Аэлита и её тень

Глава 1. Звонок
Она не сразу осознала смысл этого звука.
Экран телефона вспыхнул белым прямоугольником в густой темноте редакционного коридора. Был поздний вечер — ни души, только торговый автомат с кофе гудел натужно, устало, словно старый пёс, а где-то в дальнем конце этажа с глухим хлопком притворялась дверь — это уборщица заканчивала свой обход. Номер на дисплее значился парижский, но незнакомый. Она поднесла трубку к уху скорее по профессиональной привычке, нежели из праздного любопытства.
— Мадемуазель Кусто? — Голос в динамике принадлежал женщине, говорившей официально, с той особой интонацией, какая свойственна людям, привыкшим сообщать дурные вести по долгу службы.
— Да.
— Я звоню вам из клиники Святой Анны. Ваша бабушка, мадам Элен Кусто... она просила передать: если с ней что-нибудь случится, звонить только вам. Это случилось сегодня утром. Инсульт. Мы сделали всё возможное, но...
Дальше полились слова, которые Алита слышала краем уха, не впуская их в себя. «Примите наши соболезнования», «тело можно забрать», «необходимые документы», «квартиру надлежит освободить в течение месяца». Она машинально кивала в пустоту, хотя её никто не видел.
Она положила трубку. Постояла с минуту неподвижно. Затем набрала единственный номер, который в такие мгновения приходил в голову сам собою.
— Да, — ответил Профессор. Всегда так — просто «да». Без лишних вопросов, без удивления, без той фальшивой бодрости, какой люди пытаются прикрыть чужую боль.
— Бабушка умерла, — сказала Алита. Голос не дрогнул. Это показалось ей странным, почти пугающим. — Я полечу хоронить.
Пауза. Потом:
— Когда?
— Завтра. Утренним рейсом.
— Я позвоню в аэропорт. Там есть свои люди — проводят без очереди.
Она хотела произнести «спасибо», но вместо этого выдохнула — коротко, шумно, и в этом выдохе уместилось всё то, что она не могла выразить словами.
— Я напишу, — сказала она.
— Хорошо.
Он не сказал «береги себя». Не сказал «соболезную». Просто «хорошо». Но в этом коротком «хорошо» было столько тихого принятия, что ей вдруг стало легче дышать.

Глава 2. Ночной перелёт
Самолёт взял курс во Францию в час ночи по местному времени. Алита сидела у иллюминатора, глядя, как тают внизу огни столицы — сначала россыпь мелких светлячков, потом редкий пунктир, а затем и вовсе густая, непроглядная тьма.
Она летела экономклассом, хотя могла без труда позволить себе бизнес. Но ей нужно было именно это — теснота, чужие локти, запах разогретой еды из пластиковых контейнеров, детский плач через два ряда кресел. Ей необходимо было ощущать себя частью чего-то обыденного, земного, привычного, чтобы не провалиться в ту зияющую пустоту, что разверзлась внутри неё после того звонка из Парижа.
Сосед слева, пожилой мужчина в тюбетейке, мирно посапывал, уронив седую голову на свёрнутый пиджак. Справа расположилась молодая пара — девушка уснула на плече своего спутника, и тот бережно поправлял край пледа, чтобы ненароком не разбудить её. Алита смотрела на них и думала о том, что у неё никогда не было этого — простого, бытового счастья: быть с кем-то, засыпать на чужом плече, просыпаться и видеть одно и то же лицо.
Мужчины в её жизни были. Были даже те, кого можно было назвать «почти любовь». Но стоило кому-то из них приблизиться слишком сильно, как внутри у неё срабатывал безжалостный механизм — вежливый, холодный, безупречный. «Извини, я не готова». «Извини, у меня работа». «Извини, это не твоя вина».
Она знала, откуда это взялось. Не из Парижа — из детства.
Мать. Вечно занятая, вечно уставшая, вечно с сигаретой в зубах и книгой в руках. Она любила дочь, но любовь её была какой-то... дистанционной. Словно через толстое, непроницаемое стекло. «A;lita, ne pleure pas, ;a ne sert ; rien». Не плачь, это бесполезно. И Алита научилась не плакать. Научилась справляться со всем самостоятельно. Научилась быть сильной.
Настолько сильной, что теперь, в возрасте за тридцать, она уже не умела быть слабой рядом с кем-то. Позволить себя утешить. Упасть и знать наверняка — поймают.
Она достала телефон. Набрала сообщение.
«Лечу. В салоне темно. Сосед храпит. Я пытаюсь вспомнить лицо бабушки — и не могу. Только руки. У неё были очень тёплые руки. Когда я была маленькой, она грела ими мои щёки зимой. Я думала, это будет длиться вечно. Глупо, правда?»
Отправила. Экран погас. Она не ждала ответа.
Через минуту телефон мягко дрогнул.
«Не глупо. Тёплые руки — это то, что остаётся, даже когда лицо стирается из памяти. Спи. В столице будет холодно, когда ты вернёшься. Я встречу, если скажешь когда».
Она перечитала эти строки трижды. Потом убрала телефон в карман кресла и закрыла глаза.
Самолёт летел сквозь густую ночь, унося её назад — в город, который она некогда покинула, потому что там оказалось слишком много чужой истории и слишком мало воздуха для дыхания.

Глава 3. Шарль де Голль. Утро
В Париже было серо. Не то чтобы дождь, но та особенная, плотная, липкая влажность, что проникает под одежду, в лёгкие, в самые мысли. Алита стояла у выхода из терминала 2E, сжимая в одной руке чемодан, в другой — стаканчик кофе из автомата, который оказался невыносимо горьким, обжигающим и безвкусным одновременно.
Она не была здесь три года. Три года — срок достаточный, чтобы город перестал быть родным, но недостаточный, чтобы окончательно стать чужим. Всё узнавалось и одновременно отталкивало: эти платаны вдоль дорог, эти вывески, этот сложный запах — смесь выхлопных газов, свежих круассанов и той особенной вечности, какой пахнут старые европейские кварталы.
Таксист оказался алжирцем, говорил без умолку — о футболе, о политике, о том, что Франция катится в пропасть. Алита машинально кивала, глядя в мутное окно. Вот бульвар Османн, вот «Галери Лафайет» с её безумной рождественской витриной, вот площадь Звезды, где движение идёт по кругу, но никто толком не знает — по какому правилу.
И вот — её улица. Rue des Lilas. Сиреневая улица. Когда-то это название казалось ей чистой поэзией. Теперь — просто адресом, по которому живёт смерть.
Дом был старый, довоенный, с узорчатой чугунной решёткой на воротах и консьержкой, вечно совавшей нос в чужие дела. Мадам Бертье, восьмидесяти лет от роду, в застиранном халате и с неизменной сигаретой без фильтра в уголке рта, уже стояла на пороге, поджидая.
— A;lita! — закудахтала она, распахивая объятия, от которых пахло табаком, луком и старым телом. — Дитя моё, какое горе, какое горе! Ваша бабушка была святой женщиной, я всегда это говорила!
Алита позволила себя обнять, чувствуя, как чужие морщинистые пальцы впиваются в спину. Это было частью ритуала. Частью города. Частью того самого, от чего она когда-то убежала.
— Благодарю вас, мадам Бертье, — сказала она, мягко освобождаясь из захвата. — Ключи у вас?
— Разумеется, разумеется! — Консьержка полезла в глубокий карман халата и извлекла тяжёлую связку, позвякивавшую, словно кандалы. — Держите. И... там уже приходили. Из какой-то конторы. Спрашивали про бумаги. Я сказала — не знаю, хозяйка умерла, внучка скоро приедет. Они оставили визитку.
Она сунула Алите мятый прямоугольник картона.
«Мэтр Лоран Дюбуа, нотариус. Вопросы наследования».
Алита сунула визитку в карман пальто, даже не взглянув на неё. Затем взяла ключи, чемодан и пошла вверх по лестнице — лифта в доме не было, только мраморная лестница, закрученная полукружным серпантином, которую она знала с самого раннего детства.
Третий этаж. Дверь обита тёмным дерматином, с медной табличкой «Coustaud», вытертой почти до дыр. Она вставила ключ в замок — старый механизм щёлкнул знакомо, будто ждал именно её руки.
И она вошла.

Глава 4. Квартира
Внутри пахло так, как пахнет только в жилищах, где долгие годы жил один-единственный человек. Это был сложный, густой, почти осязаемый запах: старое дерево, нафталин, высушенные в вазе цветы, лекарства, а ещё что-то неуловимое, сугубо бабушкино — её духи «L'Heure Bleue», которые мадам Кусто капала на носовой платок и клала в ящик с бельём.
Алита остановилась в прихожей. Сердце колотилось где-то в горле — часто, глухо, тревожно.
Всё оставалось на своих местах. Вешалка с бабушкиным пальто — старым, драповым, с каракулевым воротником, потёртым на сгибах. Тумбочка с овальным зеркалом, в котором отражалось её собственное лицо — испуганное, чужое, незнакомое. Ряды фотографий на стене — чёрно-белых, сепийных, цветных, выцветших от времени.
Она подошла ближе. Вот бабушка молодая, с кудрявой стрижкой каре, в платье с большим белым воротником, смеётся, запрокинув голову. Вот дед — она узнала его по тем скудным снимкам, что видела в детстве. Высокий, худой, в очках с тонкой круглой оправой, смотрит куда-то в сторону, словно не желает, чтобы его снимали. Вот они вместе, на фоне какого-то здания с колоннами. Лион. Начало пятидесятых.
А вот — странная фотография, которой Алита не припоминала. Дед стоит один, в военной форме, но форма эта — не французская. Слишком просторная, не по размеру, словно чужая. И лицо у него не просто усталое — какое-то... пустое. Как у человека, который видел то, чего забыть невозможно, и не знает теперь, как с этим грузом существовать дальше.
Она сняла фотографию со стены, перевернула. На обратной стороне — выцветшие чернила, почерк бабушки: «Лион, 1954. После всего».
После чего?
Алита сунула снимок в карман и пошла дальше. Гостиная, спальня, кабинет — небольшая комната, куда детям вход был заказан настрого. Здесь стоял дедов стол — массивный, дубовый, с зелёным сукном, протёртым на сгибах до дыр. На столе — чернильница, старая лампа под зелёным абажуром, стопка книг... и больше ничего.
Пустота.
Слишком явная пустота.
Она провела пальцем по поверхности стола. Пыль была — но не та, многолетняя, оседавшая годами. Свежая, тонкая, словно здесь убирали совсем недавно.
Или искали.

Глава 5. Ночь. Первое письмо
Она не стала разбирать вещи в первый же день. Слишком устала. Слишком много всего навалилось разом — город, запахи, воспоминания, эта странная, тревожная пустота в дедовом кабинете.
Она сидела на кухне, пила бабушкин чай из бабушкиной чашки — старого лиможского фарфора с золотым ободком и едва заметной трещиной на донышке — и смотрела в окно на парижский двор-колодец, где меж балконов сохло бельё и надрывались чьи-то дети.
В руке — телефон.
Она набрала:
«Я в её квартире. Сижу на кухне. Всё такое же, как двадцать лет назад. Те же чашки, та же скатерть в клетку, даже чай тот же — „Earl Grey“ с бергамотом, она всегда пила только его. Мне кажется, сейчас она выйдет из спальни и скажет: „Tu es l;, ma petite?“ — „Ты здесь, моя маленькая?“. Но она не выйдет. И я не знаю, что мне чувствовать. Пустоту? Боль? Или просто странное оцепенение?
В кабинете деда кто-то побывал до меня. Искали что-то. Не знаю, нашли ли. Завтра пойду к нотариусу. Посмотрим, что он скажет.
Здесь холодно. Не как в столице — по-другому. Сыро и пронзительно холодно. Я забыла, каково это — мёрзнуть в собственном доме.
Спокойной ночи. Если ты ещё не спишь. Хотя ты никогда не спишь, правда?»
Отправила. И тут же испугалась. Слишком много. Слишком откровенно. Она хотела уже удалить сообщение, но оно ушло, и экран погас.
Через пять минут — тихая вибрация.
«Здесь тоже холодно. Но по-другому — наконец дали центральное отопление. Я сижу в кабинете, пью кофе и думаю: странно, что ты там, а я здесь. И мы никогда не были в одном городе, но сейчас это расстояние чувствуется особенно остро.
Ты не одна. Даже если тебе так кажется.
Ищи. Если там что-то есть — ты обязательно найдёшь. У тебя нюх на такие вещи.
Спокойной ночи, Алита».
Она перечитала его ответ пять раз подряд. Потом отложила телефон, допила остывший чай и пошла спать — в бабушкину постель, пахнувшую лавандой и той особенной старостью, что не обманешь никакими духами.
Спала без сновидений. Впервые за долгое время.

Глава 6. Нотариус
Мэтр Лоран Дюбуа оказался сухим, высоким мужчиной лет шестидесяти, в безупречном тёмно-синем костюме и с лицом, не выражавшим ничего, кроме профессиональной, отточенной вежливости. Его контора располагалась на рю де Риволи, в старом здании с лепниной на потолке и портретами президентов на стенах — чёрно-белыми, строгими, как приговоры.
— Мадемуазель Кусто, — он указал ей на стул. — Примите мои искренние соболезнования. Ваша бабушка была... замечательной женщиной. Я знал её многие годы.
— Благодарю вас.
— Перейдём к делу. — Он открыл папку, достал аккуратно подшитые документы. — Квартира на рю де Лила переходит к вам по завещанию. Это было оформлено давно, ещё десять лет назад. Никаких споров, никаких долгов. Всё чисто. Однако есть одна странность.
Алита насторожилась, подалась вперёд.
— Ваш дед, профессор Кусто, оставил распоряжение, которое вскрывается только в случае смерти вашей бабушки. — Нотариус протянул ей запечатанный конверт из плотной, пожелтевшей от времени бумаги. — Это вам. Лично в руки.
Она взяла конверт. На нём было выведено от руки: «Pour A;lita. Ne l'ouvre que quand tu seras pr;te ; savoir». Для Алиты. Открывай только тогда, когда будешь готова узнать.
— Это всё? — спросила она.
— Не совсем. — Нотариус помедлил, пожевал губами. — Через день после кончины вашей бабушки ко мне приходил человек. Представился сотрудником архива министерства обороны. Спрашивал, не осталось ли у вашей семьи каких-либо документов, касающихся периода Второй мировой войны. Я ответил, что мне ничего об этом не известно. Он оставил визитку.
Он протянул ей карточку. Такую же, как у консьержки.
«Архив министерства обороны. Отдел исторических исследований. Капитан Филипп Ренье».
— Вы ему поверили? — спросила Алита.
Нотариус пожал плечами — по-французски, элегантно и уклончиво.
— У него были очень хорошие, безупречные документы. Но в нашей профессии, мадемуазель, мы привыкли не доверять на слово, а проверять. Я проверил. В министерстве обороны нет капитана Ренье. И отдела исторических исследований тоже не существует.
Алита спрятала конверт и визитку в сумку.
— Благодарю вас, мэтр.
— Будьте осторожны, — сказал он на прощание. И впервые за всё время его лицо выразило нечто человеческое — неподдельную, сухую тревогу.

Глава 7. Второе письмо
Она не стала вскрывать конверт в нотариальной конторе. Села в метро, доехала до дома, поднялась по скрипучей лестнице, заперла дверь на все замки. И только тогда, сидя на бабушкиной кухне, при тусклом свете старой лампы, надорвала пожелтевшую бумагу.
Внутри оказалось письмо. Написанное от руки — мелким, бисерным почерком деда, который она видела лишь однажды, на том самом чертеже, что когда-то приносила Профессору.
«Ma petite A;lita».
«Моя маленькая Алита».
«Если ты читаешь это — значит, меня и твоей бабушки уже нет на этом свете. И значит, настал час, когда ты должна узнать то, что я скрывал от всех всю свою жизнь».
«Я не был героем войны. Я был врачом. В сорок третьем меня призвали в армию, но не в боевую часть — в медицинскую службу. Я работал в госпитале в Лионе. Лечил раненых — наших, союзников, даже немцев. Война для врача не знает национальности, она знает только боль».
«Но в сорок четвёртом, после освобождения, всё переменилось. Меня вызвали в Париж. Приказали работать в "специальной комиссии". Официально — медицинская экспертиза. На деле — мы должны были давать заключения на людей, которых обвиняли в коллаборационизме. Многие из них были невиновны. Некоторые — виновны, но не настолько, чтобы расстреливать их без суда. Я писал правду. Я всегда писал только правду».
«Однажды меня вызвал полковник из нового правительства. Он сказал: "Кусто, ты слишком мягок. Эти люди — враги народа. Твои заключения мешают правосудию". Я ответил: "Моё дело — лечить и свидетельствовать. А судить — ваше".
«Через неделю у меня провели обыск. Забрали все мои записи, все истории болезней, все заключения. Сказали — "для архива". Я знал, что это ложь. Но что я мог сделать?»
«Я успел спрятать только одно — копии самых важных заключений. Тех, где я доказывал невиновность людей, которых потом расстреляли. Я спрятал их в стене кабинета, за картиной с видом Лиона. Если ты читаешь это — значит, они всё ещё там».
«Я не знаю, зачем тебе это. Быть может, затем, чтобы ты знала: твой дед не был трусом. Он не спас тех людей, но он пытался. И его правда осталась. Она ждёт, когда её найдут».
«Но будь осторожна, A;lita. Те, кто забрал архив тогда, могут искать его до сих пор. Они не любят, когда прошлое возвращается».
«Я люблю тебя. Я всегда смотрел на твои детские фотографии и думал: вырастет ли она в мире, где правда не опасна? Наверное, нет. Но пусть она хотя бы знает, что правда существует».
«Твой дед, Пьер Кусто. 1987 год».
Алита дочитала. Письме дрожало в её руках мелкой, сухой дрожью.
Она подняла глаза на стену. Там, в гостиной, висела та самая картина — старый, выцветший вид Лиона с холма Фурвьер. Она висела там всю её жизнь, сколько она себя помнила.
Она встала. Подошла к картине. Сняла её со стены.
За ней оказалась стена — старая, с осыпавшейся штукатуркой, в мелких трещинах, похожих на морщины. И в ней — маленькая, почти незаметная ниша, прикрытая куском картона, вырезанного из коробки.
Алита отодвинула картон. За ним лежала стопка пожелтевших, хрупких бумаг, перевязанных суровой бечёвкой. Сорок, пятьдесят страниц. Истории болезней. Заключения. Даты. Имена. Подписи.
Она села на пол — прямо там, у стены, прижавшись спиной к холодным обоям, — и начала читать.

Глава 8. Третье письмо (Профессору)
«Я нашла. То, что искал тот человек из „архива“. Дед спрятал это за картиной. Заключения на людей, которых расстреляли после войны. Он доказывал, что они не виновны. Его никто не слушал».
«Я сижу на полу в его кабинете и держу это в руках. Бумаги пахнут старостью, плесенью и смертью — густым, сладковатым тленом. И я думаю: зачем он оставил это мне? Чтобы я отомстила? Чтобы я всё опубликовала? Чтобы я просто знала?»
«Я не знаю, что делать. Впервые в жизни — не знаю».
«Здесь темно. За окном — парижская ночь, шумная даже в два часа ночи. А я сижу и смотрю на эти листы. На каждой странице — чья-то жизнь. Кого-то расстреляли, кого-то сослали в лагеря, кто-то умер в тюрьме от пыток. И дед — мой дед, который не мог их спасти, но хотя бы записал правду».
«Я думаю о тебе. О том, как ты сидишь в своём кабинете, в тишине, и слушаешь чужие боли. О том, что ты, наверное, единственный человек на свете, который поймёт, что я сейчас чувствую».
«Мне страшно, понимаешь? Не за себя — за эту правду. Что с ней делать? Кому её отдать? Или оставить здесь, в стене, как он и хотел?»
«Я не знаю. Просто не знаю».
«Напиши мне что-нибудь. Что угодно. Просто чтобы я знала, что ты есть».
Она отправила. И долго сидела, глядя в темноту, на пожелтевшие листы, разложенные веером на полу.
Ответ пришёл через час.
«Ты знаешь, что делать. Ты всегда знала. Ты журналист. Твоя работа — говорить правду. Даже если она никому не нужна. Даже если она опасна. Особенно если она опасна».
«Но не сейчас. Не одной. Привези это сюда. Мы посмотрим вместе. В моём кабинете, при свете зелёной лампы, при запахе старых книг. Там, где тишину умеют слушать».
«Я жду тебя, Алита. Не торопись. Но знай: здесь есть комната, где эта правда сможет лечь на стол и задышать».
«Береги себя. И помни: ты не одна. Даже когда кажется, что тень слишком длинная и никому до тебя нет дела».
Она перечитала. Потом ещё раз.
А затем аккуратно сложила бумаги обратно, завернула их в чистую льняную ткань, нашла старый дедов портфель из потёртой коричневой кожи и спрятала папку туда.
Завтра она начнёт разбирать квартиру. Послезавтра — закроет все вопросы с нотариусом и консьержкой. А через неделю у неё билет обратно.
В столицу.
К нему.

Глава 9. Прощание
Она стояла на перроне Лионского вокзала, хотя ей нужен был совсем не вокзал, а аэропорт. Просто захотелось прийти сюда, на это место, откуда её дед когда-то уезжал в Париж — лечить, свидетельствовать, прятать правду в стенах старых домов.
Было холодно. Моросил мелкий, противный дождь — тот самый парижский дождь, который умеет пробирать до костей. Алита сжимала в руках портфель с бумагами и смотрела на вокзальные часы — огромные, старые, с поблёкшими римскими цифрами.
Она не плакала. Слёзы придут потом, в самолёте, когда она увидит из иллюминатора, как тает внизу Франция — зелёная, аккуратная, равнодушная и прекрасная.
Сейчас она просто стояла и прощалась. С бабушкой. С дедом. С той маленькой девочкой, которой была когда-то и которая свято верила, что правда всегда побеждает.
Правда не победила. Но она осталась. Лежит в старом портфеле, на хрупких, пожелтевших листах, пахнет плесенью и ждёт своего часа.
В кармане пальто зажужжал телефон.
«Вылетаешь?»
«Завтра утром. Буду после обеда».
«Я встречу. Не спорь».
«Не спорю».
Она улыбнулась — впервые за эту долгую, тяжёлую неделю. Убрала телефон. Поправила портфель на плече.
И пошла к метро.
Париж оставался за спиной — шумный, вечный, полный теней и нерассказанных историй. Впереди были заснеженные просторы, крепкий мороз и тишина, умеющая слушать. И человек, который ждал.

Глава 10. Возвращение
Самолёт коснулся земли в два часа дня. Столица встретила её жёстким, колючим ветром, от которого сразу заслезились глаза, и небом — невысоким, плотным, серым, но казавшимся выше и просторнее парижского. Выше и пустыннее, словно здесь, на равнине, у воздуха было больше места для дыхания.
Она прошла паспортный контроль, получила багаж — тяжёлый, на колёсиках, с перевязанным ремнём — и вышла в зал прилёта.
Он стоял в центральном холле, напротив лифта, в тёмно-сером пальто, без шапки, с руками, глубоко засунутыми в карманы. Смотрел прямо на неё — ни на кого больше, только на неё.
Она подошла. Остановилась в полуметре.
— Здравствуй, — сказала она.
— Здравствуй, Алита.
Пауза. Она поправила волосы — отросшие за эту неделю, спутанные после перелёта.
— Я привезла, — сказала она, кивнув на портфель. — То, что нашла.
— Я знаю.
— Там... это страшно.
— Знаю.
— И я не знаю, что теперь делать.
Он смотрел на неё долго. Очень долго — так, что между ними успел пробежать человек с громкой сумкой на колёсиках, успела что-то объявить по громкой связи невидимая дикторша. Потом он сделал один шаг вперёд — и она вдруг оказалась в его руках. Не в объятиях, нет — просто он притянул её к себе, и она уткнулась лицом в его пальто, пахнущее немножко холодом, сандаловым деревом и им самим — тем особенным, неуловимым запахом, который не выветривается из памяти, даже когда проходят годы.
— Ничего не делай, — сказал он тихо, почти в макушку. — Просто постой здесь. А потом мы поедем ко мне, я заварю чай — настоящий, не из пакетика — и ты расскажешь. Всё. С самого начала. Не для сюжета — для меня.
Она молчала. Потом, впервые за много дней, позволила себе закрыть глаза.
Вокруг шумел аэропорт — люди бежали по своим делам, объявляли рейсы, гудели двигатели машин у выхода. А здесь, в маленьком, тесном островке тишины у лифта, стояли двое. Женщина, привёзшая правду из прошлого. И мужчина, который умел слушать тишину.
И это было именно то место, где ей хотелось быть.
— Поехали, — сказал он.
Она кивнула.
Они вышли на улицу — в холод, в ветер, в низкое небо. Портфель с бумагами тяжело оттягивал плечо. И где-то там, в Париже, в пустой квартире на рю де Лила, остались висеть на стене старая картина, чугунная решётка ворот и мадам Бертье с её сигаретой без фильтра.
Но это была уже чужая история.
А эта — только начиналась.

Конец.