий. Что еще случилось?
Саша опять помялся. Вообще, я так редко в своей жизни видела своего мужа растерянным, что было прямо интересно, что же такое смогло его повергнуть в это состояние. Явно не звонок папы из Болгарии.
Саша глубоко вдохнул, выдохнул и как с горки, на выдохе, сказал:
- Короче, Оля. Я хочу вернуться к тебе.
Обычно в таких случаях говорят «упала челюсть». У меня она упасть не могла – я в этот момент уже рот открыла съязвить по поводу брюк, а тут такое. Так что мое инстинктивное действие было ровно обратным – я резко закрыла рот, больно прикусив себе язык. Так больно, что я непроизвольно сморщилась.
Саша счел мое молчание и выпученные от изумления глаза добрым знаком. И заговорил, потоком извергая на меня слова, нервничая и запинаясь сначала, а потом все бойчее и бодрее. Про то, как окрыление новизною чувств и влюбленностью опьянило, захватило и увлекло, и поволокло – куда-то в сторону от семьи. Про то, как он злился на меня, что я его не понимаю, что я не такая остросовременная, как нынешние девушки – с их йогой, еженедельными посещениями арт-хаусных выставок и альтернативных театральных постановок, с их всегда свеженарощенными ногтями, ресницами и идеальным состоянием кожи. Про то, как хорошо ему было вначале, когда только ушел от меня, и как стало плохо потом. И как с каждым днем становилось все хуже и хуже. И что дурак, и что прости, и что прими обратно – весь положенный в таких случаях набор.
Я была совершенно не готова. Ни к этому разговору, ни к такому повороту событий. Строго говоря, к серьезным разговором я вообще еще не была готова – голова побаливала и кружилась, при смене положения тела меня подташнивало, да и вообще было такое неприятное ощущение, как на первом курсе, когда я на голодный желудок выпила рюмку водки. Но я же сама предложила ему сесть и говорить, какие уж тут теперь претензии…
Саша и сам понял, что ничего толкового из этого разговора у нас сегодня не получится. Было видно, что он так боится моего «нет», что стремится всеми доступными способами этого избежать, потянуть время.
- Оль, прости, м( Оль, прости. Я не не дурак у тебя, я всё понимаю, правда). не просто надо было высказаться. Но я понимаю, что не к месту разговор и не ко времени. Не до меня тебе с моими страданиями, тебе бы в себя прийти. Давай мы возьмем паузу, а? Ты сейчас лечись, выздоравливай, приходи в себя, а потом и поговорим, вернемся к этой теме.  У нас же дети и все такое, нам нельзя рубить с плеча! Поедем вместе в Болгарию, начнем жизнь заново. И мальчишкам там будет очень хорошо, это отличная страна, я узнавал! Ты не спеши, ты подумай. Я ж всё понимаю. Я потом еще зайду, ага?
На этом месте Саша вскочил, пожал мне руку, лежащую поверх одеяла, подумал, потом еще поцеловал в лоб и почти выбежал из палаты. Офигеть, офигеть, офигеть! Еще месяц назад я была бы счастлива такому преображению мужа. А сейчас  меня больше всего терзали злость и обида. «Нам нельзя рубить с плеча», нет, вы такое слышали?!  И это мне говорит человек, в одночасье сложивший свои вещи в чемодан и без объявления войны ушедший из семьи с текстом «у меня появилась настоящая любовь». «У нас же дети», ух ты, какая новость! Начнем новую жизнь и поедем в Болгарию. Да пошел ты!..
Нет, а если серьезно? Как быть? Может, посоветоваться с мамой? Нет, с мамой пока нельзя. Я должна сначала сама что-то решить, понять, как я ко всему этому отношусь и чего сама хочу на самом деле. Мама начнет причитать про детей, про «тыжемать», про то, каким прекрасным зятем был все эти годы Саша. Трудно спорить, он действительно был прекрасным зятем: во-первых, мы не жили вместе – это всегда делает отношения между родственниками лучше и теплее, во вторых, я всегда была правильной женой и никогда не жаловалась на Сашу. Ну и плюс мама принадлежала к тому поколению русских жен, которое довольно снисходительно относится к «мелким мужским грехам» типа измен или излишнего увлечения спиртным или футболом. Ну и что, что к другой бабе ушел? С кем не бывает, вон, назад же собрался – значит, не так и плох. И напоследок «а у вас ведь дети!» – это убойный аргумент, последний гвоздь в крышку гроба, которым такой разговор обычно и запечатывается финально. Так что обсуждать с мамой эту тему я буду после.
Хочу ли я, чтобы Саша вернулся? Нет, я скорее, хочу, чтобы жизнь была как раньше, когда все это еще с нами не случилось, когда я жила и не знала о том, что у Саши есть другая женщина. А когда такие мысли приходили мне в голову, гнала их прочь и через минуту, уносимая водоворотом дом-работа-дети, уже и не вспоминала об этом. Как-нибудь сделать так, чтобы просто вырезать из памяти этот кусок – тогда я снова могла бы принять Сашу. Космические корабли уже Марс снимают вовсю, а сделать так, чтобы вырезать из головы ужасный, неприятный кусок воспоминаний по-прежнему невозможно. Я не смогу жить с ним теперь, смотреть и думать о том, как он был с другой, как он обнимал ее перед сном, чтобы лечь в свою любимую засыпательную позу «ложечка к ложечке», как холодно и раздраженно смотрел на меня, когда я была в панике и умирала от боли, а он собирал вещи, и на его лице было такое усталое, несколько даже брезгливое выражение. Как я, помня это, смогу жить с ним, с этими вот воспоминаниями? Смогу ли ему снова верить? Меня не будет подкидывать каждый раз, когда я буду находить на его пиджаке женский волос не моей длины, или когда он будет читать смс, пришедшее поздно вечером? Смогу, в конце концов, не упрекать его во время ссор вот этой вот историей, через которую он всех нас протащил за шиворот? Похоже, что не смогу и не хочу. А вот жить без него дальше, воспитывать мальчишек и, может, встретить новую любовь, - и могу, и, похоже, хочу.
Помнится, в студенчестве подрабатывала я в одной фирме курьером. Возвращалась в офис после беготни по Москве уже вечером, садилась в импровизированной кухне выпить кофе, чтобы скоротать время до конца рабочего дня. Со мной попить горяченького часто присаживался один сотрудник, постарше меня, Артем, - эта кухня была единственным разрешенным в офисе местом для курения. Он был родом из Прибалтики, хотя и русский, и я его любила за добрый и заботливый нрав – то яблоко мне подсунет, то карамельку, - и за обилие смешных и поучительных баек из жизни, которые он любил рассказывать. И вот, помнится, он рассказывал мне историю, как в голодные 90е, когда он еще жил в Риге, они с другом-латышом Гунарсом нашли себе  приработок: брали в одном из НИИ биологической направленности новорожденных подопытных мышей на откорм. Институту государство перестало выделять средства на мышиное питание, да и ставки обслуживающего персонала были сокращены. А в опытах без мышей никуда. Вот и кормились они с Гунарсом мышами: брали маленьких новорожденных у института по 1 рублю, откармливали и сдавали в тот же институт через некоторое время по 3 рубля, и два рубля с хвоста прибыли. Так вот, Артем рассказывал, как прекратился у них этот бизнес. Они везли этих мышей на сдачу в неотапливаемом УАЗике, прикрыв, чтобы те не померзли, кучей какой-то ветоши и старым тулупом сверху. Но, видимо, перестарались: к моменту выгрузки мыши все сдохли, просто задохнувшись в тряпье. И вот Артем мне рассказывал, как Гунарс посмотрел задумчиво на мышиные трупики, поскреб задумчиво в затылке, и сказал: «Какк этто будет по-русски? Отпотэли!».
Так вот, Саша, и у меня к тебе – отпотэло…
* * *
Прошло несколько дней. Миновал Новый год, первый и, я надеюсь, единственный раз встреченный мною в больничной палате. Мне стало лучше настолько, что я попросила доктора выписать меня долечиваться дома, поклявшись всем мыслимым и немыслимым, что дома буду соблюдать постельный режим, вставая только для похода в поликлинику на процедуры. Покряхтев и поморщившись, взяв с меня расписку, что «если что – претензий не имею», он меня все-таки отпустил домой. Перед тем, как покинуть больницу, я решила навестить мужчин, с которыми я пережила такое опасное приключение, Антона и Игоря. Все равно надо было дождаться  маму с Петром Ивановичем,   они поехали проведать тетю Иру, и на обратном пути должны были прихватить меня из больницы в Москву. Начать прощальные визиты я решила с Антона, он лежал на моем же этаже, просто в другом крыле здания. Бродить на костылях я уже навострилась, так что довольно ловко, хоть и с передышками,  добралась до палаты Антона.
- Привет! Спасибо, что пришла. А то я боялся, что выпишешься и даже попрощаться не зайдешь.
Я осмотрелась по сторонам. Антона поместили в двухместную палату. Моя палата тоже была двухместной, но, по счастью, второго человека ко мне в соседи так и не положили: то ли за это время не было заболевших женщин, то ли на фоне расхлебывания последствий природного катаклизма народ отложил свои болезни в долгий ящик.
Сосед Антона являл собой интересную картину. Молодой, очень худой человек, с длинными волосами и небритым, заросшим клочковатой растительностью лицом, одет он был несколько странно: в розовой майке со стразами, явно женской, и в больничных пижамных штанах, которые ему были одновременно коротки и широки. На голове громоздились большие наушники, глаза полуприкрыты, - он явно был погружен то ли в музыку, то ли вообще в свой внутренний мир. В общем, отличный сосед, Антону явно повезло.
Стоять мне было довольно тяжело. Я осмотрелась – ни табуретки, ни стула в палате не наблюдалось. Ой, нет, вот же табуретка – Антон использует ее как дополнительную тумбочку, с другой стороны кровати, на ней цветы, пара апельсинов и книга открытая.
- А я думала, после всего пережитого ты меня и видеть-то не захочешь. Ты же из-за меня и тетки моей в эту историю вклеился.
Интересно, он мне сесть предложит? Табуретка на противоположной от меня стороне кровати, сама я не дотянусь. Да и вообще, прямо любопытно уже стало, заметит он как я, стоя на костылях, маюсь, или нет.
- Да ладно тебе, забудь. Ни в чем я тебя не виню, даже рад по-своему, что все так случилось.
- Рад?! Да чему же тут радоваться?!
- Ну, знаешь, в таких ситуациях люди раскрываются. Я и о себе много понял, и на тебя новым глазами посмотрел. (Ну, знаешь, в таких ситуациях люди раскрываются, демонстрируя миру кто они такие на самом деле. Я и о себе за это время многое понял, и на тебя новыми глазами посмотрел).
- Ну, понятно, включил психолога! И чего ты понял?
- Ну, про себя рассказывать не буду, если ты не возражаешь. А про тебя… Ты замечательная, Оля. Ты герой. Ты очень сильная и красивая женщина. И мне так странно и так удивительно, что я разглядел это только в этих трудных обстоятельствах, хотя, казалось бы, кому как не мне, разбираться в людях.
О, мама. По-моему, и этот туда же. Я почувствовала, как у меня загорелись щеки. Интересно, я, наверное, сейчас вся красная и выгляжу дура дурой? Между тем, «очень  сильная и красивая женщина» уже с трудом держится на ногах – растопырила костыли и повисла на них, чтобы не упасть.
Тут в разговор вмешался сосед по палате. Видимо, трек у него в наушниках пошел более бодрый, и парень непроизвольно начал подтанцовывать, подыгрывать музыке всем телом. Встать он не мог, и он стал просто подрыгивать в такт музыке всем телом. Старая пружинная кровать к таким нагрузкам оказалась не готова, поэтому начала угрожающе качаться и поскрипывать. Парню это не мешало, глаз он так и не открыл, продолжал качаться и дрыгаться.
- Оль, я что сказать хочу. Давай встретимся после того, как эта больничная эпопея закончится. Я хочу узнать тебя получше. Давай дадим друг другу шанс?
Скрип-скрип сбоку. Так, собираемся с мыслями, силами и словарным запасом. Вообще, какой-то плохой спектакль прямо. Сегодня и весь вечер на арене трое – придурковатый сосед, я, на костылях обвисшая, и лежащий на кровати и вещающий «про любовь» Антон. Интересно, он что, вообще ничего не чувствует, хотя бы какой-нибудь неловкости момента, - из-за меня, например, стоящей как новогодняя елка, посреди палаты? Похоже, нет, смотрит на меня напряженно и внимательно. Ждет, что я отвечу.
- Антон, мне очень приятно. Правда, неожиданно это, но все равно приятно. Давай, действительно, дождемся окончания наших медицинских приключений. Мне сейчас трудно соображать и говорить, все-таки сотрясение мозга перенесла... Я, собственно, попрощаться зашла. Выписываюсь сегодня, под расписку ухожу. Дома, как говорится, и стены помогают. Да и мальчишки меня поддержат, если что. Ты выздоравливай тоже побыстрее, звони. Всего тебе хорошего!
Мама мне в детстве говорила, что от вранья нос растет. Если б это было правдой, я б только за сегодняшний день уже стала Буратино. Надо срочно бежать, пока не сломалась бедная кровать у длинноволосого, или Антон не понял, что мне крайне неловко от этого разговора. Бежать в моем положении – это, конечно, сильно сказано. Я все же постаралась со всем возможным изяществом развернуться и, приволакивая за собой больную ногу, выйти из палаты. Не хочу я с ним встречаться и что бы то ни было обсуждать.
Зашла я и к Игорю в палату, но не застала его на месте. Пошла уточнить на пост дежурной, куда делся пациент Барбин, и с изумлением узнала, что на второй день пребывания в больнице Игорь выписался под расписку, и, невзирая на протесты и угрозы врачей, ушел домой. Я почувствовала даже некоторое внутреннее облегчение. Потому что, если с Антоном и Сашей разговоры про чувства мне были в тягость, то с Игорем ситуация была сложнее…
Не знаю, назвать ли это влюбленностью, но определенные женские волнения, скажем так, Игорь у меня вызывал. Он был симпатичен мне и по-человечески, своим характером, силой духа, и меня определенно влекло к нему как к мужчине. Но, во-первых, Саша сейчас выбил меня из колеи, внутри боролись чувство долга по отношению к детям, которых я своим отказом лишила бы нормального отца, и, во-вторых, у меня в памяти плотно засело воспоминание о разговоре, довольно коротком, который произошел между нами там, в усадьбе Николая, пока мы ждали хозяина.
Беседа тогда не клеилась, все-таки мы слишком мало знали друг друга. Меня одолевало женское любопытство, и я решила осторожно попытать Игоря о личном.
- Игорь, я смотрю, в доме у тебя женской руки не видно. Неужели один совсем живешь? Ты ведь интересный и молодой мужчина. Или просто в деревне девки пригожей не нашлось? Ты извини, если это бестактные вопросы, можешь не отвечать, если что.
- Понимаешь, как бы тебе объяснить... Три года уже прошло, а боль не утихает. Я вроде и живу, делаю что-то, а внутри – кладбище. Нечестно женщину на кладбище жить приглашать. Да если даже какая-нибудь по неразумности своей и согласится, то долго не выдержит. Зачем мне чью-то женскую судьбу ломать? Да и самому сначала привыкать, а потом отвыкать – тяжело это, больно. А боли, Оля, мне в жизни досталось за семерых. Так что не надо этого всего, я так решил. Так, бывают иногда краткосрочные романы, я все-таки живой человек. Но серьезных отношений у меня нет и не будет.
Такой вот четкий и откровенный разговор между нами состоялся. Мою было вспыхнувшую симпатию этот разговор несколько остудил. Я не чувствовала в себе готовности к краткосрочным романам. Наверное, я вообще не очень готова сейчас к новым отношениям. Но если представить, что я все-таки решилась бы их завести, то это точно будет не «веселый перепихон», как такие истории называет моя Люська. Да, кстати, Люська, ее предложение о работе, как это все там… Надо будет попросить у мамы телефон и позвонить. Хотя толку-то: я все равно номера наизусть не помню, придется ждать возвращения в Москву и восстановления симки. Ну, или до интернета добраться и ВКонтакт к ней стукнуться.
Я копалась в себе, пытаясь разобраться – чем так зацепил меня Игорь, внешне отнюдь не красавец, да и провели мы вместе слишком мало времени, чтобы я успела влюбиться в него за его необыкновенную душевную красоту. Что же тогда? Наверное, женская интуиция.  Ну, и, пожалуй, чувство надежности, ощущение, что Игорь – и есть тот человек, которых в народе называют «настоящий мужик», предмет раритетный, вид – вымирающий. Особенно остро резанула, зацепила меня эта надежность именно сейчас, после ухода Саши, когда основным мои чувством была, как в песне, «женская тоска по сильному плечу». Феминизм и эмансипация, двадцать первый, космические корабли бороздят просторы мирового океана, а женщина остается женщиной и тянется к мужчине, чтобы спрятаться за его спиной…
* * *
Пока я бродила по этажам, за мной приехала мама, правда, на этот  раз без своего «доктора Чехова». Мы собрали вещи, поблагодарили врачей, погрузились в машину и тронулись домой, в Москву.
- Мам, а где Петруша?
- Вот, видишь, и тебе к языку имя пришлось, а то – «петух, петух»!
- Так, не отвлекаемся от главного – куда вы, маман, жениха дели? Я, между прочим, уже переживаю, я уже буквально привыкать к нему начала. Неужели вы, мамаша, на старости лет стали ветреницей и завели себе какого-нибудь Анатолия?
- Нет, только не это. Бабка твоя, на язык острая, говорила: Толик – насрал на столик, Анатолиев нам не надо. Петруша остался у тети Иры. Он отличный врач, и как-нибудь ее на поездку в больницу подобьёт. (Позвонила я ей тут и голос мне ее сильно не понравился. Мне тебя забирать предстояло, поэтому пришлось Петра одного к Ире отправлять. Он и сам ее посмотрит, и, если надо будет, на госпитализацию ее уговорит. Я в него верю)
- Ну, правильно. Хорошо, что вы вмешались, и в Петра Ивановича, что справится он, я вполне верю. А тетя Ира… Она же, мам, ведь с меня слово взяла никому не говорить. И такую ношу на меня повесила! С одной стороны, данное слово, а с другой – получается, что мне в руки ключ дала: спасать ее или нет. Так все же нельзя, неправильно это. У меня все это из головы не выходило все эти дни.
- Не обижайся, Оль, на нее. Устала она очень без Алексаниваныча своего, измучили ее воспоминания. Он ведь золотой был человек, таких нынче не делают. Ну, если только вот еще Петруша мой. Надышаться на Иру свою не мог. Она тяжелее буханки хлеба ничего не поднимала никогда – он запрещал. «У Ируси маникюр, у Ируси вены – доктор сказал, ей тяжелого нельзя поднимать». Что ни сделает, что ни скажет она – Ируся права, Ируся молодец. Как птица над птенцом над ней всю жизнь трясся. Мне кажется, дай она ему волю – с ложки бы ее кормил и из пипетки поил. Так забавно за ними наблюдать было: он ведь некрупный мужик был, средний, а Ира с отцом твоим – из могучего корня, бежит – земля дрожит. А вдвоем на них посмотришь – вроде наоборот все: она феечка, а он могучий великан. Такой дух у человека был, такой характер, натура сильная. Он умер – она как шарик вся сдулась. Это, Оль, самое страшное, когда человек смысл жизни теряет. Хуже болезни, человек сам себя в могилу загонять начинает. И когда теперь к этому болезнь добавилась – она ее восприняла как облегчение, как избавление от маеты на этом свете. Как прямо самоубийство какое. Мы говорили с ней об этом, я ей так и сказала: грех это, Ира, такой же грех, как самоубийство, до естественной смерти себя к могиле приговаривать и не бороться за свою жизнь. Она и спорила, и ругались мы. Но, вроде, образумилась. Может, не так все и плохо, как она там себе нафантазировала. Надеюсь, мы вовремя успели спохватиться. Я верю, он сможет убедить ее прежде времени руки на себя не накладывать. Петруша, он у меня удивительный. Я уж и не думала, что в таком возрасте на мужчину соглашусь в доме, а вот поди ж ты. Он появился – и я снова расцвела. Дар у него такой, мужской, редкий – женщина с ним рядом, любая, чувствует себя красавицей, единственной, любимой и самой-самой. Вот бы и тебе такого мужчину теперь найти. Тогда я совсем буду счастлива и спокойна. Ну, что ты смеешься то, я серьезно говорю ведь? Эх, всё б тебе на шуточки сводить.
Мы погрузились в машину, сложили мои небогатые пожитки, мама помогла мне поместиться вместе с моим гипсовым «сапожком» на максимально сдвинутом назад передним сиденье, и мы тронулись домой. Пока мы выезжали из больничного двора, кружили по заснеженным улицам, меня так и подмывало попросить маму заглянуть к Игорю, проведать его – как он там? Ведь болен он, один, и помочь некому. Но будет ли это удобно? Появимся на пороге – «Привет, Игорь, как ты тут? А вот, кстати, и моя мама, прошу любить и жаловать!». Неудобно получится, явилась незваная, да еще и мать притащила с собой, двусмысленная какая-то ситуация. В конце концов, хотел бы меня видеть – зашел бы перед уходом из больницы, или уж хотя бы записку какую передал. Похоже, обрубает мужик концы, знакомство на этом наше хочет окончить. Ну, что ж, его право!
Москва встретила нас хорошей погодой, из облаков даже периодически выглядывало робкое зимнее солнце. Войдя домой, я почувствовала, как соскучилась по родной квартире, по привычной обстановке, по спокойной обычной жизни без подвигов и чрезвычайных происшествий. И одновременно на меня навалилась сильная усталость – все-таки последствия нашего приключения давали еще о себе знать. Я поблагодарила маму, извинилась и ушла в спальню. В себя пришла только утром. Мамы в квартире уже не было: она наготовила мне еды, оставила на кухне записку с объяснением, где что лежит из приготовленного (мамы неисправимы! Объяснить ей, что я не настолько кутыла, чтобы заблудиться в собственных кухонных шкафах и холодильнике, мне не удавалось никогда!) и нашей с ней традиционной подписью в виде сердечка, и уехала домой.
За одну ночь дома, мне кажется, я сил набралась как сказочный богатырь – от мать-сыра земли. Проснулась в хорошем настроении, с удовольствием повалялась в кровати. (Проснулась в хорошем настроении, с удовольствием повалялась в кровати, любуясь на причудливый калейдоскоп солнечных лучей на спинке кровати) Не знаю, почему и откуда, но внутри было чувство какой-то очищенности и промытости – будто именно сегодня начиналась моя новая жизнь. Вся тверская история будто перезагрузила меня. Я больше не чувствовала себя слабой и одинокой, щепкой, которую мотает туда-сюда по жизненным волнам. Внутри было радостное ощущение «моря по колено», и только гипс на ноге мешал мне срочно отправиться на поиски приключений.
Мамы в квартире не было, зато была Люська: пила чай за кухонным столом, увидела меня и кинулась целоваться-обниматься. Я тоже по ней соскучилась, столько хотелось ей рассказать, посоветоваться, поделиться. Помимо своих опасных приключений, я, разумеется, рассказала ей и про ошеломивший меня разговор с Сашей, предложившим мне начать нашу семейную жизнь заново. Люськина реакция была совершенно нехарактерной для нее: она притихла, помолчала, кроша в пальцах печенье и запивая его мелкими глотками горячего чая, повздыхала, потом подняла на меня глаза и стала молча и внимательно на меня смотреть. Я поежилась:
- Чего ты уставилась-то?
- Ну, как чего, продолжения жду.
- Какого тебе еще продолжения?
- Ты просто пересказала мне разговор. А я теперь жду твоего решения, твоих мыслей по этому поводу. Тебе-то это все как, сама что думаешь?
- Я тебе рассказываю все это, чтобы посоветоваться и мнение твое выслушать.
- Я это поняла. Но мне кажется, что лучше начинать с ТВОЕГО мнения, а свое я потом выскажу.
- Мое мнение, мое мнение… А вот не знаю! Не знаю и не знаю! Сердцем я его не хочу, понимаю, что перегорело уже все, и что я этого предательства ему никогда не прощу, и никогда верить ему как раньше не смогу. А жить без доверия и любви – не про меня это. Но, с другой стороны, может, это все лирика, а? Все эти прощу-не прощу, могу-не могу? Ведь дети, семья. Пацаны его любят, отец он хороший. А тут я со своими сомнениями и колебаниями. Можем, правильнее плюнуть на свои персональные хотелки?
- Оль, да правильно ты все рассуждаешь. Как жить-то, если  с души воротит? Как врать каждый день, как в постель ложиться? Одним чувством долга не проживешь. Раздрай у вас будет, а не семья, и пацаны это будут чувствовать, и не на пользу это им будет.
- Вот и я думаю, что долг долгом, конечно, но выдержу ли я на одном долге, и сколько выдержу?
- Я б тебе рекомендовала даже и не пробовать!
- Ишь ты, резкая какая! А чего рекомендовала бы?
- Рекомендовала что? - Люська помолчала, подумала, посопела. – Рекомендовала разобраться бы в себе, и ненужные двери закрыть, а нужные – наоборот, открыть. Не будет нового, пока от старого хлама пространства не очистишь.
- Чегоо? Какие двери, какой хлам?
- Я в одном журнале читала, что неразрешенные проблемы с личными отношениями засоряют энергетическое поле человека. И вот это замусоренное пространство не может принять, впустить в себя новые отношения, некуда их принимать, место занято. Поэтому рекомендуется сначала разобраться со всеми «хвостами» старыми, а потом начинать новую жизнь. И без такой «генеральной уборки» толку в личной жизни не будет.
- То есть, ты хочешь сказать, что твой совет – быстрее решать проблему с Сашей?
- Ну, да, именно. Это и по отношению к мужику твоему бывшему гуманно: а то ты подвесила его за яйца, и ни туда, ни сюда. Не дело это.
- Что-то  я большого гуманизма с его стороны по отношению ко мне не припоминаю.
- Ладно тебе, давай не начинать опять снова-здорово. Проехали уже. Давай вперед смотреть и поступки совершать, как душа и сердце велят, а не пытаться отомстить. Ты человек совестливый, тебе трудно будет его мучить из педагогических соображений, я тебя знаю. Кстати, ты с Игорем-то чего думаешь?
- Оппа! А Игорь тут при чем? И почему ты только про него спрашиваешь?
- Да просто дружим мы, Оль, давно с тобой, - засмеялась в ответ Люська. – И по тому, как ты рассказывала о своих приключениях, я уже поняла и твое отношение к Антону и к его внезапно вспыхнувшим чувствам, и что Игорь тебя подцепил – тоже поняла.
- Ну, подцепил-не подцепил, не знаю. Понравился мне он, да. Но он сказал, что не настроен на отношения серьезные, да и вообще – рак-отшельник какой-то. Деревня, глушь, сам весь зарос, вся компания –кобель его. Хотя Бай, конечно, классный, спас нас, по сути.
- Оль, это все детали и рюшечки, - воспользовалась своим любимым выражением Люська. – Ты главное смотри: нужен тебе этот мужик? Нравится? Хочешь с ним быть?
- Да ну тебя, слушай! Я вообще пока инвалид-голова-моя-болит, а ты меня всякими серьезными вопросами грузишь, - ушла я от ответа. – Давай лучше поговорим, что там на работе. Ждут меня еще?
Люська пообещала сходить за уточнениями в отдел кадров (Люська пообещала сходить за уточнениями в отдел кадров и потом позвонить мне, раз уж мое окончательное выздлоровления уже забрезжило на горизонте), и мы вполне мило проболтали до самого обеда. Потом я почувствовала себя очень усталой, подруга моя – девочка сообразительная, попрощалась, наказала звонить и не стесняться, если помощь потребуется,  и упорхнула по своим делам. А я снова рухнула в кровать.
Следующие дни были довольно хлопотными: Саша привез мальчишек и попытался еще раз со мной поговорить (я уклонилась, хотя мысли на эту тему продолжали меня мучить), звонила Люська с хорошими новостями (ура-ура, меня по-прежнему ждут на собеседование!), звонил Антон, спросил, как я добралась (беседа довольно трудно далась нам обоим).  Не проявился никак за это время только Игорь. Ну, тут обид у меня не было: может, человеку такое приключение  побыстрее забыть хочется, а я – живое напоминание. Надо было быстрее выздоравливать и обустраивать новую жизнь, не отвлекаясь на лирические отступления и непродуктивные мечты.
Хлопот по обустройству этой самой новой жизни было довольно много. Но как велика была все-таки разница между моим не менее суетным, но каким-то ужасно унылым бытом перед отъездом в Теребуны, и нынешней моей бодрой деловитой озабоченностью. Мне казалось, что сил у меня стало больше, и вся текущая суета воспринималась мною куда легче и позитивнее. Решения проблем находились быстро, да и сами проблемы не пугали и не раздражали меня, как раньше, а щелкались как орешки.
Время бежало очень быстро. У мальчишек начались занятия в школе, мне пора было уже сходить на собеседование в Люськину контору. Гипс мне некоторое время назад сняли, я, правда, еще хромала, но скорее от того, что боялась полностью наступать на больную ногу. В общем, пора было заняться трудоустройством.
Люська встретила меня у входа в офис, прямо около двери-вертушки: (Люська встретила меня у входа в офис, прямо около двери-вертушки, отдала заранее приготовленный пропуск и предложила проводить до кабинета, где меня уже ждали до собеседования. Я решила воспользоваться возможностью и порасспрашивать подругу о предстоящем мне интервью)
- Оль, сегодня помимо нашей эйчарши будет еще сторонняя консультантка (Оля, на собеседовании, помимо нашей эйчарши, будет присутствовать сторонняя консультантка). Наш начальник нанял какую-то контору рекрутерскую, чтобы наших подтянуть и взбодрить. Это сторонняя тетка очень приятная, а наши ходят надутые как мыши на крупу – получается, начальник им не доверяет, раз чужих позвал, обиделись они. С сегодняшнего дня эти рекрутеры на собеседованиях с новенькими будут сидеть, и на аттестациях. Неприятно, конечно, но ты ж профи, прорвешься.
Этого мне только не хватало. Я и так до конца в себя не пришла после травм, да плюс нервы, перерыв в работе – все это не самые лучшие помощники при новом трудоустройстве. А тут какие-то звездные консультанты. И Люська хороша: сто процентов знала все это и раньше. А предупредила, считай, под дверью. Хотя это она, наверное, специально сделала: я могла бы струсить и не прийти, а теперь не сбегать же как школьнице с уроков. Ну, ладно, вперед, где наша не пропадала!
В кабинете, где было назначено собеседование, меня ждали две молодые женщины. Одна представилась Марией Константиновной (ага, это, значит, местная кадровичка) – красивая женщина, которую портило несколько брезгливое выражение тонкого, нервного лица. Вторая – Татьяной Александровной (это, видать, и есть приглашенная звезда), приятная, ухоженная женщина. В отличие от своей коллеги, она улыбнулась, когда я вошла, и искренне поприветствовала.
Вы заметили, как много значат мелочи в минуты первой встречи, первого знакомства? Казалось бы, подумаешь – поздоровался не так, или не поднял глаза на вошедшего, или в глаза не смотришь, пока тебе что-то говорят, рассеянно водя ручкой по салфетке. А для таких, как я, не очень уверенных в себе людей, это имеет огромное значение. Так что дальше я во время разговора смотрела только на Татьяну Александровну, стараясь не замечать выражение лица ее коллеги (как говорил мой дедушка, «смотрит как солдат на вошь» - вот так она на меня и смотрела).
 Помимо ответов на простые вопросы, которые не вызвали у меня затруднений, мне были выданы еще и тесты («результаты будут готовы на днях» - Мария Константиновна, «не волнуйтесь, подождите в коридоре, я думаю, мы найдем время и посмотрим ваши тесты прямо сейчас» - Татьяна Александровна). Через полчаса после окончания встречи я узнала, что прошла тесты, да и собеседование в целом, меня брали, готовы были даже подождать до полного выздоровления и выписки с больничного, то есть еще пару недель.
Радостную новость сообщила мне Татьяна Александровна. Мы мило поговорили, я просто наслаждалась забытым уже чувством, что я чего-то стою, как соискатель, что ко мне относятся с интересом и вниманием.
- Оля, давайте уже без отчеств, вы тоже можете называть меня просто Татьяной. Ведь официальная часть нашей беседы уже окончена, - обратилась ко мне Татьяна в конце разговора. – Вам очень мешает ваша неуверенность в себе, какая-то заниженная самооценка, что ли. Вы давно в поиске работы?
- Да, несколько месяцев, и уже успела практически отчаяться, - призналась я.
- Понятно. Это очень заметно, и очень портит всю картину. Я вам сейчас дам свою визитку, позвоните мне на следующей неделе. Мы будем проводить тренинг для женщин, ищущих работу, или собирающихся искать ее в ближайшее время. Как раз по навыкам самопрезентации. Это бесплатно, спонсором выступит один из новых женских журналов, в рамках своей рекламной кампании. Приходите, послушайте, поучаствуйте, мне кажется, вам должно понравиться и пригодиться. - Татьяна протянула мне визитку, попрощалась и ушла.
Надо спрятать ее понадежнее, решила я. Перевернула синий квадратик, прочитала имя и обалдела – Татьяна Синицкая. Бывшая жена Антона. Обалдеть. Та самая расчетливая стерва, сука безжалостная и карьеристка. Вот ведь мужики бывают….
* * *
Долечиваться, гарантированно имея рабочее место, которое тебя ждет-дожидается, куда легче и приятнее, оказывается. Это я теперь на своем опыте знаю. А тут еще и мама позвонила с новостями: мамин Петр Иванович нашел состояние тети Иры хотя и тяжелым, но не безнадежным. Они выковырнули-таки тетку из её любимых Теребун к себе, (Привлек в союзники мою маму, вместе они выковырнули-таки тетку из ее любимых Теребун к себе), а там уже, навалившись всеми силами, уговорили ее и на госпитализацию, обещав ей всяческую опеку и присмотр, пока будет идти обследование. По итогам обследования вердикт врачей был довольно утешителен: «поборемся еще!». Судя по всему, мама с Петром еще более сблизились на почве хлопот о тете Ире, и речь снова зашла о свадьбе, «спешить, конечно, не будем, мы не подростки, вот потеплеет, и поженимся, еще и, даст Бог, у Иры в Теребунах, вместе с нею, и отпразднуем!». Теперь даже мамины матримониальные планы воспринимались мною как-то иначе, бодрее, что ли, позитивнее. Хотя все равно было немного грустно – теперь я чаще стала думать о папе, да и о себе, о том, что вот, даже мама налаживает свою личную жизнь, а у меня налаживается что угодно, кроме этого пункта…
Наконец, прошли две недели, отведенные мне на долечивание. Была пятница, с утра доктор закрыл мне больничный. Я шла домой из поликлиники, наслаждаясь возможностью не нестись по тротуару с озабоченным лицом, как окружающая меня будничная московская толпа. В понедельник меня ждут на новой работе, вчера вечером Саша забрал мальчишек на выходные к себе (я, чтобы не провоцировать очередную беседу по душам, предусмотрительно пошла по магазинам). Впереди были выходные, которые я планировала провести в приятном безделии: просто так поваляться в кровати, посмотреть какую-нибудь киношку, заедая просмотр чем-нибудь вкусным и неполезным, поспать, пошляться по квартире в пижаме и… Ну, тут уж как пойдет – в такие моменты даже построение планов иногда кажется очень утомительным занятием. Хотела было позвать Люську в напарницы, но та исчезла из зоны досягаемости, уехав на какой-то корпоративный тренинг на весь уикенд ()Хотела было позвать Люську в напарницы по сладостному безделью, но та исчезла из зоны достягаемости, уехав на какой-то корпоративный теринг на весь уикенд).
Я посмотрела кино, глаза начинали слипаться. Первым фильмом в моей личной сегодняшней афише была старая забавная комедия с Пьером Ришаром, а на второе я решила посмотреть нежную и романтическую французскую мелодраму. Она одновременно расслабила меня и разжалобила: я опять стала думать о своей покосившейся личной жизни и личных перспективах. Слезы подступали к глазам, но поплакать всласть мешала нарастающая сонливость. Как-то жалко было ложиться спать так рано, хотелось потратить вечер пятницы иначе, в кутеже и безумствах. Но сил бороться со сном не было, стара я, видимо, стала для безумств, не говоря уже о кутежах, и я, завернувшись поплотнее в одеяло, уснула, продолжая жалеть себя.
Проснулась я еще затемно – тоже как-то неправильно для запланированных ленивых выходных. Проснулась резко, как от толчка, с ощущением, что полностью выспалась и бодра как никогда. Дел на такое раннее субботнее утро у меня не было запланировано никаких, и я решила просто поваляться в кровати. Не спать, валяться и при этом ни о чем не думать – одна из замечательных способностей, какой у меня никогда не было. И, понятное дело, мысли мои вернулись к Саше: решение какое-то принимать все же надо – не век же мне увиливать от встреч с ним.
Вернее, интуитивно решение мною было найдено сразу, еще там, в тверской больнице, – на его предложение «вернуть все как было» мой организм отреагировал сразу и однозначно, восстав всеми нервными окончаниями одновременно (восстав против этой идеи всеми нервными окончаниями одновременно). Теперь остается найти верный тон и аргументы для предстоящей беседы. Хотя, по-моему, это какая-то лажа: какие тут еще тон и аргументы? Человек бросил меня, брезгливо передернувшись от моих рыданий, а я должна теперь придумывать, как построить беседу наиболее щадящим для него образом? (Человек бросил меня, брезгливо передернувшись от моих рыданий, а я должна теперь, бесконечно возвращаясь к этой до сих пор болезненной для меня теме, придумывать, как построить беседу наиболее щадящим для него образом?) По-моему, это лишние хлопоты. Как в детстве говорили, с таким бы я в разведку не пошел – вот и все аргументы.
И самое главное, что я поняла во время этих утренних размышлений: Люська права, моя новая жизнь не начнется, пока я не разберусь со старой и не отпущу ее, не подчищу все хвосты и не уберу старый мусор со своего пути. Она, эта новая жизнь, будет ходить вокруг да около, мяться на пороге, посматривать, робея, на еще дымящиеся руины старой жизни, пугливо вздрагивая и озираясь, но так и не придет ко мне, не даст мне шанса сбросить все изношенное, болезненное, горькое и начать жить снова, с ярким солнцем, радостью от мелочей и… Ну, да, и с новым мужчиной. И он, мужчина этот, будет умнее, сильнее и надежнее, чем старый. Иной мне и не нужен, не хочу ещё ошибок и новой боли. Вот такой пусть и будет, да: умный, сильный, надежный. Как Игорь. Ой. Я правда это подумала? Так, пора встать, умыться и позавтракать, а то чего только спросонья в голову не лезет.
Полдня - завтракая, возясь с мытьем посуды и легкой уборкой на кухне, - я размышляла, как поговорить с Сашей, сообщить ему о принятом решении. Разыгрывала внутри диалоги в лицах, продумывала, как отреагирую в том или ином случае, как парирую тот или иной довод, возражу на то, соглашусь на сё. Всю жизнь у меня так: только домашние заготовки, только репетиции, никаких экспромтов! И сквозь эти планы, эту бесконечную возню в голове туда-сюда, я ощущала, как не хочу этого разговора,  как плохо мне станет после него. А уж что я буду чувствовать во время … Решено: напишу ему письмо, по электронной почте. А встречаться не буду. Не хочу и не буду. И это тоже была новая я: раньше бы, до стояния на краю гибели, я бы затюкала себя за такое «малодушие». Раньше – да, а теперь – нет, и новой я нравлюсь себе все больше и больше.
* * *
«Привет, Саша! Решила написать тебе письмо. Хотела сначала поговорить с тобою лично, постараться всё объяснить, глядя в глаза. Подумала-подумала и поняла: не хочу. В глаза глядеть не хочу, разговоров не хочу, объяснений, мучительных и мне, и тебе. И нашей новой попытки создать семью, извини, не хочу тоже. У меня много есть аргументов против, много «потому что». Но, я надеюсь, ты меня простишь, если я не разверну тут список на пару листов. Причина? Не хочу, и всё тут. Наверное, это самая главная причина. Главная причина для всего. Совсем без доводов тоже, наверное, нельзя. Поэтому, покопавшись в себе, я решила вытащить оттуда и предъявить тебе самый главный резон, который и породил мое решение: я тебе больше не верю. Раньше это не было бы для меня серьезной причиной для разрушения семьи, вернее, для того, чтобы не дать нашей семье еще один шанс на существование. Но это было раньше. А теперь – я сильно изменилась, я другая. У меня есть вера: вера в себя, вера в светлое будущее, и даже, кажется, вера в Бога, не без него, наверное, я там спаслась, в этом зимнем аду…
Так что прости, и прощай. Мы, конечно, будем видеться, ведь наши сыновья всегда останутся нашими детьми, и только нашими, и никакие новые мамы-папы им нас не заменят. Но дверь в наше общее прошлое я закрываю, иначе мне не начать новую жизнь. Прошу тебя принять моё решение с уважением и больше разговоров на эту тему не заводить. Давай двигаться дальше, желаю и тебе найти свою правильную новую жизнь. Когда-нибудь, возможно, мы сможем поговорить о нашей с тобой прошлой жизни спокойно и с удовольствием, когда-нибудь, когда от этого не будет так больно. Но это будет уже совсем другая история».
Я даже не стала перечитывать написанное, боясь запутаться в исправлениях и уточнениях, боясь потерять вот этот вот кураж, стремление разрубить все узлы своей старой жизни одним махом. Открыла электронную почту и отправила текст на Сашин почтовый ящик.
Вот и всё, вот и всё. В голове крутилась дурацкая частушка, еще с каких-то древних, студенческих капустников, бессмысленная и навязчивая:
Я пойду гулять на поле
       Нарву мамке лопуха,
       Может, ночью на просторе
       Повстречаю жениха.
* * *
Так чего же я хочу? Какой она должна быть, эта новая жизнь?
Вот возьмем работу. Я рада тому, что безрадостная финансовая перспектива отходит в прошлое: есть работа – значит, будут и деньги. Но рада ли я ей, этой новой работе? Похоже, нет, не нахожу я в себе радости. Просто выполненная задача по обеспечению пропитания, не более того.
Или вот мой теперь уже окончательный статус матери-одиночки. Тут вообще радоваться нечему.
В этот момент мои размышления были прерваны грохотом с улицы. Я подбежала к окну. Во дворе, немного театрально подсвеченном фонарями, шумно отмечалась свадьба. Толпа молодежи собралась прямо в центре пространства, окруженного домами, и запускала петарды, фейерверки и другой ассортимент магазина пиротехники. Двор сиял и переливался, грохот разрывов периодически перекрывался нестройным «Ура! Горько!». Я невольно заулыбалась. У меня семья позади, у этих ребят – впереди. Дай им бог поменьше разочарований друг в друге…
Мысли мои толпились, толкались локтями и продолжали лезть в голову. Ну, окей, поставим вопрос по-другому: хочу-то я чего? Наверное, все-таки семьи, любви и мужского плеча. Я – просто баба, несчастная, запутавшаяся, совершенно несамостоятельная и не особенно к этому стремящаяся. Совсем не современная, не амбициозная, не честолюбивая. Я просто хочу семью, еще детей, дом, борщ и блины, выезды на пикники, занятий любовью под утро, когда уже проснулся, но детей в школу будить рано, теплое чувство полного дома и дружной семьи. Покоя и чувства защищенности женщины, которая за-му-жем. Будет ли у меня это когда-то ещё в жизни? Не знаю. Слава богу, я хотя бы поняла, чего именно хочу. Оказывается, это уже много.
Смотри-ка, похоже, это жених. Схватил свою молодую жену на руки и бегает вокруг плацдарма с шутихами. Ба-бах, от разрыва чуть резонируют оконные стекла. И в наступившей тишине – «Инна, я тебя люблюуууу!!! Ураааа!!!». И снова фонтан из разноцветных искр с шумом устремляется ввысь. Боже, неужели я ей сейчас завидую, этой неизвестной Инне?..
Вообще, мне грех жаловаться. Мои желания имеют свойства сбываться. Помню, как пару лет назад я ужасно хотела уговорить Сашу поехать отдыхать в Таиланд. Муж был категорически против, он терпеть не может тропический климат. Будучи в принципе не упрямым и сговорчивым, именно в этом вопросе он почему-то стоял просто насмерть. А мне почему-то именно так же, «насмерть», хотелось именно в Тай. И Люська мне тогда сказала: шли запрос в космос. Вечно она всё узнает раньше меня. Оказывается, если очень-очень чего-то хотеть, чётко это сформулировать и отправить запросом в небеси, то с большой долей вероятности  запрос выполнят. Сработало, кстати, у меня в тот раз совершенно чётко: с какого-то перепугу я приняла участие в розыгрыше путевки на одного на Самуи от компании по производству красок для волос, и неожиданно выиграла первый приз. Несколько подпортил мой отдых тот факт, что меня перед отъездом покрасили в какой-то истошно малиновый цвет с переливами, отчего я стала пугаться себя в зеркале, но Таиланд-то все-таки в моей жизни случился! И Саша не возражал против поездки – не пропадать же выигрышу. И вот теперь мне надо отправить запрос в космос про замуж, вернее, про моего персонального мужчину. Важно только всё четко и правильно сформулировать, чтобы космос вместе с мужем не прислал мне еще какой-нибудь подарок непрошенный, типа его больших долгов по алиментам, или маленькой чистоплотной таджикской семьи человек из 15.
В дверь позвонили. Меня прямо аж подкинуло от неожиданности. Поздновато, конечно, для гостей. Кто бы это мог быть? Я запахнула халат и открыла дверь. Это были Игорь и Бай. Ну и скорость реакции у космоса на запросы! Хотя без непрошенного бонуса  все-таки не обошлось: лохматую эту морду я точно не заказывала.
Работать мне еще и работать над умением формулировать свои желания…