Лекция 19. Глава 1

          Лекция №19. Сознание под подозрением: Отказ от мысли и соблазн неизвестности


          Цитата:

          Да ладно, не надо об этом думать. К тому же, скорее всего ему просто мерещится - мерещится, что то один, то другой товарищ поглядывает на него косо.
          Интересно посмотреть, какой он, этот Негритянский остров. О нём ходит столько сплетен. Похоже, слухи о том, что его купило Адмиралтейство, Военное министерство или Военно-воздушные силы, не так уж далеки от истины...
          Дом на острове построил Элмер Робсон, молодой американский миллионер. Говорили, ухлопал на него уйму денег. Так что роскошь там поистине королевская...
          Эксетер! Ещё целый час в поезде! Никакого терпения не хватит. Так хочется побыстрее приехать...


          Вступление

         
          Читатель впервые встречается с генералом Макартуром в тот самый момент, когда его сознание совершает судорожную попытку уйти от болезненных воспоминаний, связанных с давними и, по-видимому, очень тяжёлыми событиями его жизни. Внешние обстоятельства его поездки кажутся вполне безобидными и даже приятными: пожилой военный в отставке едет по приглашению отдохнуть на модный курорт, о котором много писали газеты. Однако уже в самом начале его внутреннего монолога поселяется нечто тревожное, требующее от героя немедленного и решительного подавления любых попыток погрузиться в прошлое. Эта внутренняя тревога напрямую связана с теми самыми «гнусными слухами», которые лишь мельком упоминались в предыдущем абзаце, но уже успели отравить его существование. Психологический рисунок персонажа с первых же строк задаёт важнейшую тему романа — тему вины и тех многочисленных способов, с помощью которых человек пытается замаскировать её даже от самого себя. Генерал прибегает к простому, но чрезвычайно действенному механизму самозащиты, а именно к категорическому запрету на размышления о неприятном предмете. За этим запретом угадывается такой глубокий и всепоглощающий страх, что он не отпускает героя на протяжении многих лет, определяя его поведение и мироощущение. Так писательница с самого начала насыщает экспозицию романа тонкими психологическими деталями, превращая генерала из типичного персонажа в уникальную человеческую личность со своей неповторимой историей.

          Место действия, выбранное Агатой Кристи для внутреннего монолога генерала Макартура, то есть вагон поезда, идеально подходит для изображения состояния переходности и глубокой жизненной неопределённости, в котором пребывает герой. Генерал находится в пути, он буквально и символически располагается между своим прошлым и ещё не наступившим будущим, между шумным Лондоном и загадочным островом у берегов Девона. Это физическое перемещение в пространстве великолепно отражает его отчаянную попытку уйти от самого себя, от груза собственных воспоминаний и от преследующих его косых взглядов. Железнодорожный пейзаж, проплывающий за окном, а именно поля Сомерсета и приближающийся Эксетер, создаёт тот самый фон, на котором особенно отчётливо проступает работа человеческой памяти. Но генерал, несмотря на всё располагающее к размышлениям окружение, упорно не желает вглядываться в этот внутренний ландшафт, предпочитая держать окна своей души наглухо закрытыми. Его взгляд направлен либо в окно на пролетающие мимо виды, либо в будущее — на туманные очертания Негритянского острова, который должен стать для него убежищем. Прошлое же остаётся под строжайшим запретом, хотя именно оно, как мы скоро узнаем, и определяет всё его поведение, все его страхи и все его надежды. Таким образом, само пространство пути превращается в многозначную метафору внутреннего бегства человека от самого себя, бегства, которое, как известно, никогда не приводит к желанной цели.

          Контраст между двумя частями приведённого отрывка поистине разителен и заслуживает самого пристального внимания читателя, только начинающего знакомство с романом. Первая половина монолога полна мучительных сомнений, красноречивых оговорок и напряжённой внутренней борьбы, которую генерал ведёт сам с собой. Вторая же половина демонстрирует резкое и почти мгновенное переключение на внешний, почти по-детски наивный и жадный интерес к светским сплетням и роскоши. Это переключение происходит моментально, без всякого плавного перехода или сколько-нибудь убедительной мотивировки, что не может не насторожить внимательного читателя. Оно великолепно выдаёт работу мощных защитных механизмов человеческой психики, которые спасают личность от непосильной ноши, но ценой ухода от реальности. Сплетни об острове, которые печатали все газеты, слухи о таинственном миллионере и о возможной причастности Адмиралтейства становятся для генерала той самой спасительной соломинкой, за которую хватается утопающий. Он хватается за них с жадностью человека, который боится утонуть в омуте собственных тяжёлых мыслей и потому ищет спасения в любой, даже самой недостоверной информации. Так наивное и вполне понятное любопытство пожилого путешественника оборачивается своей прямой противоположностью, а именно мощным инструментом вытеснения всего того, что причиняет душевную боль. Читатель, не обладающий пока знанием всей правды, может и не заметить этого подвоха, но автор расставляет свои ловушки с удивительным мастерством.

          Наивный читатель, берущий в руки детектив для лёгкого чтения, вероятно, не придаст особого значения этим внутренним колебаниям и сомнениям старого военного, увидев в них лишь обычную человеческую усталость. Ему покажется совершенно естественным, что пожилой человек, уставший от долгой дороги, интересуется разными слухами и с нетерпением считает минуты до прибытия на место отдыха. Однако именно в этой кажущейся естественности и кроется та главная ловушка, которая расставлена для нас автором, мастером психологической интриги. Агата Кристи с удивительным искусством маскирует глубинные и весьма мрачные психологические процессы под внешне спокойные и ни к чему не обязывающие бытовые зарисовки из жизни обычных людей. Кажущаяся простота и прозрачность её прозы на самом деле скрывает сложнейшую конструкцию человеческого самообмана, который и становится в конечном счёте двигателем всей трагедии. Генерал не просто хочет поскорее приехать на остров, он отчаянно нуждается в том, чтобы наконец перестать думать, перестать вспоминать, перестать чувствовать ту боль, которая живёт в нём уже много лет. Именно это мучительное напряжение между всепоглощающим желанием забыть и невозможностью забыть что-то очень важное станет главным двигателем его судьбы на острове, где ему придётся вспомнить всё. Следовательно, данный, казалось бы, проходной отрывок представляет собой не просто паузу в развитии детективного действия, а сжатую до предела пружину характера, которая обязательно распрямится в самый неподходящий момент.


          Часть 1. Первое впечатление: Психологический этюд в дорожном интерьере

         
          Поверхностное прочтение этих строк даёт нам, на первый взгляд, совершенно ясный и даже несколько шаблонный образ старого, немного уставшего от однообразной жизни и отставного военного человека, который ничем особенно не примечателен. Генерал едет в гости к своим старым знакомым или друзьям, лениво разглядывает проплывающие за окном поезда живописные пейзажи юго-западной Англии и с совершенно понятным нетерпением ожидает конца своего утомительного путешествия. Его раздражение из-за медленно ползущего поезда кажется нам вполне понятным и даже вызывает невольную симпатию, поскольку каждый из нас хоть раз в жизни испытывал подобные чувства. Читатель может мысленно улыбнуться этому стариковскому нетерпению, невольно вспомнив собственные ощущения от долгой и утомительной дороги, когда каждая минута кажется часом. Слова «так хочется побыстрее приехать» создают мощнейший эффект непосредственного присутствия и живого сочувствия герою, который становится нам ближе и понятнее. Фигура генерала на этом этапе чтения кажется нам абсолютно прозрачной и вполне предсказуемой: перед нами старый, немного ворчливый, но в целом совершенно безобидный и даже симпатичный вояка. Его живой интерес к разнообразным слухам о таинственном острове выглядит как вполне естественное любопытство пожилого человека к светским новостям и скандальной хронике, которой полны газеты. Всё вместе это формирует образ, который без труда укладывается в привычную схему «типичный английский джентльмен в отставке», не вызывая никаких особых подозрений.

          Однако самая первая фраза этого пространного отрывка уже вносит некоторый, пусть пока ещё очень лёгкий и почти незаметный диссонанс в эту внешне столь идиллическую и успокаивающую картину, которую рисует наше воображение. «Да ладно, не надо об этом думать» звучит в контексте спокойного дорожного монолога как совершенно внезапный и резкий окрик, который человек обращает к самому себе, пытаясь пресечь опасное течение собственных мыслей. Это очень напоминает тот характерный жест, которым мы обычно отмахиваемся от назойливого и неприятного насекомого, не дающего нам покоя, но в данном случае объектом становится собственная память. Читатель сразу же понимает, что в сознании героя существует какая-то особая, запретная для размышлений «дума», которую генерал самым решительным образом себе запрещает, приказывая не думать. Но поскольку общий контекст происходящего пока ещё совершенно не ясен и не даёт нам никаких конкретных фактов, этот строгий запрет можно с лёгкостью списать на обычное старческое ворчание или брюзжание, свойственное многим пожилым людям. Возможно, речь идёт о каких-то незначительных бытовых мелочах, оставленных дома, или о неприятных, но неизбежных воспоминаниях, свойственных любому человеку преклонного возраста. Ничего по-настоящему зловещего или угрожающего в этом внутреннем приказе пока совершенно не угадывается, и читатель пропускает его мимо ушей. Так опытный автор закладывает самую первую, но чрезвычайно важную мину замедленного действия, разрушительную силу которой читатель обнаружит значительно позже, когда трагедия уже начнёт разворачиваться.

          Следующее за запретом предложение заметно усиливает ощущение какой-то лёгкой, почти бытовой паранойи, которая, впрочем, тоже может быть объяснена вполне естественными причинами. Генералу, как он сам признаётся, отчётливо мерещится, что его старые товарищи по службе поглядывают на него как-то особенно, а именно косо, с каким-то невысказанным подозрением или осуждением. В контексте нашего первого, ещё очень поверхностного впечатления от героя эту его мнительность можно без труда списать на обычную и широко распространённую старческую подозрительность, которая часто встречается у людей в возрасте. Пожилые люди, как известно, бывают весьма обидчивы и чрезмерно подозрительны, и это является частью их возрастной психологии, а не свидетельством каких-то глубоких душевных травм. Читатель, не искушённый в тонкостях психоанализа, может посчитать эту черту вполне безобидной старческой особенностью, не придавая ей особого значения и не пытаясь искать в ней скрытый смысл. Опять же, никаких конкретных фактов, подтверждающих эти подозрения, в тексте не приводится, всё остаётся исключительно в сфере субъективных ощущений и домыслов самого генерала Макартура. Этот пресловутый «косой взгляд» его товарищей по оружию так и остаётся на данном этапе в области его собственных фантазий, которые могут не иметь под собой никакой реальной почвы. Таким образом, даже явная и, казалось бы, тревожная подозрительность героя подаётся автором как нечто почти бытовое, лишённое какой-либо конкретики и потому не вызывающее у читателя должной настороженности.

          Резкий и ничем внешне не мотивированный переход к пространным размышлениям о загадочном Негритянском острове и связанных с ним газетных сплетнях выглядит на первый взгляд как вполне естественная и даже необходимая смена темы разговора с самим собой. Человек, уставший от навязчивых и крайне неприятных мыслей, которые его постоянно преследуют, вполне закономерно пытается переключиться на нечто более приятное, любопытное и сулящее если не радость, то хотя бы развлечение. Сплетни о Негритянском острове, которые в изобилии печатали все без исключения английские газеты последних недель, были у всех на слуху и представляли собой благодатную пищу для самого праздного любопытства. Генерал, как и многие тысячи его соотечественников, невольно поддался всеобщему обаянию этих захватывающих слухов, которые будоражили воображение и манили неизвестностью. Его довольно смелые предположения о возможной причастности к покупке острова Адмиралтейства или Военного министерства с головой выдают в нём человека с совершенно определённым складом ума и кругом интересов. Он мыслит исключительно привычными ему категориями военных ведомств, секретных экспериментов и государственных тайн, поскольку это его родная и хорошо знакомая среда обитания. Интерес к личности американского миллионера и к той поистине королевской роскоши, которую он создал на острове, добавляет ещё один важный штрих к его психологическому портрету: старый военный оказывается не чужд и светской хронике. Пока что перед нами, если судить по первому впечатлению, просто любопытный старик, который едет в новое место развеяться и отдохнуть от опостылевшей рутины.

          Воспоминание об Элмере Робсоне, его огромных деньгах и фантастических тратах также не кажется читателю чем-то из ряда вон выходящим или необычным для данного контекста. Это всего лишь мелкая и совершенно незначительная деталь из тех многочисленных газетных статей, которые все читали и обсуждали в последнее время, создавая ажиотаж вокруг острова. Само слово «ухлопал», которое употребляет в своей внутренней речи генерал, придаёт его размышлениям оттенок некоторой простонародности, почти анекдотичности, свойственной обывательским разговорам о чужих деньгах. Генерал как будто пересказывает самому себе сплетни, услышанные или прочитанные им от других, не внося в них ничего своего, никакой личной оценки или глубокого понимания. Выражение «роскошь там поистине королевская» является расхожим газетным штампом, клише, которое не несёт в себе никакой особой смысловой глубины, а лишь обозначает высшую степень богатства. Читатель, не искушённый в анализе подобных текстов, вполне разделяет это нехитрое любопытство героя, ему тоже становится по-настоящему интересно, что же там за остров и что именно построил этот сумасшедший миллионер. Автор намеренно и очень искусно подогревает это всеобщее ожидание чуда, заставляя нас смотреть на таинственный остров именно глазами своего героя, разделяя его надежды и его иллюзии. Так атмосфера экзотики и роскоши, созданная вокруг острова, становится тем самым общим знаменателем, который временно объединяет читателя и персонажа в их ожидании чего-то необычного.

          Неожиданное и очень эмоциональное восклицание «Эксетер!» резко и властно возвращает нас из увлекательного мира сладких грёз и фантазий о несметных богатствах в суровую и неприглядную реальность длительного железнодорожного путешествия. Читатель вместе с генералом внезапно и с досадой осознаёт, что до вожделенного места назначения ещё очень далеко и что путь только начинается по-настоящему. Нетерпение героя, которое до сих пор лишь теплилось где-то в глубине его сознания, становится теперь почти физически ощутимым, передаваясь и нам, его невольным попутчикам. Это хорошо знакомое каждому чувство, когда последний час пути кажется самым долгим и мучительным, когда мы готовы проклинать каждую лишнюю минуту, отделяющую нас от цели. «Никакого терпения не хватит» — это именно та фраза, которую мы часто говорим сами себе или своим спутникам в аналогичных обстоятельствах, когда силы уже на исходе. Она создаёт мощнейший эффект полной идентификации читателя с героем, заставляя нас не просто наблюдать за ним со стороны, а искренне ему сочувствовать и сопереживать. Читатель теперь уже не просто сторонний наблюдатель, следящий за развитием событий, а человек, который разделяет чувства персонажа и потому оказывается эмоционально вовлечён в его судьбу. Самое последнее предложение этой пространной цитаты окончательно закрепляет это возникшее чувство сопричастности: «Так хочется побыстрее приехать».

          Наивное, ничем не осложнённое восприятие этого текста никоим образом не связывает это мучительное нетерпение генерала с его предыдущими, довольно мрачными и тревожными мыслями о косых взглядах и о том, что ему мерещится. Желание поскорее прибыть на место кажется читателю вполне мотивированным исключительно усталостью от долгого и утомительного пути, а не какими-то более глубокими психологическими причинами. Читатель принимает ту сложную игру, которую ведёт с ним автор, за чистую монету, не подозревая о том, что под внешне прозрачной поверхностью текста скрываются бездонные глубины. Психологическая сложность и многогранность персонажа остаются пока что скрытыми под толстым слоем бытовых, на первый взгляд совершенно незначительных деталей и подробностей его путешествия. Это и есть то самое непревзойдённое мастерство Агаты Кристи, которая никогда и ничего не навязывает своему читателю, предоставляя ему полную свободу интерпретации. Она лишь даёт нам в руки ниточки, а уж распутывать этот сложный клубок мы должны самостоятельно, постепенно, шаг за шагом приближаясь к истине. Пока же, на стадии первого знакомства с героем, мы видим только то, что лежит на самой поверхности, а именно дорожную скуку, усталость и вполне понятное любопытство.

          Таким образом, самое первое, поверхностное впечатление от знакомства с генералом Макартуром создаёт у читателя образ вполне симпатичного и безобидного пожилого человека, добродушного старика, не вызывающего никаких подозрений. Его внутренние монологи, полные сомнений и самоприказов, кажутся нам не более чем обычным старческим брюзжанием, которое не стоит принимать всерьёз и анализировать слишком глубоко. Генерал Макартур предстаёт перед нами как достаточно типичный представитель своего социального класса и своего почтенного возраста, которых в романах Агаты Кристи встречается немало. Его неподдельный интерес к таинственному острову и к окружающим его слухам полностью разделяется читателем, что создаёт между ними общее поле ожидания и любопытства. Нетерпение героя, его досада из-за медленного поезда вызывает у нас искреннюю улыбку и живое сочувствие, делая его ближе и понятнее. Автор блестяще замаскировала глубокую психологическую драму своего персонажа под непритязательную бытовую зарисовку из жизни пассажира железной дороги. Читатель, полностью поглощённый внешней, фабульной стороной повествования, пока ещё совершенно не замечает внутренней, психологической интриги, которая развернётся позже. И лишь впоследствии, когда на острове начнут одно за другим совершаться убийства, этот внешне непримечательный отрывок вспомнится нам как первый зловещий симптом надвигающейся катастрофы, как первый крик о помощи, который никто не услышал.


          Часть 2. Запретный плод: Команда самому себе

         
          Фраза, с которой начинается внутренний монолог генерала, открывается характерным для непринуждённой разговорной речи междометием «да ладно», которое сразу же задаёт особый тон всему последующему высказыванию. Это своеобразная и не слишком успешная попытка придать строгой команде, которую человек отдаёт самому себе, видимость непринуждённости и даже некоторой небрежности, как будто речь идёт о чём-то несущественном. Создаётся такое впечатление, словно генерал уговаривает избалованного и капризного ребёнка, роль которого в данной ситуации исполняет его собственное непослушное и своевольное сознание. Подобная интонация, балансирующая между приказом и уговором, с головой выдаёт давнюю привычку подавлять неприятные мысли, решительно пресекая любые попытки вступить с ними в сколько-нибудь продуктивный диалог. Лаконичность и безапелляционность этого внутреннего приказа говорит о том, что вся эта процедура подавления отработана генералом уже многие годы и не требует от него сейчас никаких дополнительных усилий. Он не тратит драгоценное время на пространные уговоры самого себя, а просто и жёстко ставит опасную мысль под строжайший запрет, приказывая ей замолчать. Однако сам по себе факт существования подобного запрета, его категоричность и безусловность свидетельствуют о том, что мысль эта чрезвычайно настойчива и живуча, что она постоянно возвращается. Так с самых первых слов приведённой цитаты мы погружаемся в сложнейший механизм самоцензуры и вытеснения, который, увы, хорошо знаком каждому человеку, которому есть что скрывать не только от окружающих, но и от самого себя.

          Объект этого строжайшего запрета, то есть то, о чём «не надо думать», обозначен в тексте предельно абстрактно и расплывчато, с помощью местоимения «об этом», которое ничего конкретного не называет. Это указательное местоимение отсылает нас к чему-то, что уже было в мыслях героя ранее, но так и не получило своего прямого и честного наименования, оставаясь в тени. В предыдущем абзаце текста романа, который непосредственно предшествует нашей цитате, речь шла о неких «гнусных слухах» и о некоем Армитидже, который, вероятно, был их распространителем. Таким образом, под ёмким и ничего не значащим местоимением «это» скрывается целый комплекс тяжёлых и мучительных воспоминаний тридцатилетней давности, связанных с гибелью человека и последовавшими за этим разговорами. Нежелание генерала называть вещи своими именами, его стремление заменить прямые обозначения расплывчатыми эвфемизмами является чрезвычайно важной характеристикой его личности и его внутреннего состояния. Он упорно предпочитает намёки, недоговорённости и умолчания, лишь бы только не сталкиваться лицом к лицу с той неприглядной правдой, которая живёт в его памяти. Подобная психологическая стратегия позволяет ему долгие годы сохранять внешнюю видимость респектабельности и душевного благополучия, не давая прошлому прорваться наружу. Но она же делает его чрезвычайно уязвимым, поскольку всё подавленное и невысказанное никуда не исчезает, а лишь накапливается, ожидая своего часа.

          Грамматическая конструкция «не надо думать», избранная автором для передачи внутреннего приказа, недвусмысленно подразумевает наличие у героя свободы выбора, которой он, однако, не желает пользоваться. Генерал наивно полагает, что может управлять своими мыслями, словно хорошо обученными солдатами, с помощью простого и решительного усилия воли, отданного в приказном порядке. Это распространённое и очень опасное заблуждение свойственно многим людям, особенно тем, кто в силу своей профессии привык отдавать приказы и требовать их немедленного и беспрекословного исполнения. Он подходит к собственной психике, к этому тонкому и сложному инструменту, как к нерадивому и не слишком сообразительному подчинённому, которого нужно время от времени ставить на место. Но человеческая психика, как известно, не подчиняется грубым приказам, она лишь загоняет неразрешённую проблему в самые глубокие и тёмные уголки подсознания, откуда она рано или поздно вырвется наружу. Этот внутренний конфликт между суровым командиром и непокорным подчинённым, которые уживаются в одном человеке, уже сейчас содержит в себе зерно будущего неминуемого срыва и крушения. Чем жёстче и безапелляционнее запрет, тем более мощным и разрушительным будет неизбежный прорыв всего того подавленного материала, который накопился за долгие годы. Так в этой на первый взгляд совершенно неприметной и проходной фразе уже заложена целая программа всего дальнейшего поведения генерала на острове, где ему придётся столкнуться с правдой лицом к лицу.

          Если взглянуть на эту ситуацию с точки зрения классического психоанализа, то данный момент является блестящей иллюстрацией механизма вытеснения, подробно описанного ещё Зигмундом Фрейдом. Травматическое для психики содержание, связанное с чувством вины и стыда, насильственно удаляется из области сознания в тёмную область бессознательного, где оно продолжает существовать, но уже вне контроля личности. Однако энергия этого вытесненного содержания, его мощный эмоциональный заряд, никуда не исчезает бесследно, а лишь ищет для себя новые, обходные пути выхода наружу. Одним из таких путей для генерала Макартура станет его знаменитое «прозрение» на острове, его неожиданное и пугающее спокойствие перед лицом неминуемой смерти. Позже, в разговоре с Верой Клейторн, он скажет ей совершенно удивительные вещи о том, что чувствует себя наконец свободным и даже готовым к смерти, с нетерпением ожидая её приближения. Это парадоксальное состояние и есть прямой результат многолетнего вытеснения, когда неосознанная и не пережитая до конца вина незаметно для самого человека превращается в мощное и непреодолимое влечение к небытию. Строжайший запрет на мышление, на попытку разобраться в себе, в конечном итоге оборачивается молчаливым разрешением на смерть, как на единственно возможный выход. Так обыденное, казалось бы, «не надо думать» ведёт героя по самому мрачному и трагическому пути, который только можно себе представить.

          Нельзя не обратить внимания и на то немаловажное обстоятельство, что весь этот напряжённый внутренний монолог разворачивается в публичном пространстве, а именно в купе поезда, где вокруг генерала, возможно, находятся и другие пассажиры. Вокруг, быть может, сидят или стоят совершенно посторонние люди, но генерал настолько глубоко погружён в свой внутренний мир, что совершенно не замечает их присутствия. Это обстоятельство очень ярко подчёркивает его глубокое внутреннее одиночество, ту непреодолимую пропасть, которую он носит в своей душе даже находясь среди множества других людей. Армия, военное братство когда-то были для него настоящей семьёй, надёжной опорой и защитой, но теперь даже там, в кругу бывших товарищей, он отчётливо чувствует на себе их косые, полные подозрения взгляды. «Не надо думать» — это для него не просто способ избавиться от неприятных мыслей, но и единственно возможный способ выжить в ситуации реального или только воображаемого им остракизма. Он сознательно изолирует себя от окружающего мира, чтобы не чувствовать той душевной боли, которую причиняют ему эти взгляды, даже если они существуют лишь в его воображении. Но эта добровольная изоляция, этот уход в себя нисколько не решает его внутренних проблем, а лишь ещё больше усугубляет его внутренний конфликт, лишая его возможности поделиться с кем-то своими сомнениями. Так поезд, который мчит его к загадочному Негритянскому острову, становится не просто транспортным средством, а многозначным символом его неуклонного движения к окончательной и бесповоротной изоляции.

          Весьма показательно и то обстоятельство, что глагол «думать» в анализируемой нами фразе лишён какого бы то ни было конкретного объекта, он словно превращается в самоцель, в самостоятельное и крайне нежелательное действие. Запрещено, по сути дела, само действие мышления, сам процесс размышления, а вовсе не его конкретное содержание, которое могло бы быть и вполне безобидным. Это в высшей степени тревожная ситуация, очень напоминающая ту, когда человек боится не столько самих воспоминаний, сколько самого процесса воспоминания, который способен увлечь его за собой. Мысль, какой бы она ни была, становится опасной сама по себе, превращаясь в своего рода ящик Пандоры, который ни в коем случае нельзя открывать, потому что неизвестно, что оттуда вырвется наружу. Генерал, судя по всему, отчётливо предчувствует, что если он даст себе волю и начнёт думать, то остановиться будет уже совершенно невозможно, и мысли поглотят его целиком. Лавина воспоминаний, которую он так старательно сдерживал долгие годы, неминуемо погребёт его под собой, лишив последних сил и надежды на душевный покой. Поэтому он предпочитает обрубать все концы на самом дальнем подходе, даже не давая мысли возможности оформиться во что-то конкретное. Такая тотальная и бескомпромиссная блокада собственного сознания самым недвусмысленным образом говорит о поистине колоссальных масштабах той душевной катастрофы, которая там, в глубине, скрыта от посторонних глаз.

          По своей интонации данная фраза звучит как решительная и окончательная точка, как полное и бесповоротное завершение опасного разговора человека с самим собой, после которого должна наступить тишина. Однако на письме, в тексте романа, она отделена от следующей мысли не точкой, а всего лишь запятой, что создаёт любопытнейший пунктуационный эффект. Эта запятая как будто говорит нам о том, что запрет, при всей его кажущейся решительности, на самом деле не сработал до конца, не достиг своей цели. И действительно, мысль о косых взглядах, о подозрениях товарищей тут же, без малейшей паузы, приходит на смену только что пресечённому размышлению, не давая герою ни минуты покоя. Значит, вытеснение, как механизм психологической защиты, в данном конкретном случае не удалось, и подавленный материал немедленно вернулся в сознание, хотя и в несколько трансформированном виде. Вместо прямого, пусть и мучительного, воспоминания о давних событиях и слухах пришла острая паранойя преследования, страх перед чужими взглядами. Это классическая и очень распространённая в психоанализе трансформация внутренней, неосознаваемой вины в страх внешнего осуждения, в боязнь быть разоблачённым и наказанным окружающими. Так сама пунктуация Агаты Кристи, её тончайшая работа со знаками препинания, начинает активно работать на раскрытие сложнейшего психологического состояния её героя.

          За этой короткой и, казалось бы, малозначительной фразой стоит целая философия отношения человека к собственной жизни, которая была свойственна многим представителям викторианской и поствикторианской эпохи. Неприлично, недостойно джентльмена думать о чём-то неприличном, непристойном, порочащем его честь и доброе имя — этот негласный принцип воспитал и сформировал целые поколения англичан. Генерал Макартур, безусловно, является типичным продуктом этой суровой воспитательной системы с её культом внешней респектабельности и жёстким подавлением всего, что может её нарушить. Его отчаянная попытка запретить себе думать о неприятном — это, в сущности, попытка любой ценой сохранить класс, не уронить своё достоинство, сберечь честь мундира перед самим собой. Но эта стройная и, казалось бы, незыблемая система дала серьёзный сбой, потому что внутренняя правда, как бы её ни прятали, всё равно требует своего выхода наружу. Остров, на который так спешит генерал, станет тем самым местом, где этот неизбежный выход произойдёт с неумолимостью природного катаклизма, который невозможно остановить. Слова «не надо об этом думать» — это последний и самый отчаянный рубеж обороны, за которым начинается территория, уже захваченная врагом, и этот рубеж будет неизбежно сметён нахлынувшими воспоминаниями. В этом глубоком смысле вся дальнейшая трагическая история генерала Макартура — это не что иное, как крушение викторианского морального этоса под мощным и неудержимым напором неискуплённой вины.


          Часть 3. Зыбкость восприятия: Попытка рационализации страха

         
          Слово «к тому же», с которого начинается вторая фраза приведённого монолога, выполняет в нём очень важную функцию ложного успокоения, попытки перевести мучительную проблему в совершенно иную, менее опасную плоскость. Этот присоединительный союз вводит новое, дополнительное соображение, которое, по мысли генерала, должно сделать его предыдущий строжайший запрет более обоснованным и убедительным для него самого. Логика его рассуждений в данном случае оказывается глубоко извращённой: думать о неприятном не надо не только потому, что это само по себе крайне мучительно, но ещё и потому, что предмет этих размышлений, возможно, вообще не соответствует действительности. Таким образом генерал предпринимает отчаянную попытку рационализировать свой иррациональный страх, придать ему хотя бы видимость объективности и логической обоснованности, чтобы было легче с ним справиться. Однако эта запоздалая рационализация, вместо того чтобы помочь, лишь ещё больше обнажает его глубочайшую уязвимость перед лицом собственных переживаний. Он вынужден, словно адвокат в суде, доказывать самому себе, что его мучительные подозрения по поводу косых взглядов товарищей на самом деле совершенно беспочвенны. Само наличие подобных доказательств, которые он так старательно подыскивает, самым недвусмысленным образом говорит о чрезвычайной силе этих подозрений, с которыми он не в силах совладать простым усилием воли. Союз «к тому же» соединяет в его внутренней речи две психологические защиты, которые на деле, вместо того чтобы помочь, лишь усугубляют ситуацию, работая против своего незадачливого хозяина.

          Выражение «скорее всего», которое генерал употребляет для оценки собственных подозрений, является выражением вероятности, модальности, и с головой выдаёт его глубочайшую внутреннюю неуверенность в себе. Он не утверждает что-то категорически, не заявляет уверенно, а лишь строит предположения, гадает на кофейной гуще, пытаясь угадать истинное положение вещей. В его внутреннем голосе, который мы слышим, отчётливо появляются нотки сомнения, которые он всеми силами пытается заглушить, но у него это плохо получается. Это совсем не спокойная и уверенная констатация какого-то объективного факта, а скорее лихорадочное гадание о том, что же происходит на самом деле в умах окружающих его людей. «Скорее всего» неизбежно означает, что существует и другой, менее вероятный, но всё же вполне возможный вариант развития событий. А этот другой, менее вероятный вариант как раз и заключается в том, что товарищи действительно смотрят на него косо, что подозрения небеспочвенны. Язык, как это часто бывает, выдаёт то, что сознание так отчаянно пытается скрыть не только от других, но и от самого себя, проговариваясь помимо воли говорящего. Эта невольная оговорка в мыслях, это мимолётное сомнение, проскользнувшее в тщательно выстроенной системе самооправданий, является первым верным признаком надвигающегося психологического кризиса.

          Глагол «мерещится», выбранный автором для описания субъективных ощущений генерала, имеет в русском языке очень глубокую и богатую семантическую историю, которую полезно иметь в виду при анализе. Это слово неразрывно связано с обманом зрения, с наваждением, с мороком, с действием нечистой, потусторонней силы, которая морочит человека. «Мерещится» — это всегда то, чего на самом деле не существует в объективной реальности, что привиделось человеку спьяну, со страху или в болезненном состоянии духа. Генерал сознательно употребляет это слово, обладающее столь богатым и неоднозначным смыслом, чтобы окончательно и бесповоротно дискредитировать собственные, крайне неприятные для него ощущения. Он как бы навешивает на них уничижительный ярлык «галлюцинация», чтобы одним решительным жестом от них отмахнуться и забыть, словно от назойливой мухи. Но сам выбор этого просторечного, почти фольклорного слова, пришедшего из глубины народного языка, является чрезвычайно показательным и симптоматичным. Оно недвусмысленно отсылает нас к сфере иррационального, к тому, что не поддаётся контролю со стороны разума и логики, к тёмным безднам человеческой психики. Страх перед пресловутыми «косыми взглядами» уходит своими корнями в самые древние, дорациональные слои человеческой психики, куда не проникает свет сознания и где царят совсем иные законы.

          Весьма примечательно и то обстоятельство, что генерал, при всей своей попытке дискредитировать собственные ощущения, вовсе не отрицает самого факта существования этих взглядов как таковых. Он нигде не говорит, что никто на него вообще не смотрит, что это ему только кажется и ничего подобного в реальности не происходит. Он говорит нечто совершенно иное, а именно что это ему мерещится, то есть придаёт своим наблюдениям субъективный, а не объективный характер. То есть объективная реальность внешнего действия, сам факт того, что на него кто-то смотрит, под сомнение вовсе не ставится, остаётся как бы за скобками его рассуждений. Кто-то из его товарищей, возможно, и в самом деле на него поглядывает, но это, по его собственной версии, не имеет ровным счётом никакого значения, поскольку является плодом его больного воображения. Подобная изощрённая логика, балансирующая на грани признания и отрицания фактов, очень характерна для людей с параноидальным складом личности, склонных к построению сложных систем. Они, как правило, не отрицают очевидных фактов, но дают им совершенно особую, искажённую интерпретацию, которая позволяет им сохранять душевное равновесие. Здесь факт наличия взгляда формально признаётся, но тут же полностью обесценивается через отнесение его к области болезненного морока, не имеющего отношения к реальности.

          В этой короткой фразе совершенно отчётливо слышны явственные отголоски суровой военной дисциплины и воспитания, в духе которых был сформирован характер старого генерала. Настоящему боевому офицеру, кавалеру многих орденов, не пристало обращать какое-либо серьёзное внимание на всякие там «бабьи» страхи и на то, что ему только «мерещится» в силу возраста или усталости. Генерал, судя по всему, испытывает глубокий стыд за свою постыдную мнительность и пытается её решительным образом задавить, как нечто недостойное его звания и положения. Это мучительная и непрекращающаяся борьба с самим собой, в которой одна часть его личности (суровый и неподкупный офицер) пытается любой ценой подчинить себе другую часть (слабого и напуганного старика). Но эта постоянная внутренняя борьба, требующая колоссального нервного напряжения, не проходит бесследно, она понемногу истощает и без того не безграничные ресурсы человеческой психики. Она требует от человека постоянной бдительности и сосредоточенности, не давая ему ни минуты покоя и передышки, что в конце концов приводит к полному истощению. Остров, куда так спешит генерал, станет именно тем местом, где это внутреннее напряжение достигнет своей критической, запредельной точки, после чего последует неминуемый срыв. Крайне показательно, что именно там, на острове, генерал наконец обретёт столь желанный «покой», но только окончательно сдавшись на милость победителя, которым станет для него смерть.

          Местоимение «ему», которое употребляет генерал по отношению к самому себе в этой фразе, явно указывает на определённую степень отстранённости, на разрыв с собственным «я». Генерал говорит о себе в третьем лице, как о каком-то другом, постороннем человеке, чьи переживания его, строгого и взыскательного судьи, не слишком-то и касаются. Это классический и очень распространённый в психологии приём диссоциации, когда человек мысленно отделяет от себя свои же собственные, неприемлемые для него переживания и чувства. «Мне», то есть тому, кто сейчас читает газету и едет в поезде, может быть страшно, но «ему», какому-то абстрактному третьему лицу, только мерещится, и это уже не так страшно и не так стыдно. Подобное раздвоение личности, пусть даже временное и ситуативное, позволяет генералу сохранить внешнюю видимость спокойствия и невозмутимости, но только ценой потери собственной психологической целостности. Личность человека в такой ситуации неизбежно раскалывается на две неравные части: на безжалостного наблюдателя и на жалкого, испуганного наблюдаемого, которого этот наблюдатель презирает. Этот глубокий внутренний раскол позже самым трагическим образом проявится в его знаменитом странном спокойствии на острове, когда настоящая, реальная опасность уже будет рядом. Когда приходит настоящая опасность, он оказывается уже внутренне готов к ней, потому что привык смотреть на самого себя со стороны, как на чужого, обречённого человека.

          Если взглянуть на этот фрагмент текста с точки зрения теории повествования, или нарратологии, то перед нами классический пример несобственно-прямой речи, которую так любила использовать Агата Кристи. Мы, читатели, слышим не голос автора, повествующего о герое, и не прямую речь героя, заключённую в кавычки, а нечто среднее, а именно мысли генерала, оформленные как авторская речь. Это создаёт уникальный и очень сильный эффект полного проникновения в самое сокровенное, в те тайники души, куда обычно нет доступа посторонним. Читатель становится не просто сторонним наблюдателем, а самым настоящим свидетелем того напряжённого внутреннего диалога, который герой ведёт с самим собой, пытаясь справиться со своими страхами. Автор при этом никак не комментирует услышанное, не даёт никаких оценок, а просто показывает нам работу сознания в чистом виде, без прикрас и комментариев. Эта техника глубокого доверия к читателю, к его способности самостоятельно разобраться в происходящем, является одной из сильнейших сторон писательского мастерства Агаты Кристи. Она никогда не разжёвывает и не объясняет, она лишь предоставляет нам сырой, но очень ценный материал для самостоятельного и вдумчивого размышления. И теперь уже мы сами должны решить для себя, мерещится генералу или нет, и что именно скрывается за этим его ощущением.

          Фраза о том, что генералу «мерещится», так и остаётся висеть в воздухе, не получая никакого окончательного разрешения и оставляя самый главный вопрос открытым для последующего обсуждения. Читатель, который только начинает знакомство с романом и его героями, пока ещё ничего не знает о тёмном прошлом генерала Макартура, о тех событиях, которые заставили его так бояться чужих взглядов. Поэтому он поневоле вынужден на время принять точку зрения самого героя, который стремится убедить себя в нереальности своих страхов. Это создаёт очень важный для детективного жанра эффект «обманутого ожидания», когда позже, узнав всю правду, мы с удивлением обнаруживаем, что наши первоначальные предположения были неверны. Генерал сам себя, своими собственными силами убеждал в том, чего на самом деле нет, но истина, как водится, оказалась намного сложнее и страшнее его наивных домыслов. Он действительно виновен в том, в чём его подозревают окружающие, но сама природа его вины совсем иная, чем ему самому кажется в минуты страха. Он мучительно боится внешнего осуждения со стороны товарищей, а на самом деле должен был бы бояться собственной совести, которая не может его простить. Так автор, Агата Кристи, искусно играет с читателем, заставляя его невольно пройти через тот же самый мучительный путь самообмана, что и её незадачливый герой.


          Часть 4. Тень на мундире: Навязчивый образ вражды

         
          Повтор слова «мерещится» через дефис, без какого-либо соединительного союза, создаёт в тексте очень сильный эффект зацикленности, навязчивого возвращения к одной и той же мучительной мысли. Генерал, несмотря на все свои усилия, никак не может отделаться от этого тревожного образа, он снова и снова возвращается к нему, как игла заевшей пластинки. Это уже не просто мимолётное предположение, которое можно отбросить и забыть, а самая настоящая навязчивая идея, которая успела пустить глубокие корни в его сознании. Дефис, использованный здесь вместо запятой или союза, выполняет роль очень сильного эмоционального акцента, выделяя самое главное, самое болезненное во всём этом внутреннем монологе. Если бы мы попытались озвучить этот текст, то на месте этого дефиса неизбежно возникла бы долгая и тяжёлая пауза, полная глубокого вздоха человека, который не может справиться с одолевающими его мыслями. Пунктуация Агаты Кристи, на которую редко обращают внимание при поверхностном чтении, на самом деле тонко и точно работает на создание особого ритма, очень близкого к дыханию живого человека. Задыхающееся, прерывистое, сбивчивое течение мыслей как нельзя лучше выдаёт то состояние сильнейшей тревоги, в котором пребывает герой. Эта тревога уже давно перестала быть просто фоновым шумом, эпизодическим беспокойством, она превратилась в главный лейтмотив всего его внутреннего монолога, определяя собой всё остальное.

          Слово «товарищ», которое употребляет генерал для обозначения тех, кто на него поглядывает, в устах старого боевого офицера имеет совершенно особый, глубоко корпоративный и даже сакральный оттенок. Это для него не просто знакомые люди, с которыми он когда-то вместе служил, и не просто коллеги по военному ремеслу, а нечто гораздо большее. Это люди его собственного, тщательно охраняемого круга, люди одной с ним судьбы, одной чести, одного понимания жизни и её ценностей. Армейское братство, военное товарищество было для него на протяжении всей его долгой жизни не просто второй семьёй, а самой настоящей семьёй, высшим судом и последней инстанцией, определяющей его место в мире. Исключение из этого благословенного братства, даже если оно существует только в его больном воображении, для него страшнее любого официального суда и самого сурового приговора. «Косой взгляд» боевого товарища — это тот самый молчаливый, но оттого ещё более страшный приговор, который никогда не записывают ни в какие протоколы. Генерал подсознательно боится не столько формального разоблачения его давнего преступления, сколько этого невысказанного, молчаливого отчуждения со стороны равных ему. Именно это молчаливое отчуждение постепенно, год за годом, превращает прославленного героя войны в отверженного изгоя, которым он сам себя ощущает. Поэтому его болезненная мысль так навязчиво и безнадёжно крутится вокруг этих пресловутых «косых взглядов», которые стали для него символом утраченного рая.

          Характер взгляда, который так мучает генерала, определён в тексте очень точно и выразительно — как «косой». Это, заметьте, не прямой, открытый и честный взгляд человека, бросающего вызов, а взгляд боковой, украдкой, исподтишка, который всегда вызывает подозрение. Косой взгляд в любом контексте — это всегда признак недоверия, скрытого подозрения, сплетни, которая уже пошла гулять по кругу, и перешёптывания за спиной, которые не слышны, но от этого не менее мучительны. Такой взгляд, как правило, страшнее самого прямого и недвусмысленного обвинения, потому что его невозможно ни опровергнуть, ни даже толком оспорить. Прямое обвинение, как бы оно ни было тяжело, даёт человеку хотя бы теоретическую возможность защищаться, оправдываться, доказывать свою невиновность. Косой взгляд напрочь лишает человека этой возможности, оставляя его совершенно одного на один с собственными мучительными догадками и домыслами. Генерал, таким образом, оказывается в ситуации полной, тотальной неопределённости, которая для человека его склада, привыкшего к ясности и порядку, является самой страшной пыткой. Он не знает наверняка, кто именно и в чём именно его подозревает, но само это подозрение, словно кислота, день за днём разъедает его изнутри. Эта тонкая и очень точная семиотика взгляда, его символическое значение играет в романе ключевую роль в создании той гнетущей атмосферы всеобщей паранойи, которая с каждой главой сгущается всё сильнее.

          Сочетание слов «то один, то другой» очень точно и выпукло подчёркивает массовый и непрерывный характер этого мучительного для генерала процесса. Это, по его ощущению, вовсе не единичный и случайный взгляд, который можно было бы не заметить или не придать ему значения, а целая система, хорошо отлаженный механизм. Генералу, в его нынешнем состоянии, начинает казаться, что против него ополчились решительно все, что его давние страхи о всеобщем заговоре получили наконец полное и недвусмысленное подтверждение. Такое субъективное ощущение тотальной враждебности окружающего мира очень характерно для людей с нечистой совестью, которым есть что скрывать от посторонних глаз. Они, как правило, невольно проецируют своё собственное внутреннее состояние, свой глубинный стыд и вину на окружающих их людей. Вина, которая долгие годы живёт глубоко внутри, заставляет человека видеть потенциальных обвинителей буквально в каждом встречном, с кем бы он ни столкнулся. «То один, то другой» — это на самом деле очень точное и страшное описание того внутреннего ада, в котором изо дня в день существует человек, не способный простить самого себя. Остров, куда направляется поезд, станет не чем иным, как полной материализацией этого давнего ада, местом, где каждый действительно превратится в опасного врага для каждого.

          Чрезвычайно важно отметить, что в своих мучительных размышлениях речь идёт именно о «товарищах», то есть о равных по положению и социальному статусу людях, о представителях той же самой среды. Генерала, судя по всему, совершенно не волнует и не интересует мнение каких-то посторонних людей, например, прислуги, случайных попутчиков или молодёжи, которую он презирает. Значимым и по-настоящему важным для него является исключительно мнение его собственного, узкого круга, его военной корпорации, с которой он связан всю жизнь. Это обстоятельство самым недвусмысленным образом говорит о чрезвычайно глубокой укоренённости героя в жёсткой сословной этике и морали, которые он впитал с молоком матери. Честь для старого генерала — это не какая-то абстрактная философская категория, а совершенно конкретное понятие, которое определяется исключительно мнением равных ему людей. Потерять своё доброе имя и безупречную репутацию в их глазах означает для него потерять решительно всё, ради чего он жил и служил. Именно поэтому навязчивая мысль об их косых, полных подозрения взглядах является для него настолько мучительной и невыносимой, что он готов запретить себе думать. Эта мысль самым непосредственным образом ставит под удар и под сомнение самую основу его идентичности, его представление о самом себе.

          Глагол «поглядывает», выбранный автором для описания действия, имеет в русском языке очень характерный оттенок длительности, повторяемости и даже некоторой назойливости. Это, заметьте, вовсе не однократное и быстрое действие, которое можно было бы случайно пропустить, а самый настоящий процесс, который, кажется, не прекращается ни на минуту. В субъективном восприятии генерала время как будто бы застыло в этом бесконечном, длящемся «поглядывании», из которого нет и не может быть никакого выхода. Он находится, по сути дела, в состоянии непрекращающегося, хронического стресса, который понемногу подтачивает его силы. Он не может позволить себе расслабиться ни на минуту, потому что в любой момент, откуда ни возьмись, может появиться очередной косой взгляд, который снова ввергнет его в пучину страха. Эта мучительная длительность, эта невозможность прекратить страдание очень точно подчёркивается грамматической формой глагола несовершенного вида, которая как раз и обозначает действие длящееся. Язык романа, таким образом, самым непосредственным образом фиксирует ту душевную муку, которая длится для генерала уже долгие годы, не ослабевая ни на день. С тех самых пор, как пошли те самые «гнусные слухи», прошло, по его собственным словам, почти тридцать лет, но мучительное «поглядывание» так и не прекратилось.

          Если рассматривать данную фразу в широком контексте всего романа «Десять негритят», то она неизбежно приобретает совершенно особое, пророческое значение, выходящее далеко за рамки личных переживаний одного человека. На острове, куда так спешат все герои, очень скоро действительно начнётся настоящая вакханалия подозрений, и все без исключения начнут поглядывать друг на друга косо, с ужасом и недоверием. Всеобщее, тотальное подозрение станет той главной эмоцией, которая будет определять поведение абсолютно всех персонажей на протяжении большей части романа. То, что казалось несчастному генералу всего лишь плодом его больной фантазии, его старческой паранойей, очень скоро станет суровой и неумолимой объективной реальностью для всех. Его личный, глубоко интимный внутренний опыт самым неожиданным и трагическим образом окажется пророчеством того всеобщего безумия, которое охватит всех обитателей острова. Это один из многих тонких приёмов, с помощью которых Агата Кристи виртуозно связывает глубокую психологию отдельного, частного человека с развитием основной фабулы детектива. Личная, глубоко интимная драма генерала Макартура постепенно, по мере развития сюжета, масштабируется до размеров всеобщей, поистине катастрофической трагедии. Так пресловутые «косые взгляды» бывших товарищей по оружию с неумолимостью превращаются в тотальную, всеобъемлющую слежку всех абсолютно за всеми, из которой нет и не может быть никакого выхода.

          Завершая анализ этой части отрывка, можно с уверенностью сказать, что именно здесь, в этих нескольких словах, происходит важнейшая сшибка, столкновение прошлого и будущего в судьбе героя. Прошлое генерала, а именно его тяжкая, неискуплённая вина, напрямую определяет его мучительное настоящее, то есть его постоянный, изматывающий страх перед чужими взглядами. Но это же самое мучительное настоящее, в свою очередь, становится точной и зловещей моделью того общего будущего, которое ожидает всех обитателей острова. Различные временные пласты в сознании героя и в ткани повествования накладываются друг на друга, создавая удивительно объёмную и многомерную картину человеческой жизни. Читатель, вооружённый знанием всего романа, видит сейчас перед собой не просто пожилого, уставшего от жизни человека в поезде, а человека, который несёт в себе семена той грядущей трагедии, которая вот-вот разразится. Его внутренний, глубоко личный мир, его страхи и сомнения — это на самом деле микрокосм того самого ада, в который очень скоро попадут все без исключения герои романа. Так, путём микроскопического анализа всего лишь одного, казалось бы, не самого значительного предложения, мы постепенно выходим на макроструктуру всего романа, на его главные темы и идеи. И в самом центре этой сложнейшей художественной структуры, как её смысловое ядро, находится тема вины и той тени, которую она неизбежно отбрасывает на всё окружающее.


          Часть 5. Объект желания: Бегство в неизвестность

         
          Резкий и, на первый взгляд, ничем не мотивированный перелом в плавном течении мысли генерала происходит именно на этом предложении, которое мы сейчас и рассмотрим. От мучительных и тягостных размышлений о собственном тёмном прошлом, от навязчивых страхов и подозрений герой внезапно и решительно переключается на совершенно иной предмет — на будущее, на таинственный остров. Остров в его воображении становится тем самым долгожданным лучом света, который должен наконец разогнать тот непроглядный мрак, что поселился в его душе много лет назад. Слово «интересно», с которого начинается эта новая мысль, на самом деле лишь маскирует гораздо более глубокую, экзистенциальную потребность человека в спасении. Это вовсе не праздное и поверхностное любопытство, которое свойственно многим пожилым людям, а самая настоящая, отчаянная жажда спасения от самого себя. Генерал, сам того, возможно, не осознавая в полной мере, возлагает на остров все свои надежды на избавление от внутреннего ада, который он носит в себе. Он ищет вовне, в новизне впечатлений, в экзотике и роскоши то, что не может найти внутри себя, а именно душевный покой и равновесие. Остров становится для него тем самым объектом переноса, на который он проецирует все свои неосуществимые мечты и надежды на счастливую, спокойную старость.

          Глагол «посмотреть», использованный в этой фразе, имеет в данном контексте значение гораздо более широкое и глубокое, чем простое визуальное восприятие окружающей действительности. «Посмотреть, какой он» в устах генерала означает не просто увидеть остров собственными глазами, а понять его, испытать на себе его воздействие, прикоснуться к той тайне, которой он окружён. Это отчаянная и, скорее всего, заранее обречённая на провал попытка заменить мучительное и болезненное внутреннее переживание ярким и приятным внешним впечатлением, которое отвлечёт от прошлого. Генерал свято верит, что остров, о котором так много писали газеты, сможет подарить ему то, что уже не может дать реальная жизнь, а именно радость и покой. Но эта замена, на которой строится вся его надежда, в глубине своей абсолютно иллюзорна, потому что внутреннее содержание человека, его душа, никуда не денется от смены декораций. Оно, как верный пёс, последует за своим хозяином куда угодно, хоть на край света, и никуда не исчезнет. Поэтому его страстное желание «посмотреть» на остров с самого начала обречено на трагическое и глубоко искажённое воплощение в реальности. Он, безусловно, увидит остров, но увидит его уже совершенно другими глазами, глазами человека, безнадёжно обременённого тяжким грузом вины и страха.

          Указательное местоимение «этот», которое генерал употребляет по отношению к острову, отсылает нас к целому огромному пласту газетной шумихи и всевозможных слухов, которыми была полна последнее время английская пресса. Негритянский остров к моменту действия романа успел превратиться из просто географического объекта в настоящий бренд, в предмет всеобщего, почти национального обсуждения и любопытства. Генерал, как и подавляющее большинство его современников, смотрит на этот остров не своими собственными глазами, а через призму чужих мнений, газетных сплетен и самых невероятных слухов. Его живой интерес к острову, таким образом, оказывается глубоко опосредованным масс-медиа, что является чрезвычайно характерной чертой человека двадцатого века, живущего в информационном обществе. Он, по сути дела, вовсе не первооткрыватель и не исследователь новых земель, а всего лишь рядовой турист, который послушно следует за яркой рекламой и модой. Но эта трагическая вторичность его взгляда на мир, его неспособность увидеть вещи такими, какие они есть на самом деле, имеет для сюжета огромное значение. Она очень ярко подчёркивает тот немаловажный факт, что он едет не в реальное, существующее место, а в некий миф, искусно созданный газетами. Столкновение с суровой реальностью, которое неизбежно произойдёт в самом скором времени, будет от этого ещё более жестоким и неожиданным.

          Само название острова — «Негритянский» — в контексте всего романа, и особенно в связи с известной детской считалкой, несёт в себе колоссальный, хотя и не сразу осознаваемый символический заряд. Оно невольно отсылает читателя к расовым стереотипам, к представлениям об экзотических, далёких и потенциально опасных землях, населённых дикарями. В контексте зловещей детской песенки, которая играет в романе роль рока, это название становится поистине пророческим, предвещая трагический финал. Генерал Макартур, сам того не ведая и не подозревая, самым решительным образом спешит на встречу не с отдыхом, а с собственной смертью, которая его там поджидает. Слово «негритянский» в названии острова неизбежно намекает на нечто глубоко чужое, тёмное, непостижимое для европейского сознания, на какую-то тайну. Эта тёмная, непостижимая тайна и есть то, что предстоит разгадать всем героям, но цена этой разгадки окажется непомерно высокой. Так один только топоним, название места действия, начинает активно работать как знак судьбы, предопределяя всё дальнейшее развитие трагических событий.

          Весьма примечательно и то обстоятельство, что генерал, размышляя о своей поездке, никак не формулирует для себя более или менее конкретную цель этого путешествия. Он едет не к старым друзьям, с которыми мечтает повидаться, не на лечение к известному доктору, и не по каким-либо иным конкретным делам, а просто так, с единственной целью — «посмотреть». Эта неопределённость, эта размытость цели как нельзя лучше подчёркивает всю глубину неопределённости его нынешнего положения в жизни вообще. Он откликнулся на странное и загадочное приглашение таинственного мистера Онима только лишь потому, что ему, в сущности, уже было совершенно нечего терять в этой жизни. Побег от самого себя, которым, по сути, и является это путешествие, не требует для себя какой-то конкретной и ясной цели, важен здесь лишь сам факт непрерывного движения, ухода от прошлого. Остров в данном случае — это просто удобное направление для бегства, вектор, который указали ему обстоятельства и газетные сплетни. Но любой вектор, который задан страхом, а не надеждой, рано или поздно неизбежно приводит в тупик. В данном конкретном случае этот тупик называется Негритянским островом, откуда, как известно, нет и не может быть никакого возврата.

          Сама грамматическая конструкция «какой он», которую употребляет генерал, с неизбежностью подразумевает наличие у предмета неких скрытых, глубинных качеств, которые необходимо раскрыть и познать. Генерал, как и многие люди, наивно верит в то, что у каждого места на земле есть своя особая, скрытая от посторонних глаз тайна, свой неповторимый характер и душа. Это, в общем-то, довольно распространённое анимистическое восприятие географического пространства свойственно очень многим, особенно людям, склонным к романтическим переживаниям. Но здесь, в данном конкретном случае, оно чрезвычайно усугубляется теми самыми газетными сплетнями, которые приписали несчастному острову целый ворох самых невероятных и захватывающих историй. Остров в помрачённом сознании героя уже давно персонифицировался, превратился из бездушного куска суши в полноправного героя светской хроники, в некую знаменитость. Такое очеловечивание, одушевление географического объекта, безусловно, является очень опасным заблуждением, которое может дорого стоить. Оно самым роковым образом стирает ту тонкую, но очень важную грань, которая отделяет объективную реальность от субъективного вымысла. На острове эта важнейшая грань между реальностью и фантазией исчезнет окончательно и бесповоротно для всех.

          Переход к теме острова после мучительных мыслей о косых взглядах и подозрениях товарищей совершён в тексте намеренно резко, без какого-либо психологического перехода. Это демонстрирует нам работу того самого волевого усилия, о котором мы говорили ранее, когда человек силой заставляет себя думать о другом. Генерал буквально, физически ощутимым усилием воли заставляет себя переключиться с прошлого на будущее, с боли на надежду. Но эта неестественная резкость, этот скачок мысли выдают всю глубину её искусственности, её неорганичность для человеческой психики. Остров не вытекает плавно и логично из предшествующих размышлений героя, он им самым решительным образом противопоставлен как нечто совершенно иное. Он выступает в роли своеобразного противоядия, которое должно нейтрализовать действие страха, терзающего душу. Но противоядие, которое принято в такой спешке, без должного осмысления, может само оказаться смертельным ядом, что впоследствии и подтвердится. Вся эта хрупкая психологическая конструкция, которую выстроил генерал, держится лишь на очень шатком равновесии, которое вот-вот неминуемо рухнет под напором реальности.

          Таким образом, эта короткая фраза становится важнейшим поворотным пунктом во всём микросюжете анализируемого нами отрывка, меняя его внутреннюю динамику. Она знаменует собой отчаянную попытку героя вырваться из многолетнего плена собственного тёмного прошлого, избавиться от него хотя бы ценой бегства. Но попытка эта, как мы уже понимаем, является в своей основе глубоко иллюзорной, потому что прошлое, как бы мы ни бежали, на самом деле никогда и никого не отпускает. Остров, который должен был стать для генерала долгожданным спасением и убежищем, станет для него самым страшным местом на земле — местом неумолимой расплаты за всё содеянное. Безобидное и понятное желание «интересно посмотреть» обернётся для него мучительным и страшным желанием умереть, чтобы прекратить наконец это невыносимое существование. Та жестокая ирония судьбы, которую Агата Кристи в своих романах доводит до поистине совершенства, торжествует здесь в полной мере. Герой, сам того не ведая, выбирает именно то направление, которое ведёт его прямо в пропасть, наивно полагая при этом, что идёт к свету и спасению. В этом и заключается тот самый трагический парадокс человеческого самообмана, который так блестяще раскрыт в этом небольшом, но очень ёмком отрывке.


          Часть 6. Шум мира: Газетный туман над островом

         
          Слово «сплетни», которое генерал употребляет для характеристики всего того, что пишут и говорят об острове, самым непосредственным образом выносит проблему восприятия реальности в широкую публичную плоскость. То, что мучит и терзает генерала глубоко внутри, в самых потаённых уголках его души, вовне существует для него именно в виде этих самых безответственных сплетен об острове. Сплетня как форма существования информации представляет собой весьма специфическое явление, а именно информацию, у которой нет и не может быть ответственного автора, которую можно передавать дальше, не опасаясь последствий. Те самые газетные слухи о том, кто именно и с какой целью приобрёл Негритянский остров, являются классическим и очень наглядным примером такой безответственной, никем не подтверждённой информации. Генерал, который, как мы помним, сам является давней и, возможно, несправедливой жертвой подобных сплетен (о нём самом ходят нехорошие слухи), тем не менее с большим удовольствием потребляет их, когда речь заходит об острове. Эта любопытная двойственность, это разделение на «сплетни обо мне» и «сплетни об острове» очень ярко подчёркивает всеобщую вовлечённость людей в бесконечный и бессмысленный процесс циркуляции слухов. Мир, в котором живут герои романа, оказывается насквозь пропитанным сплетнями, как воздух большого города бывает пропитан смогом и выхлопными газами. На острове этот ядовитый смог сплетен и подозрений сгустится до такой смертельной концентрации, что дышать станет совершенно невозможно.

          Количество сплетен, которые окружают остров, обозначено в тексте словом «столько», которое указывает на явную избыточность, на переизбыток циркулирующей в обществе информации. Газеты в то время, о котором идёт речь, откровенно соревновались друг с другом в фантазии, приписывая покупку острова самому невероятному кругу лиц, от голливудских кинозвёзд до Адмиралтейства. Такое поистине невероятное изобилие самых разных, часто взаимоисключающих версий, создаёт в восприятии читателя и героя эффект непрерывно вращающегося калейдоскопа. Истина, то есть реальное положение вещей, с неизбежностью тонет и растворяется в этом бурном информационном потоке, становится совершенно неважной и ненужной. Важным и значимым для публики становится уже не сама истина, а сам факт всеобщего обсуждения, тот самый информационный шум, который приковывает к себе внимание миллионов. Генерал, как и большинство его современников, невольно поддаётся этому шуму, этой массовой истерии вокруг модного места, не пытаясь критически осмыслить происходящее. Он плывёт по течению чужих мнений и слухов, как щепка, брошенная в бурный поток, не сопротивляясь и не выбирая направления. Такая пассивность перед лицом информационной стихии, как мы увидим, станет для него роковой.

          Весьма примечательно, что сам остров, о котором ходит столько сплетен, является по своему географическому положению идеальным местом для их возникновения и распространения. Он изолирован от Большой земли, он труднодоступен, он окутан той самой романтической тайной, которая так привлекает праздное воображение публики. Подобные труднодоступные и загадочные места во все времена и у всех народов неизбежно обрастали самыми невероятными мифами, легендами и преданиями, передававшимися из уст в уста. Именно недоступность острова для широкой публики самым непосредственным образом подогревает всеобщее любопытство и с неизбежностью порождает всё новые и новые слухи. Чем меньше люди знают о чём-то на самом деле, чем меньше у них достоверной информации, тем сильнее им хочется что-то придумать, додумать, дорисовать в своём воображении. Газеты, как мы помним, с готовностью подхватили эту естественную потребность публики и сыграли роль коллективного фантазёра, поставляя всё новые и новые версии. Они, по сути дела, создали в массовом сознании некий искусственный образ острова, который привлекателен именно своей многозначительной неопределённостью. Генерал едет, сам того не ведая, вовсе не на реальный географический объект, а в пространство мифа, в мир чужих фантазий, созданных усилиями газетчиков.

          Основная функция этих бесчисленных сплетен в художественной структуре романа заключается в создании особой атмосферы всеобщей недостоверности, в которой так трудно ориентироваться. Читатель, точно так же, как и герои романа, поначалу совершенно не знает, чему из услышанного или прочитанного можно верить, а что является чистым вымыслом. Газетные версии, которые перечисляет автор, настолько противоречивы и взаимоисключающи, что любая из них с равной степенью вероятности может оказаться как правдой, так и самой настоящей ложью. Эта искусно созданная атмосфера недостоверности готовит почву для самого главного, самого чудовищного обмана, а именно для приглашения от загадочного мистера Онима. Если сплетни вокруг острова врут постоянно и самым бессовестным образом, то почему бы не соврать и в этом, отдельно взятом случае? Герои романа, включая генерала, попадают в ловушку во многом именно потому, что за долгие годы привыкли к тому, что любая информация по определению является ненадёжной и сомнительной. Они попросту перестали проверять факты, довольствуясь теми слухами и домыслами, которые попадают им в руки. И эта опасная привычка, укоренившаяся в эпоху расцвета масс-медиа, станет для них поистине фатальной.

          С точки зрения психологии, это нездоровое увлечение сплетнями и слухами является для человека одним из способов ухода от суровой реальности, способом эскапизма. Обсуждая чужие жизни, чужие тайны и чужие проблемы, можно на время забыть о своей собственной, часто гораздо более тяжёлой и запутанной жизни. Генерал, как мы видим, с головой уходит в обсуждение сплетен об острове именно для того, чтобы перестать, хотя бы ненадолго, думать о тех косых взглядах, которые его так мучают. Это та же самая стратегия вытеснения, о которой мы говорили ранее, но только реализованная на более социальном, публичном уровне, с привлечением внешнего материала. Он разделяет вместе со всем обществом его озабоченность газетными сенсациями, становясь таким образом частью безликой толпы. Это даёт ему ощущение, пусть даже временное и иллюзорное, принадлежности к чему-то большему, помогает заглушить острое чувство отверженности и одиночества. Сплетня в данном контексте выполняет функцию социального клея, который скрепляет распадающуюся на части личность, не давая ей окончательно рассыпаться.

          В контексте детективного жанра, в котором написано произведение, сплетни выполняют ещё одну, чисто сюжетную функцию, а именно вводят в повествование множество ложных следов. Читатель, так же как и герои романа, начинает поневоле гадать, кто же на самом деле является таинственным владельцем острова, и какая из версий наиболее правдоподобна. Версии о покупке острова голливудской кинозвездой, молодым лордом или Адмиралтейством — это всё ложные ключи, искусно расставленные автором, чтобы запутать читателя. Они призваны отвлечь наше внимание от самого главного, от той пугающей истины, что никакого хозяина у острова на самом деле не существует. Агата Кристи использует этот информационный шум, этот гул голосов для того, чтобы скрыть за ним зловещую тишину пустоты, отсутствие какого бы то ни было ответа. За всеми этими многочисленными сплетнями и слухами в конечном счёте скрывается ничто, абсолютная пустота, имя которой — Аноним, что в переводе с греческого означает «никто». Так сама структура романа начинает воспроизводить структуру масс-медийного обмана, который окружает современного человека со всех сторон.

          Фраза «ходит столько сплетен» использует очень интересный глагол движения, который придаёт сплетням почти осязаемую, материальную сущность. Сплетни, согласно этой метафоре, ходят среди людей, как живые существа, они перемещаются в пространстве и во времени, живут своей собственной, независимой от людей жизнью. Это олицетворение слухов, наделение их свойствами живых существ придаёт им почти материальную сущность и самостоятельную силу воздействия. Они становятся самостоятельными агентами влияния на умы и души людей, проникая в самые потаённые уголки сознания. Они незаметно проникают в сознание человека, заражают его, словно вирус, своими идеями и домыслами, которые очень трудно потом искоренить. Генерал, как мы видим, вовсе не выбирает, каким сплетням ему верить, они сами, через газеты и разговоры окружающих, находят его, проникают в его мысли. Он выступает в роли пассивного реципиента, впитывающего в себя этот грязный поток, не имея сил и желания ему сопротивляться. Эта пассивность, эта безропотность перед лицом непрерывно поступающей информации — ещё одна очень важная черта человека эпохи масс-медиа, которую тонко подмечает и фиксирует Агата Кристи.

          Таким образом, это беглое упоминание сплетен в коротком монологе генерала выводит повествование на новый, гораздо более высокий уровень художественного обобщения. Речь идёт уже не только о каком-то конкретном острове у берегов Девона, но и о самой природе современного писательнице мира. Мира, в котором объективная истина и правда безнадёжно тонут и растворяются в бескрайнем океане всевозможных домыслов, сплетен и откровенной лжи. Герои романа, погрязшие в этом мутном океане, окончательно теряют способность ориентироваться и отличать правду ото лжи. Они верят не в то, что подтверждается фактами, а в то, во что им хочется верить, что соответствует их внутренним ожиданиям и страхам. Генерал, как мы видели, с готовностью верит в военную версию происходящего, потому что она ему близка и понятна, потому что она соответствует его привычному миропониманию. Эта его наивная вера, основанная на сплетнях, станет неотъемлемой частью того грандиозного самообмана, который в конце концов его и погубит. Сплетни, таким образом, не только привели его на этот проклятый остров, но и самым непосредственным образом участвуют в механизме его уничтожения.


          Часть 7. Игра с реальностью: Военная версия как утешение

         
          Слово «похоже», которым начинается это предложение, снова возвращает нас к той самой модальности предположения, которая так характерна для всего анализируемого отрывка в целом. Генерал снова, уже в который раз, не утверждает что-то категорически, а лишь осторожно делится с самим собой своей собственной догадкой, которая может не иметь ничего общего с реальностью. Эта его догадка, это предположение основано вовсе не на каких-либо объективных фактах или достоверных сведениях, а исключительно на его внутреннем ощущении, на его желании видеть мир именно таким. «Похоже» в данном контексте на самом деле означает «мне так кажется», «я очень хочу в это верить», «это соответствовало бы моим ожиданиям». Очередной раз в этом монологе желаемое, то есть то, что соответствует внутренним потребностям героя, выдаётся им за действительное, за реальное положение вещей. Генерал мысленно примеряет загадочный остров на свою собственную, привычную и понятную ему систему координат, на свой военный опыт. Ему психологически очень комфортно и удобно думать, что этот остров каким-то образом связан с военными, с его прошлой жизнью, с его профессией. Так его сокровенная мечта о причастности к чему-то важному постепенно обретает зримые очертания «похожести» на правду, которая его вполне устраивает.

          Само перечисление военных ведомств, которым мог бы принадлежать остров — Адмиралтейство, Военное министерство, Военно-воздушные силы — производит на читателя почти комический эффект своей избыточностью. Генерал, пытаясь угадать истину, перебирает все возможные варианты подряд, чтобы уж наверняка попасть в цель и не ошибиться. Эта наивная избыточность, этот перебор всех вариантов с головой выдает его полную неосведомлённость о реальном положении дел, его незнание истины. Он, по сути дела, не знает ничего точно, но ему очень хочется, чтобы это оказалось что-то из этого привычного для него списка, чтобы остров имел отношение к его миру. Тройной, почти исчерпывающий перебор всех возможных вариантов должен, по его замыслу, компенсировать тотальное отсутствие какой бы то ни было достоверной информации. Но на самом деле этот перебор лишь ещё сильнее подчёркивает, подчёркивает, что истина от него ускользает, что он не в состоянии её схватить. Генерал, столкнувшись с неизвестностью, пытается округлить её до привычных, понятных ему величин, чтобы избавиться от мук незнания. Так, шаг за шагом, из таких вот наивных допущений рождается иллюзия понимания происходящего, которая очень далека от реальности.

          Слова «не так уж далеки от истины» представляют собой самую настоящую вершину его самоуспокоения, тот желанный итог, к которому он так долго и мучительно стремился. Ему наконец удалось убедить самого себя в том, что все эти газетные сплетни и слухи имеют под собой хоть какие-то реальные основания, что они не совсем беспочвенны. Эта обретённая убеждённость придаёт всей его поездке, всему этому путешествию совершенно новый, более глубокий и значимый смысл. Он едет теперь не просто в гости к каким-то неизвестным людям, а на важный объект, имеющий прямое отношение к его профессии, к его делу всей жизни. Это обстоятельство сильно повышает его собственную самооценку, делает его в собственных глазах не просто пенсионером, а человеком, всё ещё причастным к большой и важной государственной игре. Он начинает чувствовать себя не жалким стариком, которого сторонятся бывшие товарищи, а человеком, который всё ещё нужен, к которому всё ещё обращаются за помощью. Истина здесь, в его понимании, — это то, что он сам, своими силами и из подручных материалов, для себя сконструировал. Его личная, субъективная истина, как выяснится впоследствии, не имеет ровным счётом ничего общего с той суровой реальностью, которая его ожидает.

          Упоминание в этом ряду таких серьёзных военных структур, как Адмиралтейство и Военное министерство, вводит в повествование очень важную тему — тему государства, власти и государственной тайны. Остров, который по слухам купило военное ведомство для своих секретных целей, неизбежно предполагает особый режим секретности, жёсткую дисциплину и даже некоторую опасность для посторонних. Генерал внутренне, психологически, оказывается вполне готов к такому повороту событий, к такой версии. Он за долгие годы службы привык к строгой дисциплине, к чёткой иерархии, к миру приказов, которые не обсуждаются, а выполняются. Ему, как рыбе в воде, гораздо комфортнее и привычнее находиться в мире военных секретов и государственных тайн, чем в мире пустых светских сплетен, которые он презирает. Поэтому он с таким неподдельным энтузиазмом, почти с радостью хватается за эту военную версию происходящего, которая сулит ему возврат в прошлое. Она на короткое время возвращает его в ту самую привычную и понятную среду обитания, из которой он был выброшен отставкой. Но эта возвращённая среда обитания, увы, является всего лишь иллюзией, искусно созданной его собственным воображением.

          Многоточие, которое автор ставит в самом конце этой фразы, оставляет в тексте открытое пространство для дальнейшего домысливания, для свободной работы воображения. Генерал не заканчивает свою мысль, он как бы обрывает её на полуслове и погружается в свои сладкие грёзы, которые многоточие только подчёркивает. За этим графическим знаком скрывается целый богатый мир его фантазий о том, как он приедет на этот секретный объект, что он там увидит и с кем встретится. Возможно, в своём воображении он уже рисует картины встречи со старыми боевыми товарищами, важные и содержательные разговоры о минувших днях и былых сражениях. Многоточие в данном контексте — это не просто знак препинания, а самый настоящий знак перехода от суровой и неприглядной реальности в манящий мир мечты и фантазии. Оно со всей очевидностью показывает, что герой в этот момент окончательно покидает твёрдую почву объективных фактов и устремляется в свободный полёт воображения. Он уходит с головой в свой собственный внутренний мир, который в данную минуту кажется ему гораздо более реальным и привлекательным, чем всё, что его окружает. Эта эскапистская функция многоточия, его способность обозначать уход от реальности, чрезвычайно важна для понимания психологии героя в данный момент.

          С чисто художественной иронией можно, конечно, заметить, что слухи о военном ведомстве на самом деле не так уж далеки от истины, но в совершенно ином, трагическом смысле. Остров, куда направляются герои, действительно станет местом действия таких сил, которые вполне можно сравнить с военными по своей мощи и разрушительности. Здесь, на этом клочке суши, очень скоро развернётся самая настоящая, нешуточная битва не на жизнь, а на смерть, которая унесёт жизни всех участников. Но это будет, разумеется, не битва между враждующими государствами за обладание территорией, а битва между человеком и его неумолимой судьбой, от которой не уйти. Военная терминология здесь может быть применена только как отдалённая метафора, не более того. Генерал, сам того, конечно, не ведая и не подозревая, самым неожиданным образом пророчествует о войне, но войне не внешней, а глубоко внутренней, экзистенциальной, которая развернётся в душе каждого. Ирония Агаты Кристи, как всегда, заключается в том, что его наивные домыслы самым неожиданным образом сбываются, но сбываются в таком чудовищно искажённом виде, что радоваться этому совершенно невозможно. Остров окажется самым настоящим полем боя, на котором генерал Макартур падёт одной из самых первых жертв.

          С точки зрения развития сюжета, эта фраза, конечно, никак не двигает действие вперёд, не сообщает нам никаких новых фактов, но зато она блестяще и очень ёмко характеризует самого персонажа. Она очень ярко показывает нам его простодушие, его наивность и его поразительную доверчивость ко всякого рода слухам, если они соответствуют его желаниям. Человек, который так отчаянно боится чужих взглядов и подозрений, сам, как выясняется, с лёгкостью верит любым, самым нелепым сплетням, если они ему приятны. Он, сам того не замечая, проецирует свою собственную уязвимость на окружающий мир, делая и этот мир уязвимым для самого грубого обмана. Его болезненная подозрительность к людям самым парадоксальным образом сочетается с удивительной, почти детской доверчивостью к тому, что пишут в газетах. Этот забавный, на первый взгляд, парадокс объясняется довольно просто: газеты безличны, у них нет лица и нет глаз, они не могут смотреть на него косо. Информация, почерпнутая из газет, безопасна для него, она не осуждает, не оценивает, не отворачивается с презрением. Именно поэтому он предпочитает слепо верить газетам, а не собственным глазам и не собственному жизненному опыту.

          Таким образом, в этой одной короткой фразе оказывается сконцентрированной целая, достаточно стройная философия восприятия человеком окружающей действительности. Человек, как известно, видит окружающий мир не таким, каков он есть на самом деле, а исключительно таким, каким он хочет и может его видеть в силу своих внутренних установок. Генерал хочет видеть загадочный остров военным, секретным объектом, связанным с его прошлым — и он его таким видит, невзирая на полное отсутствие каких-либо фактов. Эта субъективная оптика, это наложение собственных желаний на реальность станет для него в конечном счёте смертельной ошибкой. Она самым роковым образом лишает его элементарной бдительности, заставляя его ожидать одного, тогда как на самом деле его поджидает совсем иное. Он внутренне готов к встрече с секретными документами и военными чинами, а получает вместо этого смертный приговор, подписанный неизвестным судьёй. Несовпадение ожидаемого и действительного, иллюзии и реальности — это один из главных и самых сильных источников трагизма во всём романе. И здесь, в этом коротком отрывке, это несовпадение дано нам в самом чистом, самом концентрированном, почти лабораторном виде.


          Часть 8. Легенда о миллионере: Социальный фон приключения

         
          Имя «Элмер Робсон», которое вдруг всплывает в памяти генерала, звучит для английского уха как нечто типично американское, почти карикатурное, намеренно упрощённое. Оно самым недвусмысленным образом отсылает нас к устойчивому образу «нового богатого», нувориша, который сколотил своё состояние буквально из ничего и теперь не знает, куда девать деньги. Молодой, полный сил и амбиций, с тугим кошельком, набитым долларами, этот Элмер Робсон является для старого английского генерала фигурой одновременно экзотической и немного даже смешной. Он принадлежит к совершенно иному миру, миру большой коммерции и биржевых спекуляций, а не к миру потомственной аристократии и военных традиций, в котором вырос и жил генерал. Но именно этот человек, представитель чуждой и непонятной среды, построил тот самый дом, в который они сейчас все направляются. Ирония судьбы заключается в том, что этот роскошный дом, построенный молодым американцем для удовольствий, станет общей могилой для всех собравшихся. Так самым неожиданным образом капитал и титул, деньги и происхождение уравниваются перед лицом неизбежной и беспощадной смерти, которая никого не различает.

          Упоминание национальности миллионера — «американский» — имеет важное значение для создания социального и исторического фона всего романа в целом. Тридцатые годы двадцатого века — это то самое время, когда американские миллионеры начали активно и массово скупать европейскую недвижимость, включая замки, острова и поместья. Это новое явление вызывало у коренных европейцев, особенно у англичан, весьма смешанные и противоречивые чувства, от искреннего восхищения до плохо скрываемого презрения. Генерал Макартур, как представитель старой английской элиты, скорее всего, относится к этому факту с некоторым внутренним снобизмом, считая нуворишей людьми второго сорта. Но его врождённый снобизм тут же, в следующей фразе, сменяется неподдельным, почти детским любопытством к той роскоши, которую эти самые нувориши способны создавать. Противоречие между старым светом и новым светом, между аристократией и буржуазией, здесь лишь слегка обозначено пунктиром, но от этого не становится менее значимым. Оно, скорее всего, не станет в романе отдельной темой, но добавит важный исторический штрих к портрету уходящей эпохи. Эпохи, в которой старые, веками складывавшиеся социальные иерархии начинают постепенно рушиться под неудержимым напором новых денег и новых людей.

          Слово «миллионер» в те далёкие годы, когда писался роман, обладало в массовом сознании почти магической, гипнотической притягательностью, граничащей с религиозным поклонением. Это был, без преувеличения, главный герой газетных хроник, постоянный персонаж бесчисленных анекдотов и историй, объект всеобщей зависти и обожания. Для обычного среднего англичанина, живущего на скромное жалованье или пенсию, миллионер был существом из какого-то иного, почти сказочного мира, куда вход простым смертным заказан. Генерал, несмотря на весь его высокий социальный статус и боевые заслуги, тоже оказывается не свободен от этого всеобщего гипноза богатством. Он прекрасно помнит и даже цитирует газетную сплетню о том, что Робсон «ухлопал уйму денег» на строительство своего дома на острове. Эта мелкая, казалось бы, деталь из бульварной прессы почему-то крепко засела в его памяти, хотя мог бы и забыть. Так массовая культура, со всеми её примитивными ценностями, незаметно, но верно проникает в сознание даже такого, казалось бы, далёкого от неё человека, как старый боевой генерал. Миллионер, таким образом, становится неотъемлемой частью коллективного бессознательного целого поколения, живущего между двумя мировыми войнами.

          Небезынтересно отметить, что в рассуждениях генерала дом на острове построил именно Элмер Робсон, американский миллионер, а вовсе не загадочный мистер Оним, который их всех пригласил. Генерал в своём сознании чётко разделяет эти две фигуры во времени, выстраивая некую хронологию событий. Сначала, по его логике, был американский миллионер, который построил дом, а уж потом появился тот самый таинственный покупатель, который приобрёл остров и пригласил гостей. Но в его сознании, несмотря на это хронологическое разделение, обе эти фигуры неизбежно сливаются в единый образ невероятного, почти сказочного богатства. Для него остров, в конечном счёте, — это прежде всего зримый и ощутимый символ огромных денег и столь же огромной роскоши, доступной лишь избранным. Он едет туда, в сущности, для того, чтобы своими глазами посмотреть на результат бездумных трат этого сумасшедшего американца. Эта мотивация, как легко заметить, уже довольно далека от тех военных тайн и секретов, о которых он только что с таким жаром рассуждал. Это явное противоречие в его собственных ожиданиях, эта путаница в целях как нельзя лучше показывает всю глубину их хаотичности.

          Дом, построенный миллионером, является в европейской и американской литературе 1920-1930-х годов достаточно устойчивым и узнаваемым художественным символом. Это, как правило, либо дом с привидениями, либо место совершения таинственного преступления, либо символ неизбежного упадка и разорения былого величия. Вспомним хотя бы знаменитый роман Фицджеральда «Великий Гэтсби» или многочисленные готические романы той поры, населённые призраками прошлого. Агата Кристи с присущим ей мастерством использует этот уже готовый и хорошо узнаваемый читателем образ, но наполняет его при этом совершенно новым, неожиданным содержанием. Её дом на острове — это не мрачный средневековый замок с привидениями, а самое что ни на есть современное, ультрасовременное здание со всеми удобствами. В нём, как с удивлением отмечают герои, нет ни скрипучих лестниц, ни потайных дверей, ни других привычных атрибутов готики. Ужас в этом романе возникает вовсе не из особенностей архитектуры, а исключительно из глубин человеческой психологии, из тёмных закоулков души. Но фундамент этого психологического ужаса, его материальную основу, заложил именно Элмер Робсон, построив свой роскошный дом на уединённой, отрезанной от мира скале посреди моря.

          Упоминание в тексте конкретного имени собственного, Элмера Робсона, с неизбежностью создаёт у читателя иллюзию документальности, подлинности происходящего. Читатель, особенно не слишком искушённый, может на минуту подумать, что такой человек действительно существовал в реальности и действительно построил этот дом. Этот нехитрый, но очень эффективный художественный приём заметно усиливает эффект реальности, достоверности всего того, что происходит на страницах романа. Агата Кристи, как опытный мастер, очень часто использует подобные, казалось бы, незначительные детали для того, чтобы приземлить, сделать более осязаемым свой фантастический, в общем-то, сюжет. Элмер Робсон в данном контексте — это не просто имя, а частица той самой газетной хроники, элемент современной писательнице действительности, который она вплетает в ткань повествования. Он придаёт всей этой невероятной истории черты репортажа с места событий, журналистского расследования, которое вот-вот раскроет все тайны. Но на самом деле, как мы понимаем, фигура Элмера Робсона — это тоже неотъемлемая часть той грандиозной мистификации, которую затеял неизвестный. Его имя так же эфемерно и призрачно, как и имя самого Онима, за которым никто не стоит.

          Возраст миллионера, обозначенный в тексте словом «молодой», также является немаловажной деталью для понимания подтекста. Молодость и огромное богатство — это такое сочетание, которое у людей старшего поколения, особенно у тех, кто всего добивался своим трудом, вызывает смешанные чувства. Старый генерал, чья жизнь уже неумолимо клонится к закату, с некоторой завистью и неприязнью едет в дом, который построил для себя какой-то молодой и богатый американец. Этот бросающийся в глаза контраст между увяданием одного и расцветом другого очень ярко подчёркивает важнейшую для романа тему неумолимого времени и человеческого увядания. Дом, построенный молодым, остался стоять на острове, его хозяин давно уехал, а старый генерал приезжает сюда, чтобы в этом доме умереть. Молодость и энергия Робсона, воплощённые в камне, самым трагическим образом противопоставлены здесь старости и немощи Макартура. Это ещё одна из многих оппозиций, работающих в романе на создание объёмной и многомерной картины мира. Остров, как магнит, собирает под своей крышей всех — и молодых, и старых, и богатых, и бедных, и знатных, и простолюдинов — чтобы никому не дать пощады.

          Таким образом, фигура Элмера Робсона, мелькнувшая в коротком монологе генерала и больше никогда не появляющаяся, выполняет в романе сразу несколько важных функций. Она, во-первых, связывает фантастический сюжет с реальным миром через отсылку к газетной хронике, которая была у всех на слуху. Во-вторых, она вводит в повествование важную тему денег, богатства и связанного с ними социального неравенства. В-третьих, она создаёт необходимый контраст между прошлым и настоящим этого необычного острова, у которого была своя, пусть и короткая, история. В-четвёртых, она подчёркивает ту самую экзотичность и недоступность места, которая и привлекла сюда всех этих разных людей. И наконец, она самым активным образом работает на создание того самого мифа об острове, который заманил героев в смертельную ловушку. Без этого мифа, без всей этой предыстории с миллионерами и сплетнями, не было бы и самой этой трагической истории. Так одна крошечная, почти незаметная деталь оказывается совершенно необходимой и неотъемлемой частью общей сложной художественной конструкции.


          Часть 9. Арифметика чуда: Язык толпы о роскоши

         
          Выражение «говорили», с которого начинается эта фраза, снова и снова возвращает нас к безличному, анонимному источнику информации, к которому генерал привык обращаться. Это очередная сплетня, очередной ничем не подтверждённый слух, который генерал, не задумываясь, принимает на веру, как нечто само собой разумеющееся. Он даже не делает ни малейшей попытки уточнить, кто именно, когда и при каких обстоятельствах это говорил, насколько можно доверять этим людям. Ему, как человеку, уставшему от одиночества и неопределённости, достаточно самого факта всеобщего обсуждения, того, что это не его личное мнение. «Говорили» в данном контексте придаёт информации, какой бы сомнительной она ни была, вес и авторитет большинства, против которых трудно возражать. Если все вокруг говорят, значит, так оно, скорее всего, и есть на самом деле, рассуждает он, поддаваясь стадному чувству. Эта примитивная логика толпы, логика коллективного бессознательного, чрезвычайно опасна, но генерал, не задумываясь, ей следует. Он в очередной раз становится частью безликой толпы, которая верит во что-то только потому, что в это верят все вокруг.

          Глагол «ухлопал», который генерал употребляет для описания трат миллионера, является очень ярким стилистическим пятном в его внутренней речи, резко выбиваясь из общего тона. Это просторечное, почти грубое и фамильярное слово выглядит довольно неожиданным в устах старого военного, привыкшего к более сдержанным выражениям. Оно со всей очевидностью показывает, что генерал в данный момент пересказывает самому себе не свои собственные мысли, а бездумно повторяет газетные штампы и клише. Жёлтая пресса, которую он, вероятно, иногда просматривает, очень любила и до сих пор любит такие вот выразительные, эмоционально окрашенные глаголы. «Ухлопал» в данном контексте означает не просто потратил крупную сумму денег, а вложил их с явным избытком, возможно, даже совершенно зря и без толку. В этом слове, помимо констатации факта больших трат, слышится ещё и лёгкое, едва уловимое осуждение такого мотовства, столь чуждого английской бережливости. Но одновременно в нём же слышится и неподдельное восхищение перед масштабом этих трат, перед размахом американца. Эта двойственность, это смешение осуждения и восхищения чрезвычайно характерна для отношения обывателя к феномену чужого, непонятного богатства.

          «Уйма денег» — это понятие, лишённое какой бы то ни было конкретики, но зато чрезвычайно сильно заряженное эмоционально. Это не конкретная сумма, которую можно было бы назвать, а символ безграничного, почти сказочного богатства, которое невозможно себе представить. Для старого генерала, который давно уже живёт на скромную пенсию и вынужден считать каждый фунт, эта «уйма» находится за гранью понимания. Он не в состоянии представить себе эти деньги в их реальном, цифровом выражении, но зато он прекрасно может представить себе результат их траты, а именно ту самую роскошь. В его сознании происходит любопытный переход количества в новое качество: огромное количество потраченных денег неизбежно должно породить высшее качество жизни, а именно роскошь. Эта примитивная, но очень живучая арифметика, это уравнение «много денег равно королевская роскошь», очень точно характеризует его мышление. Он, как человек своего круга и своего времени, привык мыслить не отвлечёнными категориями, а теми понятиями, которые доступны его личному жизненному опыту. Роскошь для него, как для англичанина старой школы, — это то, что достойно короля и его двора, то есть высшая, доступная воображению степень богатства и комфорта.

          Словосочетание «королевская роскошь», употреблённое генералом, несёт в себе очень важный и глубокий социальный подтекст, характерный именно для английского менталитета. Для любого англичанина, независимо от его социального положения, корона всегда была и остаётся высшим символом национального достоинства, величия и богатства. Сравнение с королевским сразу же, без дополнительных пояснений, поднимает планку ожиданий на недосягаемую высоту. Генерал, употребив это выражение, внутренне готовится увидеть на острове не просто комфортное жильё, а нечто совершенно исключительное, выходящее за рамки обыденности. Это его ожидание, как мы помним, всячески подогревается газетами, которые смаковали подробности обстановки, описывая мраморные ванны и золотые краны. Он едет на остров, в сущности, не просто отдыхать, а чтобы приобщиться, хотя бы на время, к этому самому идеалу королевской жизни. Но этот искусственно созданный идеал, как мы знаем, обернётся для него и для всех остальных самой страшной ловушкой. «Королевская роскошь», о которой он так мечтает, обернётся для него в конечном счёте «королевской», то есть достойной трагедии, смертью.

          Многоточие, поставленное автором после слова «королевская», снова, как и в предыдущем случае, оставляет в тексте открытое пространство для мечты и фантазии. Генерал на этом месте мысленно, в своём воображении, дорисовывает картину того самого идеального, роскошного дома, в который он так стремится. В его воображении, надо полагать, одна за другой возникают красочные картины, почерпнутые из той же самой светской хроники, которую он, вероятно, читал. Он представляет себе, как будет сидеть в удобнейшем кресле у камина, потягивать дорогое вино и смотреть на бескрайние морские просторы. Эта сладкая грёза, это приятное мечтание — не что иное, как всё тот же эскапизм, то есть бегство от суровой реальности косых взглядов и подозрений. Многоточие здесь работает как своеобразный включатель, как кнопка «пуск» для его фантазии, которая начинает работать без остановки. Оно самым наглядным образом показывает нам тот самый момент полного, безоговорочного погружения человека в иллюзию, в мир собственных грёз. И чем ярче и заманчивее эта иллюзия, тем более страшным и мучительным будет впоследствии неизбежное пробуждение.

          Очень важно отметить, что генерал, погружаясь в мечты о роскоши, совершенно забывает о своей недавней версии с военным ведомством. Мысль о невиданной, королевской роскоши полностью и без остатка вытеснила из его сознания мысль о секретных военных экспериментах на острове. Это обстоятельство очень ярко показывает, с какой лёгкостью и быстротой он умеет переключаться между разными, подчас противоположными ролями. То он чувствует себя важным военным экспертом, едущим на секретный объект, то он превращается в праздного туриста, жаждущего острых ощущений и роскоши. Эта нестабильность, эта лёгкость смены ролей является верным признаком глубокого внутреннего разлада, утраты себя. Он, по сути дела, и сам уже не знает толком, кто же он есть на самом деле — боевой генерал или просто любопытный старик на отдыхе. Остров, куда он так спешит, должен был, по его замыслу, помочь ему обрести себя, найти точку опоры. Но вместо этого он найдёт там только лишь смерть, которая и поставит, наконец, точку в этих мучительных поисках идентичности. Неспособность человека к устойчивой самоидентификации станет, как мы увидим, важной частью его личной трагедии.

          В широком контексте всего романа «Десять негритят» понятие «роскошь», применительно к дому на острове, приобретает ярко выраженный иронический и даже трагический оттенок. Герои романа действительно будут жить в этом доме в полном комфорте и даже роскоши, но этот комфорт нисколько не спасёт их от нарастающего с каждой главой ужаса. Мраморные ванны, дорогая мебель, изысканная еда и вина станут лишь безмолвными и равнодушными декорациями для совершающихся одно за другим убийств. Роскошь, которой так восхищался генерал, самым жестоким образом подчеркнёт полное бессилие денег и богатства перед лицом неумолимой человеческой судьбы. Миллионы, которые «ухлопал» Элмер Робсон на строительство этого дома, ничем не смогут помочь его незваным гостям. Они останутся совершенно одни, наедине с тем, что нельзя купить ни за какие деньги, а именно с собственной совестью и страхом. Эта важная тема проходит через весь роман, может быть, не всегда явно, но постоянно ощутимо. Агата Кристи в очередной раз показывает нам, что смерть — это единственный и самый справедливый демократ, который в конечном счёте уравнивает всех, независимо от толщины кошелька.

          Таким образом, эта, казалось бы, совершенно проходная фраза о деньгах и роскоши оказывается на поверку очень многослойной и глубокой. Она, во-первых, очень точно характеризует самого героя как человека, во многом подвластного массовым стереотипам и газетным штампам. Во-вторых, она вводит в повествование важную и актуальную для того времени тему социального неравенства и одновременно показывает его полную иллюзорность. В-третьих, она создаёт необходимый для развития сюжета контраст между радужными ожиданиями героев и той мрачной реальностью, которая их ожидает. В-четвёртых, она подготавливает читателя к восприятию дома на острове не как живого места, а как бездушной, роскошной декорации для трагедии. В-пятых, она использует яркое просторечие для создания максимально достоверного и живого образа рассказчика. И наконец, она самым активным образом работает на создание той самой общей иронии судьбы, которая пронизывает весь роман от первой до последней страницы. Всё это вместе взятое делает её совершенно необходимой и неотъемлемой частью художественной ткани этого удивительного произведения.


          Часть 10. Сбой ритма: Возвращение в реальность

         
          Неожиданное и очень эмоциональное восклицание «Эксетер!» самым резким и безжалостным образом обрывает тот приятный поток сладких мечтаний о сказочной роскоши, в который был погружён генерал. Реальность, которую он так старательно пытался игнорировать и отодвинуть, самым грубым образом врывается в его сознание, словно удар хлыста. Название реально существующей железнодорожной станции действует на него, как сигнал тревоги, как холодный душ, мгновенно возвращая из мира грёз в унылую дорожную скуку. Это именно тот самый момент болезненного пробуждения, который всегда бывает неприятен, каким бы сладким ни был сон. Генерал вынужден с досадой признать самому себе неприятный факт, что он всё ещё находится в пути, что путешествие ещё далеко не окончено. Путь, который, по его расчётам, должен был уже закончиться, на самом деле всё ещё продолжается, и конца ему пока не видно. Это неприятное открытие вызывает у него вполне естественное раздражение и досаду на медлительность поезда. Так суровая реальность, от которой он так старательно убегал в мир фантазий, жестоко мстит ему за то, что он пытался её игнорировать.

          Следующая за восклицанием фраза — «Ещё целый час в поезде!» — с предельной точностью передаёт то мучительное ощущение бесконечности, которое возникает у уставшего человека в конце долгого пути. Всего лишь один час, самая обычная единица времени, для человека, который уже мысленно прибыл на место, может длиться буквально целую вечность. Генерал, как мы помним, уже давно мысленно был на острове, наслаждался его королевской роскошью и покоем, а теперь вынужден с ужасом осознать, что он только в Эксетере. Разрыв между его радужными ожиданиями и суровой действительностью становится в этот момент почти физически мучительным для него. Слово «целый», которое он употребляет, как нельзя лучше подчёркивает нестерпимость, невыносимость этого вынужденного ожидания, которое нечем заполнить. Время для него в эту минуту перестаёт течь равномерно, оно словно бы растягивается, становится вязким и тягучим, как патока или мёд. Это то самое пресловутое психологическое время, которое, как известно, течёт гораздо медленнее времени физического, когда человеку тяжело или скучно. Агата Кристи, как тонкий психолог, мастерски передаёт это неприятное ощущение через такие вот простые, но очень точные восклицания, понятные каждому.

          Жалоба на полное отсутствие терпения — «никакого терпения не хватит» — звучит на удивление человечно и близко каждому из нас. Она в очередной раз очень сильно сближает старого генерала с читателем, который тоже когда-то уставал в дороге и с нетерпением считал минуты до прибытия. Но если мы рассмотрим эту фразу не саму по себе, а в широком контексте его внутреннего состояния, то она неизбежно приобретёт совершенно иной, гораздо более глубокий смысл. У генерала, как мы уже хорошо понимаем, действительно не хватило терпения и душевных сил, чтобы выносить эти бесконечные косые взгляды, которые, как ему кажется, его преследуют. Он самым отчаянным образом сбежал от них на загадочный остров, надеясь обрести там покой, но проклятая дорога всё не кончается. Его отчаянное бегство от самого себя затягивается, и терпение, этот важнейший ресурс личности, окончательно лопается, как перетянутая струна. Это уже не просто обычное дорожное нетерпение, которое испытывают многие, а самый настоящий симптом общей, глубинной неспособности человека ждать и терпеть удары судьбы. Он хочет немедленного, сиюминутного избавления от всех своих проблем, но такого избавления, как известно, не бывает.

          Само слово «терпение», употреблённое в этом контексте, неизбежно отсылает нас к многовековой стоической традиции английского национального характера. Терпение, умение стойко и без жалоб переносить любые жизненные невзгоды и трудности, всегда считалось одной из главных добродетелей истинного джентльмена. Генерал сейчас, по сути дела, самому себе признаётся в том, что этой важнейшей добродетели у него больше нет, что она исчерпана до дна. Он, как личность, сломлен, его внутренние ресурсы, которые он так долго и экономно расходовал, оказались полностью исчерпаны долгими годами страха и одиночества. Эта маленькая, казалось бы, незначительная фраза на самом деле является очень горьким и честным признанием собственной глубокой слабости. Он больше не может, у него нет сил оставаться тем стойким и мужественным офицером, которым он был когда-то, в годы своей молодости и славы. Возраст, накопившаяся вина, полное одиночество в толпе сделали своё чёрное дело, сломав его волю к жизни. Остров, куда он так стремится, манит его именно как конец этому бесконечному терпению, как долгожданный финал всех его мучений.

          Очень показательно, что генерал, сетуя на долгий час ожидания, не предлагает самому себе никакого сколько-нибудь разумного занятия на это время. Он не говорит сам себе, например: «Почитаю-ка я газету», или «Вздремну немного», или «Выйду пройдусь по перрону». Он просто констатирует неприятный факт и продолжает пассивно страдать от него, не предпринимая никаких попыток что-либо изменить. Эта удивительная пассивность, это бездействие перед лицом обстоятельств очень характерны для его нынешнего психологического состояния. Он уже давно разучился управлять своей собственной жизнью, он просто пассивно плывёт по течению, куда вынесет, не прилагая никаких усилий. Время, этот неумолимый ресурс, стало для него личным врагом, с которым он совершенно не знает, как бороться и как его победить. Он полностью и безоговорочно отдался на милость этого старого поезда, который неумолимо везёт его навстречу судьбе, и даже не пытается сопротивляться. Эта трагическая пассивность перед лицом неумолимого времени, эта неспособность заполнить пустоту ожидания является глубоко символичной для его образа.

          Восклицательный знак, которым автор завершает эту фразу, работает здесь как мощный эмоциональный выдох, как квинтэссенция всего накопившегося раздражения и досады. Он с предельной точностью передаёт тот самый эмоциональный накал, который, однако, не находит для себя никакого выхода в реальном действии или поступке. Генерал, как ни крути, не может ничем ускорить движение поезда, он может только злиться и раздражаться, ничего не меняя. Его злость, таким образом, оказывается совершенно бессильной, направленной в пустоту, не имеющей никакого адресата. Это бессилие перед лицом самых обыденных, казалось бы, обстоятельств является, по сути, лейтмотивом всего его образа в романе. Он был совершенно бессилен перед теми самыми гнусными слухами, которые его преследовали, бессилен перед неумолимым течением времени, бессилен перед собственным тёмным прошлым. Остров, куда он едет, станет тем местом, где это его глубинное бессилие достигнет своего апогея, своего логического завершения. Там, на этом клочке суши, он окажется абсолютно бессилен даже перед собственной жизнью, которую ему больше не захочется продолжать.

          Название города «Эксетер» выбрано автором в данном контексте, разумеется, отнюдь не случайно, а с большим смыслом. Это самый что ни на есть реальный, существующий на карте Англии город, крупный железнодорожный узел на пути в Девоншир, к побережью. Упоминание в тексте реально существующего географического названия значительно усиливает тот самый эффект достоверности, о котором мы уже говорили. Читатель, знакомый с географией, может мысленно проложить этот маршрут и представить себе все его этапы. Но для самого генерала, поглощённого своими мыслями, Эксетер является лишь досадной отметкой на пути к вожделенной цели, не более того. У него нет и не может быть никаких личных ассоциаций или воспоминаний, связанных с этим городом, он ему совершенно безразличен. Город для него в данный момент — это пустое, ничего не значащее место, которое символизирует лишь одно — досадную задержку. Так реальный, полный жизни и истории город обесценивается в сознании человека, целиком устремлённого к миражу, к иллюзии счастья.

          Данная часть отрывка, посвящённая Эксетеру и нетерпению, выполняет в композиции очень важную и ответственную функцию. Она, во-первых, самым решительным образом возвращает нас из сладкого мира фантазий и грёз в суровую реальность железнодорожного путешествия. Во-вторых, она создаёт разительный контраст между прекрасной мечтой о роскошном острове и унылой действительностью дорожной скуки. В-третьих, она очень ярко показывает нарастающую усталость и раздражение героя, которые вот-вот прорвутся наружу. В-четвёртых, она подчёркивает его полную пассивность и бессилие перед лицом обстоятельств. В-пятых, она вводит в повествование реальный топоним, чтобы создать у читателя ощущение подлинности происходящего. И, наконец, самое главное — она невероятно сильно нагнетает то самое чувство ожидания, заставляя читателя вместе с героем с нетерпением считать оставшиеся минуты и мили. Это томительное ожидание, это предвкушение будет, безусловно, вознаграждено — но только совсем не так, как они оба, и герой, и читатель, себе представляют.


          Часть 11. Предвкушение финала: Смертельный импульс

         
          Последняя фраза этого пространного отрывка звучит как протяжный вздох облегчения, который, однако, самым тесным образом переплетается с мольбой, обращённой к неизвестно кому. «Так хочется» — это не просто констатация желания, а выражение чрезвычайно сильного, почти физически ощутимого, всепоглощающего желания, которое заполняет всё существо человека. Генерал в этот момент уже не просто хочет поскорее приехать, он буквально жаждет окончания этого бесконечного, изматывающего пути любой ценой. Эта всепоглощающая жажда скорого финала решительно затмевает собой всё остальное, все его предыдущие мысли и сомнения. Он уже не думает сейчас ни о таинственном острове, ни о глупых газетных сплетнях, ни о королевской роскоши, которая его там ожидает. В его сознании осталось лишь одно-единственное, чистое и ничем не замутнённое желание — наконец-то приехать и остановиться. Желание, которое, как мы понимаем, оказалось гораздо сильнее его самого, сильнее его воли и разума. В этом страстном желании самым причудливым образом смешались и последняя отчаянная надежда на спасение, и глубочайшее, вековое отчаяние человека, уставшего от жизни.

          Наречие «побыстрее», которое генерал использует в своей фразе, самым недвусмысленным образом указывает на то нетерпение, которое уже граничит с настоящей паникой, с потерей контроля над собой. Ему нужно не просто приехать когда-нибудь, а приехать немедленно, сию же минуту, не теряя ни секунды драгоценного времени. Любая, самая незначительная задержка на этом пути кажется ему теперь совершенно невыносимой, невозможной. Это острое нетерпение очень сильно напоминает паническую атаку, то состояние, когда человеку начинает казаться, что ещё одно мгновение промедления — и случится что-то непоправимое, страшное. Что именно может случиться непоправимого, генерал, скорее всего, и сам не знает, он просто чувствует это нутром. Он просто всем своим существом ощущает острую необходимость бежать, двигаться, ни в коем случае не останавливаться на месте. Потому что остановка, прекращение движения для него в данный момент равносильна смерти. Поэтому он так отчаянно, с такой паникой в душе спешит на этот проклятый остров, который, по жестокой иронии судьбы, станет его самой последней, вечной остановкой.

          Глагол «приехать» в данном конкретном контексте означает для генерала не просто механический акт прибытия на железнодорожную станцию. Это слово является для него синонимом самого настоящего спасения, долгожданного избавления от всех мук, наконец-то начавшейся новой, счастливой жизни. Он, как дитя, наивно верит в то, что там, на этом таинственном острове, у него всё наладится, всё будет хорошо и спокойно. Там, по его глубокому убеждению, не будет этих ненавистных косых взглядов, там будет, наконец, покой и умиротворение. Эта его вера, на которой держится вся его решимость ехать, в своей основе абсолютно иррациональна, но именно она сейчас движет им и придаёт силы. Он, сам того не замечая, наделяет обычный клочок суши посреди моря самыми настоящими магическими, чудодейственными свойствами, которых у того, конечно, нет и быть не может. Остров в его воображении — это тот самый чистый, девственный лист бумаги, на котором можно написать совершенно новую, счастливую историю своей жизни. Но, увы, чистых листов в жизни человека не бывает, и прошлое, как бы мы ни старались, всегда проступает сквозь самую плотную бумагу.

          Многоточие, которым завершается вся эта длинная цитата, оставляет её, а вместе с ней и мысли генерала, совершенно открытыми, незавершёнными. Мы, читатели, уже никогда не узнаем точно, что именно он хотел бы сказать или добавить после этого «так хочется побыстрее приехать». Может быть, он хотел мысленно добавить: «...и забыть обо всём, что было раньше, навсегда». А может быть: «...и наконец-то как следует отдохнуть от этой кошмарной жизни». Или даже: «...и увидеть всё это великолепие своими собственными глазами, чтобы убедиться, что оно существует». Эта многозначительная недосказанность, этот открытый финал позволяет самому читателю мысленно заполнить образовавшуюся пустоту своими собственными предположениями. Мы неизбежно проецируем на старого генерала свои собственные надежды и ожидания от предстоящего путешествия. И от этого тем более сильным и неожиданным будет наш общий шок, когда все эти надежды самым жестоким образом рухнут, столкнувшись с реальностью.

          Если рассматривать эту фразу с точки зрения ритмической организации текста, то она, безусловно, завершает весь отрывок на очень сильной ноте томительного ожидания. Она самым решительным образом переводит наш, читательский, взгляд из настоящего в будущее, заставляя гадать, что же будет дальше. Мы, вместе с генералом, уже тоже, признаться, порядком устали от этой долгой дороги и хотим побыстрее приехать на остров и увидеть всё своими глазами. Детективная интрига, таким образом, оказывается прочно завязанной, а крючок, на который ловится читатель, надёжно заглочен. Агата Кристи, как мы уже не раз имели возможность убедиться, блестяще владеет непростым искусством удерживать читателя в постоянном напряжении с помощью таких вот простых приёмов. Она даёт нам небольшую передышку в виде внутреннего монолога героя, но тут же снова напоминает о главной цели путешествия. Эта главная цель — остров — уже маячит где-то совсем рядом, впереди, одновременно маня и пугая своей неизвестностью. Читатель полностью готов к тому, чтобы наконец-то, вместе с героями, ступить на его таинственный и пугающий берег.

          Разительный контраст, который существует между самым началом этого отрывка и его финалом, поражает воображение и заставляет задуматься. Начало этого внутреннего монолога было целиком погружено в тёмные, мрачные воды прошлого, в мучительные воспоминания о слухах и косых взглядах. Финал же, напротив, весь устремлён в будущее, в светлое, как ему тогда казалось, и радостное, сулящее покой. Генерал, таким образом, проделал за этот короткий промежуток времени путь от всепоглощающего страха к робкой, но всё же надежде на лучшее. Но цена этого трудного пути, цена этого переключения, как мы теперь хорошо понимаем, — глубочайший самообман, отказ видеть вещи такими, какие они есть на самом деле. Он не решил своих глубинных психологических проблем, он их самым банальным образом отложил в долгий ящик, надеясь, что они рассосутся сами собой. Остров, как мы знаем, нисколько не спасёт его от пресловутых косых взглядов, скорее наоборот. Там на него будут смотреть ещё более косо и подозрительно, когда начнутся эти страшные, необъяснимые убийства.

          Эта последняя фраза генерала, выражающая его нетерпение, на самом деле является своеобразным лейтмотивом для всех без исключения героев романа. Каждый из них, по своей причине, хочет поскорее попасть на этот загадочный Негритянский остров. Вера Клейторн — чтобы приступить к новой работе и забыть о суде, Ломбард — чтобы поскорее заработать свои сто гиней, мисс Брент — чтобы отдохнуть и сэкономить деньги. Их желания, конечно, очень разные, но всепоглощающее нетерпение, жажда скорейшего прибытия — у них у всех общее. Все они, сами того не ведая, самым отчаянным образом спешат навстречу собственной смерти, которая терпеливо ждёт их на острове. И читатель, увлечённый сюжетом, тоже спешит вместе с ними, не подозревая об истинной, чудовищной природе этого места, куда они все стремятся. Автор, Агата Кристи, мастерски заставляет нас разделить с героями их трагическую слепоту, их неспособность видеть очевидное. Это обстоятельство делает последующую развязку ещё более сильной и впечатляющей для читателя.

          Таким образом, финальная фраза этого небольшого, но очень ёмкого отрывка подводит своеобразный итог всему сложному внутреннему монологу генерала Макартура. Она, как мы видели, самым решительным образом выводит героя из лабиринтов прошлого и настоящего в туманное, но манящее будущее. Она аккумулирует в себе и его последнюю, отчаянную надежду на спасение, и его глубочайшее, вековое отчаяние. Она создаёт у читателя мощнейший эффект предвкушения чего-то необычного и важного, что должно вот-вот произойти. Она переключает наше внимание с тонкой психологии персонажа на остросюжетную фабулу детектива. Она служит надёжным и прочным мостиком, связывающим эту главу со всеми последующими. И, наконец, самое главное, она становится горьким и ироническим эпиграфом ко всей той страшной трагедии, которая совсем скоро развернётся на острове. «Так хочется побыстрее приехать» — эти простые слова ещё не раз отзовутся зловещим эхом в пустом, роскошном доме, где останутся лежать лишь мёртвые тела.


          Часть 12. Взгляд из бездны: Итоговое восприятие отрывка

         
          После того как весь роман прочитан до конца и тайна раскрыта, этот самый первый отрывок, посвящённый генералу Макартуру, воспринимается уже совершенно по-иному, гораздо более глубоко и трагично. Мы теперь уже точно знаем, что именно случится с этим пожилым человеком на Негритянском острове, какая судьба его там ожидает. Мы помним его страшное признание, которое он сделает Вере Клейторн, его поразительное, почти мистическое спокойствие перед лицом приближающейся смерти. И теперь, вооружённые этим знанием, мы слышим в каждой фразе его внутреннего монолога зловещее пророчество, которое он сам для себя невольно произносит. «Да ладно, не надо об этом думать» — но на острове, как выяснится, ему придётся думать об этом постоянно, и это станет главным содержанием его последних часов. Та горькая ирония судьбы, которую Агата Кристи так любит, заключается в том, что место, которое должно было стать убежищем от мыслей, стало местом их окончательного и бесповоротного торжества. Там, на этом проклятом острове, его тёмное прошлое наконец настигнет его и не отпустит до самой смерти, заставив признаться во всём. Так обычное, казалось бы, дорожное нетерпение оборачивается в наших глазах неясным, но оттого ещё более страшным предчувствием неизбежного конца.

          Все газетные сплетни и слухи об острове, которым генерал так наивно и безоглядно доверял, на поверку оказались самой настоящей и жестокой ложью, не имеющей ничего общего с реальностью. Никакого Адмиралтейства, никакого Военного министерства, никаких секретных экспериментов на острове, разумеется, не было и в помине. Там была совсем другая, особая роскошь, роскошь абсолютной, непреодолимой изоляции от всего мира, роскошь скорой и неминуемой смерти, от которой не уйти. Дом, построенный сумасшедшим американским миллионером Элмером Робсоном, стал в конечном счёте не местом отдыха и развлечений, а самым настоящим залом смертной казни для всех собравшихся. Те самые огромные деньги, которые были на него «ухлопаны», не смогли спасти ровным счётом никого, они оказались совершенно бессильны перед лицом неумолимой судьбы. Генерал ехал на этот остров смотреть на архитектурные и дизайнерские чудеса, а попал в самую настоящую, хорошо замаскированную каменную ловушку. Все его самые радужные ожидания и надежды были самым жестоким и беспощадным образом обмануты. И виноват в этом трагическом обмане был, в конечном счёте, он сам, со своей патологической доверчивостью и готовностью верить в любые красивые сказки, которые ему рассказывают.

          Пресловутые «косые взгляды» бывших боевых товарищей, которых он так отчаянно боялся и от которых так спешил убежать, на острове стали самой настоящей, осязаемой реальностью для всех. Но теперь это были уже не просто взгляды, полные подозрения и недоверия, а взгляды, полные животного, первобытного ужаса перед лицом неминуемой гибели. Ломбард, Армстронг, Блор, Вера — все они, как загнанные звери, очень скоро начнут смотреть друг на друга именно так, с безумным страхом и подозрением. Генерал, таким образом, самым неожиданным образом попал в ситуацию, где его личная, годами вынашиваемая паранойя стала общей, разделяемой всеми нормой поведения. Но это трагическое обстоятельство нисколько не принесло ему облегчения, как можно было бы ожидать. Напротив, оно лишь самым убедительным образом подтвердило его самые мрачные и давние опасения по поводу окружающего мира. Мир, в который он попал, действительно оказался враждебным и опасным, и эта всеобщая враждебность вскоре материализовалась в череде необъяснимых убийств. Так его личный, глубоко интимный кошмар, который он так долго и тщательно скрывал, неожиданно для него самого стал всеобщим, охватив всех без исключения.

          То невероятное нетерпение, с которым генерал рвался на остров, сжигая последние душевные силы, теперь, по прочтении романа, читается нами как неосознанное, но оттого не менее сильное нетерпение смерти. Он спешил, сам того не понимая, не столько в какое-то конкретное географическое место, сколько к неизбежному финалу своей собственной, давно уже тяготившей его жизни. Подсознательно, глубоко в душе, он, возможно, искал именно этого — скорейшего и окончательного конца всем своим душевным мукам. Его поразительное признание Вере в том, что он чувствует наконец небывалое облегчение и совершенно не хочет уезжать с острова, полностью подтверждает это предположение. Остров, в конечном счёте, дал ему именно то, чего он так долго и бессознательно искал, а именно полный и абсолютный покой. Но цена этого долгожданного покоя оказалась, как водится, непомерно высокой — сама жизнь. Так его последнее, самое сильное желание («так хочется побыстрее приехать») исполнилось, но исполнилось самым страшным и неожиданным для него самого образом. Он приехал на остров — и остался там навсегда, став частью его мрачной истории.

          Если рассматривать этот отрывок с точки зрения композиции романа в целом, то он, безусловно, является классическим и очень искусно выполненным образцом экспозиции характера. Агата Кристи в данном случае не просто знакомит нас с новым персонажем по имени генерал Макартур, она самым подробным образом показывает нам внутренний механизм работы его психики. Этот механизм, как мы теперь понимаем, включает в себя вытеснение, самообман, бегство от реальности и неспособность взглянуть правде в глаза. Все эти качества, все эти особенности его личности окажутся впоследствии роковыми для него на острове, где некуда будет бежать. Генерал не сможет и не захочет бороться за свою жизнь, потому что он всю свою сознательную жизнь только и делал, что убегал от проблем, вместо того чтобы их решать. Его удивительная пассивность, которая впервые проявилась уже здесь, в вагоне поезда, станет его главной, определяющей чертой на острове. Он сядет на скалу у моря и будет терпеливо ждать смерти, точно так же, как он ждал сейчас окончания этой долгой поездки. Тот сложный психологический рисунок, который был дан в самом начале, полностью и без остатка реализуется в трагическом финале его судьбы.

          Данный отрывок, кроме всего прочего, с непревзойдённым мастерством демонстрирует нам умение Агаты Кристи создавать так называемого «ненадёжного рассказчика», чьим словам нельзя полностью доверять. Мы, читатели, слышим в этом отрывке прямые мысли генерала, но мы не можем принимать их за чистую монету, за объективную истину. Мы отлично понимаем, что он в силу своих психологических особенностей постоянно искажает реальность, чтобы защитить себя от слишком тяжёлых переживаний. Эта его глубокая внутренняя ненадёжность заставляет нас, читателей, быть постоянно настороже, не доверяя первому впечатлению. Мы с самого начала вынуждены искать истину самостоятельно, сопоставляя между собой различные факты и детали. Таким образом, сам процесс чтения постепенно превращается для нас в самое настоящее детективное расследование, в котором читатель выступает в роли главного сыщика. И этот небольшой отрывок даёт нам в руки самые первые, но очень важные улики — улики, свидетельствующие против самого генерала. Он уличен нами в глубоком самообмане, а значит, теоретически может быть уличен и в чём-то гораздо более серьёзном.

          Стилистически весь этот отрывок выдержан в очень сложном и интересном регистре «потока сознания», который был так популярен в литературе двадцатого века. Мысли героя не выстраиваются в строгую логическую последовательность, а перескакивают с одного предмета на другой, подчиняясь не логике, а смене эмоций. Это делает весь текст невероятно живым, достоверным и психологически убедительным, приближая его к реальному процессу мышления. Читатель в данном случае не просто читает о генерале, он как бы слышит его внутренний голос, звучащий где-то у него в голове, что создаёт уникальный эффект присутствия. Этот художественный приём «внутреннего слуха», умение сделать читателя соучастником внутреннего монолога, является одним из главных секретов невероятной популярности Агаты Кристи во всём мире. Её герои никогда не бывают картонными, схематичными фигурами, это всегда живые люди с живыми, узнаваемыми мыслями и чувствами. Мы можем совершенно не одобрять те или иные их поступки, но мы всегда понимаем, что ими движет, какие чувства они испытывают. Именно это глубокое понимание, это узнавание себя в другом удерживает нас возле книги до самой последней страницы.

          В самом итоге, анализируемый нами столь подробно отрывок представляет собой не что иное, как своего рода микро-роман, искусно встроенный внутрь большого романа. В нём, как и положено, есть своя собственная завязка (неожиданный страх перед прошлым), своё развитие (переключение мыслей на остров) и свой финал (нетерпеливое ожидание конца пути). Он с самого начала задаёт важнейшие темы, определяет характер и создаёт то особое настроение, которое будет царить на протяжении всей книги. Он с первых же строк погружает нас в такой мир, где грань между объективной реальностью и субъективной иллюзией оказывается практически неразличимой. Он заранее предвещает нам грядущую трагедию, но предвещает её так искусно, что мы не замечаем этого, принимая всё за бытовую дорожную скуку. Он делает генерала Макартура не просто одной из многих жертв, а человеком с собственной, очень непростой и трагической историей. И именно эта непростая история превращает его смерть из просто детективного факта в глубокую и трогательную психологическую драму. Так, путём самого пристального и вдумчивого чтения всего лишь нескольких абзацев текста, мы постепенно постигаем ту удивительную глубину и сложность, которая скрывается под внешне лёгкой и непринуждённой манерой «королевы детектива».


          Заключение

         
          Мы проделали вместе со старым генералом Макартуром очень долгий и непростой путь от шумного лондонского вокзала Паддингтон через Сомерсет и Эксетер до таинственного Негритянского острова у берегов Девона. Путь этот, правда, занял у нас, читателей и исследователей, не один час, как у него, а гораздо больше времени, целую лекцию. Но зато за это время мы успели самым тщательным образом рассмотреть и проанализировать каждую мельчайшую деталь его сложного и противоречивого внутреннего мира. Мы воочию увидели, как самым причудливым образом переплетаются в человеческом сознании всепоглощающий страх и робкая надежда на лучшее. Мы поняли одну очень важную вещь: прошлое никогда и никого не отпускает, как бы быстро мы ни бежали от него в пространстве. Мы воочию убедились, что самообман, каким бы сладким он ни был, является очень плохим и ненадёжным попутчиком в дальней дороге. Генерал, покидая Лондон, искренне считал, что едет на заслуженный и приятный отдых, а на самом деле ехал на самый настоящий суд над самим собой. И этот строгий суд, как выяснилось, уже давно начался — в его собственной голове, задолго до прибытия на остров.

          Метод пристального, медленного и вдумчивого чтения, который мы использовали на протяжении всей лекции, позволил нам значительно замедлить бег времени и прислушаться к той тишине, что скрывается между словами. Мы научились замечать, как тонко и точно работает у Агаты Кристи пунктуация, как тщательно подобраны каждое слово, как искусно построены фразы. Мы увидели собственными глазами, что у этого автора, которого часто считают просто мастером занимательного сюжета, не бывает случайных, ничего не значащих деталей. Каждое слово, каждый знак препинания, даже многоточие или восклицание, самым активным образом работают на создание глубокого и убедительного психологического образа. Даже такие, казалось бы, мелочи, как выбор глагола или местоимения, несут в себе важную смысловую нагрузку, которую необходимо расшифровать. Так, шаг за шагом, из мельчайших, едва различимых частиц складывается перед нами живая, объёмная и узнаваемая личность героя, обречённого на гибель. Чтение в данном случае перестаёт быть простым потреблением готовой информации и превращается в акт сотворчества, в котором мы участвуем на равных с автором. Мы вместе с Агатой Кристи создаём портрет человека, которому суждено погибнуть, и пытаемся понять, почему это происходит.

          Тот небольшой отрывок, который мы подвергли столь подробному и тщательному анализу, на самом деле является самым настоящим ключом к пониманию всего романа в целом. В нём, как в капле воды, в концентрированном, сжатом виде отражены все те главные темы и мотивы, которые будут развиваться и углубляться на протяжении всего повествования. Это и тема неискуплённой вины и неизбежного возмездия, и тема высшей справедливости и неумолимого рока. Это и тема полной изоляции человека среди себе подобных, и тема всепоглощающего страха, и тема неумолимого времени и нестираемой памяти. Генерал Макартур стоит в самом начале этой длинной галереи обречённых жертв, открывая собой скорбный список. Он первый, кого мы слышим, кто начинает свой внутренний монолог, и он же один из первых, кто покинет этот мир, сражённый рукой убийцы. Но его смерть в романе — это не просто очередное сюжетное событие, а самое что ни на есть логическое завершение того долгого и мучительного пути, который мы здесь проследили. Пути, который начался для него задолго до этой поездки и закончился на пустынной скале у моря.

          Вот так, шаг за шагом, слово за словом, подходит к своему завершению лекция под номером девятнадцать, но наши размышления о прочитанном, конечно же, только начинаются. Мы оставляем сейчас генерала Макартура в ту минуту, когда его поезд подходит к станции Эксетер, а сам он полон самого искреннего нетерпения и самых радужных надежд на скорое избавление. Мы, в отличие от него самого, уже точно знаем, что его там ожидает на самом деле, но, увы, ничем не можем ему помочь или предупредить. Нам остаётся только одно — продолжать наблюдать за тем, как шаг за шагом разворачивается перед нами эта страшная и поучительная трагедия. И наблюдать за ней мы должны самым внимательным образом, постоянно вглядываясь в каждое слово, в каждую запятую, в каждую деталь. Потому что только таким, самым медленным и вдумчивым способом можно по-настоящему понять, как же устроена настоящая, большая литература. Даже если это литература, которую многие до сих пор склонны называть всего лишь «лёгким чтивом» или «детективами для домохозяек». Агата Кристи, как никто другой, учит нас внимательно вглядываться в самую глубину обыденности и видеть целую вселенную в одной капле воды — или в одном часе томительного ожидания на захолустном вокзале.