Синявский отщепенец

Андрей Синявский, рассказывая однажды о происхождении своего литературного двойника — Абрама Терца, — обронил фразу, которая с годами не тускнеет, а лишь наливается глубиной.
В ней, как в зеркале, отразилось не только его мироощущение, но и — осмелюсь предположить — то сокровенное, что живёт во мне самом.
 Он сказал:
 «Я счастлив чувством своего отщепенства. Я не такой. Я другой».

В этих словах нет ни горечи, ни надлома. Напротив — в них звучит удивительная, почти дерзкая свобода.
Быть «отщепенцем» для Синявского значило не выпасть из обоймы, а обрести самого себя.
И путь к этому самообретению был вымощен парадоксальным жестом.
 В конце 1955 года, в самый разгар кампании по борьбе с «космополитизмом», московский интеллигент, литературовед из ИМЛИ, берёт себе псевдоним, звучащий как вызов, — Абрам Терц.

Источник был выбран нарочито низкий, почти скандальный: одесская блатная песня про вора-карманника.
Это имя пахло не библиотечной пылью, а пылью приморских улиц, риском и криминальным шиком.
В фигуре Терца Синявский увидел идеальный портрет художника: не придворного певца и не моралиста в тяжёлой тоге, а «фокусника, ловкача, обманщика, скомороха».
Того, кто орудует словом, как лезвием, — ловко, неожиданно и точно.

Синявский, русский дворянин по рождению, сознательно надел маску еврейского маргинала.
Он сам набросал его портрет: высокий, худой, с усиками и в кепочке, с качающейся походкой.
 Тот, кто в любую минуту готов «полоснуть» не ножом, а перевёрнутым общим местом, дерзким сравнением.
 Так родился «овеществленный стиль» — дерзкий, ироничный, свободный от идеологических догм.

Это «отщепенство» было счастьем, потому что оно давало главное — право быть собой.
Позже, уже в эмиграции, Синявский договорит эту мысль до конца, осознав свой статус как нечто большее, чем просто политическое несогласие:
«В эмиграции я начал понимать, что я не только враг советской власти, но я вообще — враг. Враг как таковой. Метафизически, изначально». Это уже не про диссидентство, это про экзистенциальную позицию.

Абрам Терц стал воплощением этой «инаковости».
Тот, кто написал «Прогулки с Пушкиным», где классик предстал живым, парадоксальным, лишённым бронзового налёта, — не мог не быть чужим для официозной критики.
 Но именно эта чужеродность и позволила ему разглядеть в хрестоматийных фигурах живую плоть и кровь.

И когда я слышу эту фразу — «Я счастлив чувством своего отщепенства», — я понимаю, о чём он.
Быть «не таким» — не значит быть хуже или лучше.
Это значит смотреть на мир не из центра, где шумно и тесно от общих мнений, а с тихой обочины, откуда видно дальше и яснее.
 Это возможность сохранить собственный голос в хоре, поющем унисон.
Это счастье быть не функцией, не винтиком, не «как все», а просто — другим.