Рейс Минеральные воды Иркутск задерживается

Ноябрь 1986 года.
   В Иркутск в это время уже снег и люди переселяются в теплые, но весьма весомые зимние шубы (тогда еще не было легких пуховиков) и дубленки. Воздух постепенно начинает позвякивать по утрам от мороза, щеки становятся розовыми еще до выхода из подъезда, а дыхание превращается в личный паровозик. Именно в такой, совершенно зимней экипировке в шубе, шапке и настроении «выживем!»  я и отправилась на биохимическую конференцию в Тбилиси.
   А в Тбилиси осень, как теплая улыбка. Люди гуляют в легких одеждах, виноград еще пахнет солнцем, и кажется, что зима существует только где-то в фантазиях северян. Но сегодня — не о конференции. И даже не о научных баталиях. Сегодня о перелете, который мог бы стать сюжетом для диссертации по выживанию.
Конференция закончилась в духе грузинских торжеств с тостами и красивым столом. Новые друзья обменивались адресами и телефонами. Было жаль расставаться, но – пора. Пора улетать. Обратный билет у меня был Тбилиси-Москва-Иркутск. Я вышла на улицу, вдохнула теплый тбилисский воздух и вдруг подумала: а с какой стати мне лететь в Москву, а потом ещё шесть с половиной часов трястись до Иркутска? Разве я обязана страдать логистически?
— А не полететь ли мне через Минводы? — сказала я себе с тем выражением лица, с каким героини в романах принимают судьбоносные решения.
Решение, как водится, оказалось наполовину блестящим. Билет из Минеральных Вод до Иркутска в Тбилиси купить не удалось, зато я сдала билет Тбилиси–Москва. Легко. С размахом. С чувством внутренней правоты.
— Вот! — сказала я себе уже другим тоном, победным. — Вот это я понимаю — стратегическое мышление.
   Окрылённая собственной гениальностью, я пошла на рынок.  Мне так хотелось привезти домой ароматные, спелые, вкусные, сочные дары. И айву, и гранаты, и хурму, немного винограда и даже киви. Мандарины тоже поместились в сумке для фруктов. Нельзя же такое богатство безжалостно утрамбовать в чемодан!
А ещё пряности: щедрые, пьянящие, такие, что стоит открыть пакет, и кухня превращается в восточный базар, где спорят перец с кориандром и шепчется шафран.
И вот я лечу. Долетели по расписанию. Аэропорт Минеральных вод встретил меня без особой радости. Ищу глазами кассу авиабилетов.
 Вижу очередь. Нет — ОЧЕРЕДЬ. Она начиналась где-то у стойки, делала два поворота и, кажется, уходила в историческое прошлое.
Я, наивная, пристроилась в хвост. Постепенно до меня стали долетать фразы:
— На сколько отложили?
— Вторые сутки сидим!
— Детям есть нечего!
Плач младенцев, спорящие мужчины, женщины с усталыми глазами… Воздух был густой, как кисель из тревоги.
— Ладно, — подумала я. — В Иркутск-то летит немного народу. Не столица же.
Подхожу к окошку, протягиваю паспорт:
— Один до Иркутска. На сегодня.
Кассирша посмотрела на меня так, словно я попросила билет на Луну.
— На сегодня? Ближайшее место — через десять дней.
— КАК десять?!
   В этот момент мои фрукты показались мне издевательством судьбы. Денег — ровно на билет. Знакомых ноль. Ночевать негде. Камера хранения без мест. Чемодан без колесиков тянул руку, сумка с фруктами душу.
Я немного посидела на чемодане, как на табуретке судьбы и поплелась по зданию аэропорта, на ходу сочиняя план спасения. В голове шуршали варианты: кому позвонить? к кому подойти? можно ли вообще помочь самой себе, если ты с чемоданом, сумкой фруктов и выражением лица «я всё просчитала, но просчиталась»?
   Я брела по бесконечному коридору, таща чемодан — тяжёлый, упрямый, без всяких там колесиков (это сейчас чемоданы катаются за тобой, как преданные собачки, а тогда они требовали физического уважения) и сумку с фруктами.
   Я свернула куда-то не туда и неожиданно оказалась в служебном закутке — тихом, как закулисье театра. И тут увидела дверью, с надписью: «Администратор».
— Чем чёрт не шутит… — пробормотала я, потому что, когда ты уже почти на дне, остаётся только дружить с чертями.
  Приоткрываю дверь и замираю. За столом сидит та самая дамочка. Та самая, чей голос, медовый и беспощадный, регулярно разливается по аэропорту:
«Уважаемые пассажиры, ваш рейс задерживается по техническим причинам. О времени вылета будет сообщено дополнительно».
   Я буквально вползла внутрь с чемоданом, с сумкой, со всем своим стратегическим провалом и села на чемодан посреди кабинета. Моложавая, ухоженная женщина средних лет не закричала. Не нажала тревожную кнопку. Даже бровью не повела. Просто прикрыла микрофон ладонью и слегка кивнула, мол, говорите, я вас слышу.
   Я поздоровалась тихо, но отчаянно.
— У меня здесь никого нет. Помогите мне, пожалуйста… я отблагодарю.
Она посмотрела на меня внимательно. Без осуждения. Без суеты.
— Что у вас случилось?
И вот тут я не знаю, что сыграло роль: мой голос, дрожащий, как осиновый лист, или лицо вероятно, с выражением «я сейчас расплачусь, но постараюсь сделать это достойно». Я быстро, сбивчиво рассказала свою эпопею про билеты, про Минводы, про Москву, про Иркутск, про стратегическое мышление, которое оказалось стратегическим просчётом.
   Она слушала молча. Потом вздохнула не раздражённо, а по-человечески.
— Давай паспорт и деньги. Жди. Я объявлю тебя по громкой связи.
Я достала всё, что у меня было. Паспорт. Деньги. Всё до последней купюры. В руках вдруг стало пусто и тревожно будто я отдала не деньги, а контроль над собственной судьбой. В кармане осталась мелочь рубля четыре, не больше. Их я нащупала пальцами и почему-то успокоилась: ну вот, если что куплю воды. Или леденец. Чтобы не плакать.
   Через полчаса мою фамилию объявили по громкой связи. Я подошла к окошку №2 и получила билет на сегодняшний рейс. Паспорт. И нетронутые десять рублей.
— Это вчерашний рейс, — шепнула кассирша. — Ваши земляки заждались.
Я потом долго удивлялась своей беспечности, как можно было отдать паспорт и все деньги совершенно незнакомой даме? Я зашла к ней, долго благодарила, предлагала фрукты, она ничего не взяла.
Посадку пока не объявляли, и я поползла к переговорному пункту позвонить домой и предупредить, что прилечу, только не понятно когда.
- Мам, привет! Долго говорить не могу, рейс задерживается. Пожалуйста, позвони на мою кафедру скажи, что я задерживаюсь, чтобы меня заменили на занятиях.
- Привет! Что происходит? Почему задерживаешься? Ты где? Почему сама позвонить не можешь?
- Мама, все потом, у меня денег больше нет.
И я отключилась.
   Посадку объявили. Люди, как измученные паломники, забились в автобус. Мы зашли в самолет. Сели. Сняли шубы. Сидим.
Самолет не двигается.
Щелчок динамика:
— Уважаемые пассажиры, просим вас покинуть самолет…
— КАК?!
 Еще ждать! Нашему возмущению не было предела. Все говорили на повышенных тонах. Мамаши с детьми, пожилые люди, просто уставшие люди, все громко возмущались, тут же определились лидеры и я в их числе. Мы взяли инициативу на себя и постановили: МЫ НИКУДА НЕ ПОЙДЕМ!
И мы не пошли.
   Командир еще несколько раз просил «уважаемых пассажиров» покинуть самолет. Мы сидели в своих креслах, обсуждали ситуацию уже потише, но с места не трогались.
Экипаж предпринял нетрадиционные меры. Они открыли дверь, вышли сами из самолета, а дверь оставили открытой. Трап, на всякий случай стоял у самолета.

 В салон потянуло холодом. Мы сидели.
Активный паренек собирал с пассажиров последний копейки и побежал в аэровокзал за пирожками, все были голодные и хотели пить и есть. О том, что авиакомпания за такую длительную задержку проявит заботу о пассажирах можно было даже не мечтать!
Мы уже практически зажевали пирожки без всякой воды, как в открытую дверь зашел довольно упитанные мужичок и направился в промежуток между салонами, взял микрофон
- Уважаемые пассажиры, я начальник смены аэропорта Минеральные воды такой-то, убедительно прошу вас покинуть самолет, ваш рейс задерживается, в аэровокзале вам будет удобнее ожидать и по технике безопасности вы не имеете право находится в самолете.
 Убедительно просил. Мы не двинулись с места. Начальник смены ушел красный.
Сидим.  Кто-то уже спит, уронив голову на плечо соседа — и сосед мужественно терпит. Кто-то читает одну и ту же страницу десятый раз. Всем холодно. Дверь открыта.
Мандарины в моей сумке, кажется, начали скукоживаться от обиды. А виноград начал плакать, ему тесно и неуютно.
   И вот в проёме двери появляется новый персонаж. Нет, не просто человек — выход героя. Солидный, в форме, седовласый, с восточным профилем, прямой спиной и таким выражением лица, будто он лично отвечает за ветер, небо и расписание поездов в соседней области. Импозантный. Очень.
Он шагнул внутрь, оглядел нас — замёрзших, помятых, слегка одичавших — и произнёс густым, бархатным голосом, в котором перекатывались мягкие южные интонации:
— Уважаэмые пассажиры… — он чуть растянул гласные, и от этого обращение прозвучало почти интимно. — С вами говорит начальник аэропорта Минэральные Воды… — пауза, достойная театра. — Фамилия сейчас не важна.
Кто-то нервно хихикнул.
Он поднял ладонь спокойно, по-отечески.
— У нас очень непростая ситуация. Я говорю вам как понимающим людям, да? Не как всем… а как понимающим.
Мы сразу выпрямились. Никто не хочет быть непонимающим.
Он сделал ещё шаг вперёд и понизил голос:
— У нас нэт топлива.
Тишина стала такой плотной, что её можно было намазать на хлеб.
— Это я нэ всем могу сказать прямо, — продолжил он доверительно. — Вам говорю. Потому что вы люди культурные, терпеливые… я вижу.
Сзади кто-то прошептал:
— Культурные уже были. Теперь бы улететь.
Начальник сделал вид, что не слышит.
— Вы обязатэлно полетите! — уверенно сказал он, слегка ударив себя ладонью в грудь. — Мы делаем всё возможное. Топливо уже везут. Уже! Машина едет. Быстро едет. Но сейчас… — он развёл руками, как дирижёр перед сложным пассажем, — сейчас, пожалуйста, вам надо покинуть судно.
— Куда? — раздался тонкий женский голос.
— Нэнедалеко, — успокаивающе ответил он. — В зал ожидания. Там тепло. Почти.
— А если топливо приедет, а нас нет? — не унимался кто-то.
Он улыбнулся — мягко, чуть устало.
— Топливо без вас никуда не денется.
   Я смотрела на него и думала: вот человек, который умеет сообщить катастрофу так, что ты почти благодарен. «Нет топлива» в его исполнении звучало как «небольшая пауза для укрепления характера».
Он обвёл нас взглядом ещё раз внимательно, как хозяин дома гостей, которых не может накормить, но очень старается.
— Дорогие мои, — добавил он уже совсем по-домашнему, — я вас прошу. Нэмножко терпения. Всё будет хорошо. Мы же Кавказ, мы своих не бросаем.
И почему-то после этой фразы стало чуть теплее. Хотя дверь по-прежнему была открыта, а мои гранаты в сумке, вероятно, начали подозревать, что их путешествие затянется.
И в этот момент я увидела в иллюминаторе самолет, выруливающий на взлет.
— Скажите, у вас сейчас хоть один самолет готовится к взлету?
— Конэчно! — гордо ответил он.
— Так снимите с него топливо и отправьте нас!
   Салон взорвался одобрением. И солидный начальник аэропорта удалился, а мы остались.
Через какое-то время экипаж вернулся. Дверь закрыли. Трап убрали. Мы вырулили.
Мы победили.
Когда я вышла в родном Иркутск, он показался мне самым прекрасным местом на земле. Даже грязный, неуютный аэропорт был как родной диван после долгой дороги.
Чемодан выглядел достойно. А вот сумка…
Из нее капало. Тягуче. Подозрительно.
Фрукты не выдержали забастовки. Они сроднились, слились в единый ароматный организм и пустили сок.
Я подошла к урне. Перевернула сумку. Айва и гранаты тихо канули в небытие. Выжили только несколько апельсинов и пара героических хурм.
Вот и все подарки.
Зато я вернулась домой не просто участником конференции.
Я вернулась лидером сидячей забастовки.
Человеком, который однажды сказал:
— Мы никуда не уйдем.
И улетел.