Сорока-ворона. 15. Здравствуй

Она смотрела на меня так, как будто хотела что-то сказать. И тут не знаю, что со мной произошло, мне невыносимо тяжело было держать паузу, которая образовалась, как пустота, как неясность между нами, неопределенность, в которую надо было внести ясность, ведь хотела же она что-то сказать - я с ней поздоровался.

-Здравствуй, - сказал я ей.

-Здравствуй, - весело, не без кокетства произнесла она и улыбнулась.

Теперь, после того, как я первым заговорил к ней, молчать было просто неприлично. Надо было о чем-то говорить. «Может, что-то о погоде? Сегодня хорошая погода. Нет ветра. Печет солнце. Как это глупо в такую жару говорить, что погода хорошая!» - подумал я и спросил ее:
-Как дела?

Она усмехнулась, точно, зная, чего мне это стоило, сколько слов я произнес про себя перед тем, как сказать банальное «как дела». Она никогда так не готовилась. Она вообще не готовилась, а говорила то, что придет ей ее голову.

-Нормально. Давай прогуляемся, - сказала она, поднимаясь с песка.

Даже, если б я не хотел идти, она уже встала, и надо было хотя бы встать. Я поднялся следом за ней.

Если б я не поздоровался с ней, то пошел бы к морю и уже купался. Но откуда она здесь? Откуда она взялась? Что за глупый вопрос. Она уже была. Она еще в первый день нашего приезда сидела на этом месте, и я даже глянул на нее, раз или два.  Ах, вон оно что: она была здесь и смотрела на меня, но я не замечал ее.

А вчера я к тому же еще и танцевал с ней.

-Куда пойдем? – спросил ее я.

-Туда, - она махнула рукой в сторону жиденького кустарника, - где мало людей. Вещи можешь оставить. Их никто не возьмет.

Когда мы шли, и наши ноги грузли в песке, или же обходили кого-то, кто растянулся на подстилке, подставив живот или спину солнцу, то на каждом шагу натыкались друг на друга. Через минуту это превратилось в игру. А еще через минуту она взяла меня за руку.
   
-Ты давно здесь? – спросил ее я, когда она взяла меня за руку.

-Нет, недавно, - ответила она мне, смеясь.

-Почему смеешься? – опять спросил ее я

-Так, весело, - ответила она мне и рассмеялась.

Мы уже обнимались, и она заглядывала мне в лицо. Было непонятно: то ли она улыбается, то ли уже открыла рот для поцелуя, но глаза у нее были задумчивыми. Я никогда не забуду их. Они были темно-карими, почти черными, чуть выпуклыми и всегда задумчивыми. Казалось, она даже не думает. О чем можно думать, когда целуешься? Когда в страшных муках родятся и тихо или как уже получится умирают! Когда возникают и исчезают народы, страны! Когда трещит земная кора и являет миру нового пророка! Когда все рушится и созидается, и вновь, как после дождя, вырастает гриб,  мухомор, который зачаровывает воображение своей продуманностью, своим совершенством и драг-красотой, а он - высокий блондин с иудиной улыбкой на смазливом лице в зеленой рубашке, дорогие запонки и  часы в корпусе из золота 583 пробы, летел на жемчужно-белой машине по пустому шоссе и милиционеры, которые стояли через каждые сто метров, один за другим отдавали ему честь. «Посмотри, дарагой, что там!?» - кричит ему красноротая девчонка и показывает пальчиком с каплей крови на ногте на запад. Он с той же улыбкой, как будто ничего не произошло, и стронций с плутонием не расчленили его холеное тело, продолжал лететь. Она нетерпеливо заерзала на сиденье из искусственной кожи, сбивая короткую юбку выше, к животу: «Ну, дарагой!». «Замолчи, сука», - говорит он ей сквозь зубы и продолжает улыбаться и лететь. Неужели она даже тогда продолжала думать о муже. Тогда, когда все только начиналось. И я еще не знал, что поцелую ее (она знала). Я не испытывал ни робости, ни боязни. И когда касался ее, и когда обнял за талию, у меня не было кома в груди, не стучало в висках, не дрожали пальцы, как это обычно бывает, когда тебя охватывает сильное, не обязательно большое чувство. Ничего этого не было. Была необыкновенная легкость и сознание своей исключительности. Тогда я был чересчур уверен в себе. Я даже представляю выражение своего лица. И мне становится противно от своей самоуверенной улыбки глупого, напыщенного индюка. И выходило так, что он, ее муж, летел в машине с любовницей и улыбался своей иудиной улыбкой, а я обнимал ее и тоже думал о себе бог знает что.
 
Но если она не думала, то, что тогда? Казалось, что она какой-то непонятной для меня и, вообще, для всех мужчин женской мыслью, сильной болью углубилась в себя и там, в себе, наблюдала за ними.

Я поцеловал ее в открытый рот, и с этого все началось. Все так же, обнимаясь и весело болтая о пустяках,  мы прошли от того места, где поцеловались в первый раз, метров пять, не больше, как тут я вновь привлек ее к себе, сначала, чтоб только коснуться ее губ, а затем уже больше, чем только касаться.