Одиночество

 В лучах заката одиночество ощущается особенно сильно, когда даже свет покидает этот забытый всеми, оставленный на попечение самому себе, мир. Я часто сижу на лавке около дома и смотрю, как ночь забирает день. Как эта вечная борьба света и тьмы в очередной раз сменяет победителя.

Сегодня победа, как обычно, осталась за тьмой. Она не торжествует, она просто приходит, как приходит усталость после долгого дня. Сначала умирают цвета: оранжевый превращается в густую киноварь, киноварь — в пепел, а пепел — в синий, тот особенный синий, который бывает только в преддверии ночи.

Я провожу пальцем по шершавой деревянной поверхности лавки. Краска давно облупилась, и дерево за зиму растрескалось глубокими бороздами, похожими на морщины. Интересно, кто сидел здесь до меня? Наверное, кто-то, кто тоже искал здесь ответы или, наоборот, прятался от вопросов.

Дом за моей спиной молчит. Он не скрипит, не вздыхает, как старые уютные постройки. Он просто есть. Напоминание о том, что у меня есть крыша, но нет дома. Окна его слепы, они не отражают закат, они поглощают его, оставляя внутри вечный полумрак, которым я успел пропитаться.

Странное дело: когда все вокруг залито золотом и пылью, одиночество кажется почти сладким. Оно как прохладная вода в пустыне — пьешь ее и не можешь напиться, потому что внутри ты сам — пустыня.

Вдали, за полем, где трава уже выгорела добела, едва заметно мелькает светлячок. Всего один. Я знаю, что это не случайность. Каждый вечер он появляется ровно в тот момент, когда последний луч солнца касается горизонта. Он никогда не приближается. Светлячок — как напоминание о том, что где-то еще существует жизнь. Или, может быть, как издевательство. Мол, смотри, я могу гореть, а ты — нет.

Я поднимаю голову. Небо уже иссиня-черное, и первая звезда проколола его, как тонкая игла. Обычно люди загадывают на нее желания. Я же просто считаю. Раз, два, три... Когда звезд становится слишком много, чтобы их сосчитать, я понимаю, что день окончательно умер.

Встаю. Ноги затекли, и я на мгновение задерживаюсь, опершись рукой о спинку лавки. Пахнет ночью, сыростью и полынью. Этот запах — единственное, что остается неизменным. Он был здесь, когда я впервые пришел на эту лавку, он будет здесь и завтра.

Вхожу в дом. Темнота встречает меня как старого друга — без лишних слов. Я не зажигаю свет, потому что зачем видеть то, что я и так знаю наизусть? Каждая трещина на стене, каждый скрип половицы — это моя азбука одиночества, которую я выучил до последней буквы.

Падаю в кресло у окна. Ночь за стеклом теперь непроглядна. Если присмотреться, в стекле можно увидеть мое отражение, но я отворачиваюсь. Не потому что боюсь — а потому что в нем нет ничего нового. Тот же взгляд, та же складка у губ, те же круги под глазами. Я знаю этого человека слишком хорошо, чтобы здороваться с ним каждый вечер.

Вместо этого я смотрю в черноту за окном. И там, в этой черноте, я вижу всё ту же лавку, всё то же поле, всё того же одинокого светлячка, который уже погас. Или, может быть, он не погас, а просто улетел туда, где его никто не ждет, — и это делает нас с ним еще более похожими.

Я закрываю глаза. В доме тихо. Настолько тихо, что я слышу, как кровь проходит по венам — этот единственный ритм, который напоминает мне, что я еще жив. Не сердцебиение, нет. Именно шум крови. Как будто внутри меня течет та же река, что когда-то давно, в детстве, я слышал за окном. Давно пересохшая река. Но она всё еще шумит во мне.

Завтра я опять сяду на эту лавку. Не потому что должен, не потому что это спектакль или борьба. А потому что это единственное место, где я перестаю притворяться, что жду чего-то. Где я просто позволяю себе быть — без надежды, без отчаяния, без ожидания.

Просто быть.