Счастливое Насилие

      Угнанный микроавтобус мы спрятали в гараже. Когда Лайка увидела его, она скривила лицо, словно надкусила лимон: «И вы на этом убожестве собрались в тур?» Тогда мы и поняли, что это оно самое. И начали подготовку.
      Танграм и Буби вытащили все сиденья из автобуса, смастерили перегородку, разделявшую пространство на две комнаты. В дальнюю комнату мы с Манчу приволокли широкий мягкий матрас, сделали для него деревянное основание и назвали все это чудо спальным местом.
      Затем Буби где-то раздобыл мини-бар, Танграм притащил генератор, а я сделал внутри автобуса столешницу с откидной крышкой. Лайка повесила ярко-желтые занавески на окна. А перед этим Манчу приварил к окнам решетки, объяснив, что вообще-то «этот хренов дом на колесах должен выглядеть подобающе для панк-рокеров вроде нас!»
      У нас собственная группа. Не сильно известная, зато в своих кругах легендарная. Буби очень хотел продавать во время тура оригинальный мерч и взял с собой коробку с дюжиной белых футболок, на которых они с Кирой по трафарету выводили название нашей группы – «Счастливое Насилие».
      В день перед началом тура в автобус набилось шестеро человек. Танграм – вокалист и лидер группы – белобрысый парень-перекати-поле в рубашке на голое тело и рваных кедах, из которых выглядывал большой палец. Манчу – бас-гитарист, беспредельщик, весь в татуировках и зеленой бандане, как у Джимми Хендрикса. А на барабанах – торчок Буби – худой, как жердь, весельчак в клетчатой кепке, плавках и шлепках.
      Еще здесь затесалась Лайка – «типа менеджер» нашей группы – девушка-курилка с крутым нравом и длинными, до самой задницы дредами. И Кира – возлюбленная Танграма, девчонка из богатенькой семьи, вся такая хорошенькая, но явно не соображающая головой, раз сбежала из дома вместе с бандой панков в задрипанном автобусе.
      Шестой по счету – я. Просто чудак, утром страдающий от скуки в офисе отцовской конторы и по вечерам беспечно болтающийся в музыкальном магазине, где и познакомился с Танграмом. С детства меня пытались посадить на седативы, потому что я был «неспокойным» ребенком. Вечно перечил взрослым, прогуливал школу, ломал все, что не так стоит, воровал все, что не так лежит.
      А потом познакомился с музыкой. И меня прорвало.
      Сидя у себя в комнате, я накидывал черновые тексты песен по методу нарезок старины педика Берроуза. А мелодии к песням придумывал благодаря эффекту гипнагогии – когда в момент погружения в сон резко очухиваешься и начинаешь бешено шевелить мозгами. Только вместо стального шарика, с которым надо засыпать, я брал виброяйцо своей старшей сестры. Оно работало ничуть не хуже.
      Как-то однажды на работе, когда я пытался написать припев к очередной песне, за спиной у меня остановилась коллега. Молча смотрела, а потом сказала: «Погоди, ты что, из этих... квадратноголовых музыкантов?». Я свистнул от неожиданности и придумал название для будущего альбома – «Квадроголова».
      У Лайки закорючки на лице свело от восторга, когда я представил ей парочку песен с альбома «Квадроголовы». Тогда-то и родилась идея собрать группу.
      «Счастливое Насилие» начало свой тур по городам примерно в начале лета. По нашим планам к середине осени мы должны были вернуться домой. Но уже через две недели путешествия вся банда выдохлась. Мы подолгу не спали, мало ели, почти не мылись, так как редко останавливались в отелях. Постоянные споры о том, кто с кем сегодня спит – на нашем спальном месте помещалось максимум три человека – выжимали все силы, и мотивация продолжать тур быстро угасала.
      Но оставался и положительный момент – Лайка организовывала для нас реально отличные места для выступлений: рок-н-ролльные бары, открытые сцены на набережных, актовые залы местечковых домов культуры. Все по высшему разряду. В этом Лайке не было равных. Если раньше я называл ее «типа менеджер», то спустя всего пару дней тура в моих глазах она выросла до «суперменеджера» нашей группы. 
      Только вот группа совсем сдулась.
      Танграм порезал себе пальцы струнами и не мог играть, Кира с огромными мешками под глазами каждый день умоляла Танграма вернуться домой, Манчу начал пить, все больше превращаясь в обезьяну, а вечно веселый Буби впал в депрессию. Только мы с Лайкой еще оставались в бодром расположении духа, держась друг за друга.
      Я помню то чувство, охватившее меня. Летний день на сиденье автомобиля, и рядом ее тонкие загорелые коленки. Длинные дреды, светло-зеленые солнцезащитные очки, она курила сигарету и смотрела на меня, как хозяева смотрят на своих любимых домашних питомцев. Я поцеловал ее. Она залезла ко мне на колени, продолжая с нестерпимым желанием обсасывать мои губы. Одной рукой я стягивал с нее джинсовые шортики, другой искал в бардачке машины презервативы.   
      Через месяц после начала тура мы отыграли самый бездарный концерт в жизни. Танграм с забинтованной рукой постоянно мазал по струнам, обкуренный Буби так меланхолично стучал по барабанам, что казалось, сейчас прямо там, в своем углу, и умрет. И только Манчу рвал и метал на сцене, танцевал под собственные дикие вопли, а в конце его стошнило на свои кроссовки.
      Мы с Кирой и Лайкой с ужасом смотрели на банду из-за кулис. И тогда я понял, что «Счастливое Насилие» достигло пика саморазрушения.
      Почему меня не было на сцене? Меня никогда не было на сцене. Я не умел играть ни на одном музыкальном инструменте. Вместе с тем мою голову озаряли самые прекрасные мелодии, и чтобы не потерять их, я еще в школе выучил нотную грамоту. Знал ее как свои пять пальцев и записывал с ее помощью рождавшиеся «озарения».
      Однако кто-то должен был петь и играть то, что приходило мне в голову. Поэтому мы с Танграмом и собрали в свое время «Счастливое Насилие». Чего мы ждали? Уж точно не того, к чему пришли.
      Следующим вечером Кира с красными от слез глазами села в автобус и вернулась домой к родителям. Но перед этим она застала Лайку, курящую сигарету и сидящую голой задницей на лице Танграма. Кира кричала, проклиная бывшего любовника всеми существующими ругательствами. А Танграм так и не смог объяснить, как его язык оказался между ног Лайки.
      Когда я узнал об этом, не смог сдержаться и разбил губу Танграму. Манчу заступился за друга, прокричал что-то на обезьяньем языке и разбил губу мне. Буби выкурил целый косяк и спрятался в багажном отделении автобуса.
      На мой вопрос Лайке: «Любила ли она меня вообще?» – девушка с дредами, попыхивая сигареткой, ответила, что любит все члены группы одинаково.
      Перед своим отъездом Кира нашла меня в парке у фонтанчиков. Разбитая губа побаливала. Без особого энтузиазма она достала презерватив, положила его мне в руку со словами: «В целях отмщения мы должны с тобой переспать!» И мы переспали. Трахались как кролики прямо в автобусе на глазах офигевших Манчу и Лайки. Чуть позже из багажника вылез невыспавшийся Буби и сел за стол скручивать новый косяк.
      Я посадил Киру в автобус. Уже позже, когда она уехала, я стоял на остановке, обдумывая, как помириться с Танграмом. Решил купить ему большую пачку чипсов.
      Лайка заявила, что у группы остался еще один концерт, за который она уже договорилась. И его нельзя отменить. Танграм сказал: «Херня». Манчу сплюнул в кулак, а Буби ничего не сказал. Все четверо посмотрели на меня. Я разглядывал их, как диковинных животных. И следа от тех ребят, заряженных энтузиазмом, не осталось. Передо мной сидели слева направо: инвалид с разбитой губой, шлюшка с сигаретой, злобная обезьяна и полудохлый торчок.
      «Ладно, давайте забацаем еще один, последний раз...» – сказал я серьезно.
      На полуразвалившемся автобусе наша полуразвалившаяся группа выдвинулась в следующий город. Народу на выступлении оказалось прилично. Как Лайке удалось собрать столько публики после крайнего неудачного концерта? Я не стал у нее спрашивать. Вместо этого взял себе виски и устроился на балконе над сценой. В тот момент ко мне подошел и крайне интимно взял под руку мужчина в костюме с бабочкой. Костюм был дорогой, но выглядел так, словно в нем спали. Незнакомец представился как Президент. 
      «Счастливое Насилие» снова выдавало обескураживающий перформанс. Танграм не попадал в такт и забыл слова песни, Манчу рвал на себе майку и плевался в толпу, Буби отбивал какой-то свой ритм, дрыгая головой.
      Президент кивнул в сторону горе-музыкантов и сказал: «А ведь ваша группа подавала такие надежды… Даже жаль». Он облизнулся и продолжил: «Но ведь вся сила не в этих зомби на сцене, а в твоей голове. Ты – генератор текстов и музыки, и неважно, кто будет доносить их до слушателя. Гитаристов, барабанщиков, вокалистов – безмерное число. А вот таких, как ты – единицы!» Он заказал себе воду без газа, выпил и попросил повторить. «Если хочешь творить и не зависеть ни от кого, найдешь меня завтра утром в кафе» – на салфетке он написал адрес, выпил свою воду и растворился в толпе.
      Банда закончила играть. Буби заснул на барабанах, Манчу снова стошнило, Танграм бренчал на гитаре в одиночку. Его закидали пустыми пивными банками.   
      В автобус я не возвращался. Переночевал в хостеле. Наутро купил себе бутерброды с ветчиной и салатом. Жевал и думал, чем мне теперь заняться. Ничего, кроме написания дрянных песенок, я не умел.
      Президент ждал за столиком в пустом кафе. Сидел неподвижно, как гипсовая статуя. Официантка принесла ему кофе, а когда я сел, спросила, чего я хочу. «Он хочет стать знаменитым серым кардиналом музыкальной индустрии, девочка моя» – ответил за меня Президент, переваривая мое естество бездонными глазами.
      Я сглотнул, вытер вспотевший лоб и с тупым выражением лица промямлил: «Наверное...». Мне тоже принесли кофе.
      «До мечты всего один шаг, точнее – всего одна подпись!» – сказал он, деловито сложив пальцы домиком. В кафе вошла женщина в таком же костюме, как у Президента. Села к нам за столик, из черного атташе-кейса вытащила несколько бумаг и золотую перьевую ручку. Женщина протянула мне свою визитку, на которой было выгравировано несколько слов: «Мадам Президент», «Компания Эй-ар-джи», а также номер телефона, где вместо цифр значились крестики.
      Мне дали лупу, чтобы я мог хорошенько прочитать все положения, написанные мелким шрифтом. Я стал читать. Не дочитал до половины и уже собрался подписать, как в голове что-то щелкнуло. «А что будет с ребятами?» – спросил я. «Ничего страшного, они поедут домой и будут продолжать жить, как и раньше», – Мадам Президент взяла меня за руку. – «Тебе не стоит о них думать. Они не представляют интереса».
      После этих слов я отложил ручку. Отказался что-либо подписывать.
      Мужчина с женщиной удивленно переглянулись, пожали плечами. Мы допили кофе и вышли на свежий воздух. Пока Президент кому-то звонил, энергично жестикулируя свободной рукой, Мадам Президент предложила мне мятный леденец. Я отказался, вместо этого решил закурить, чтобы придать себе независимый и самоуверенный вид. Правда, я раньше не курил. Только затянулся и тут же закашлялся, почувствовав, как никотиновый дым сжимает мои пазухи. Президент не обратил внимания. Мадам Президент лукаво улыбнулась. Я заметил, что они оба не отбрасывают тени.
      «Подумай еще раз. Думать не вредно. И пока что не поздно», – сказала женщина, надевая солнцезащитные очки. Я мотнул головой и скрестил руки на груди. «Между прочим, твои песни неиронично глупые, но свежие и (какое бы слово подобрать) незамысловато-глубокие. Как сама жизнь! Кстати, ты знал, что от замены всего одной рифмы в тексте можно легко менять собственное будущее?»
      «Будущее?» – переспросил я, собрав брови в загогулину.
      «Ну да. Слышал про мировые линии когда-нибудь? Кривые в пространстве и времени, вмещающие все события существования материального тела...». Она присела на корточки и золотой перьевой ручкой стала чертить на земле линии и кружочки.  «...то есть события человека и его будущие состояния на временной лемнискате. На разных, даже самых близко расположенных кривых, существуют одни и те же люди. Мужчины и женщины, которые невероятно похожи и носят одни и те же имена, но отличаются качеством прожитых дней. Понял?»
      «Ничего не понял. Причем здесь песни?»
      «От изменения всего одного слова в тексте, изменится состояние твоего будущего и, разумеется, прошлого. И чем дальше от настоящего, тем неожиданнее выходят альтернативы: от наиболее вероятных к менее вероятным. Просто возьми любую песню вашей группы и поиграйся с рифмами».
      Подъехала машина с тонированными стеклами. Президент и Мадам Президент нырнули внутрь салона, напоследок махнув мне рукой и состроив на лицах нечто вроде улыбок. Так улыбаются родители, разочарованные в своих бездарных детях.
      Машина удалялась за горизонт, а я вспоминал куплет из главного хита «Счастливого Насилия». Недолго думая, я заменил  «возгорание» на «затухание», и текст зазвучал неправильно и нескладно. Только вот вспомнить, как было раньше, уже не получалось. Но почему?
      Я сидел в автобусе и размышлял над этим. Закапывался в собственные мысли, не задумываясь, как буду откапываться обратно. В тот момент Лайка заявила, что у группы остался еще один концерт, за который она уже договорилась. И его нельзя отменить. Танграм сказал: «Херня». Манчу сплюнул в кулак, а Буби ничего не сказал. Все четверо посмотрели на меня. Я разглядывал их, как диковинных животных. И следа от тех ребят, заряженных энтузиазмом, не осталось. Передо мной сидели слева направо: инвалид с разбитой губой, шлюшка с сигаретой, злобная обезьяна и полудохлый торчок. 
      «Нет, хватит. Едем домой», – сказал я, и вся банда разом выдохнула. Только Лайка выглядела недовольной, но потом равнодушно закурила и успокоилась.
      На полуразвалившемся автобусе наша полуразвалившаяся группа вернулась в родной город. А город, кажется, не заметил нашего отсутствия. И ничего плохого в этом не было, как и в том, что мы выгорели, не успев толком ничего зажечь. Порох отсырел.
      После окончания тура я больше не общался ни с Лайкой, ни с Манчу, ни с Буби. Вернул сестре виброяйцо, сжег все свои черновики, выбросил из головы музыку, создал себе анкету на сайте знакомств, вернулся в отцовскую контору. Отец одобрительно похлопал меня по плечу, сказав, что я наконец-то «встал на истинный путь».
      Хм, истинный путь. Звучит обнадеживающе. Работа, дом, супермаркет, работа, дом, поездка к родителям на праздники, супермаркет, работа, дом, макароны по акции, дом, работа.
      На самом деле, к этому быстро привыкаешь. На выходных мы встречались с Танграмом, устраивали с ним ободряющие пивные вечера. Мы продолжили общаться даже после распада группы. Он не бросил музыку, хотя больше и не выступал на сцене. Теперь он был женат, вскоре собирался стать отцом, открыл свой музыкальный магазин, в котором продавал Hi-Fi аудио технику. Словом, жизнь сулила ему скромные радости. Как и всем нам.
      По слухам, которые я иногда перехватывал от Танграма, ребята из нашей банды пошли каждый своей дорогой. Манчу стал барменом и набил себе еще больше татуировок, Буби завязал с травкой и поступил на юридический, развелся, затем снова женился. Лайка с супругом и маленькой дочкой переехали в другой город, где развернули семейный бизнес. По фотографиям из соцсетей дочурка была вылитая копия Лайки.
      Но я не слишком разливался в умилении. Понимал важную вещь, которую не до конца понимали остальные: тихая семейная жизнь, проходящая по спирали, с медленным ожирением, старением и дряхлением, или ночная жизнь в полном угаре со слепящим глаза девизом «Живем сегодня, а завтра неважно» – все это разные формы одного и того же саморазрушения. Крути не крути, а каждый человек занимается этим добровольно.
      А что плохого?
      Я вскоре тоже женился. Не успел опомниться, как жену на девятом месяце увезли в больницу. Тридцатилетие я встретил в домашнем кругу, одной рукой разливая шампанское, другой качая коляску с новорожденным сыном. Мальчишка рос слишком гиперактивным, и на семейном совете было решено посадить ребенка на седативы, как в свое время и его папашу. После этого мальчик стал гиперспокойным, умиротворенным и покладистым.
      С каждым днем я все больше погружался в водоворот семейной жизни, оттачивая роли мужа и отца. У Танграма родился второй ребенок. А сам он постарел настолько, что при встрече я не сразу узнал его. Мы пили пиво и вспоминали беззаботность прошедших дней. С нетрезвыми улыбками на лицах выкладывали в хронологическом порядке кадры прожитой жизни и смеялись над ними. Особый вид рефлексии – смеяться над самим собой.
      Однажды сынок откопал в моих старых вещах архивные черновики «Квадроголовы», которые я сочинял десять лет назад. Он принялся рисовать на них фломастерами. Я взял один из листов, вчитываясь в тексты древности. Даже сейчас песни, которые тогда генерировал мой больной подростковый разум, казались весьма неплохими.
      Посмотрев на сына, увлеченного рисованием, я улыбнулся. Взял карандаш, чтобы подправить рифму: вычеркнул «отражение» и заменил на «достижение». Получилось совсем недурно. Мне дали лупу, чтобы я мог хорошенько прочитать все положения, написанные мелким шрифтом. Я стал читать. Не дочитал до половины и уже собрался подписать, как в голове что-то щелкнуло. «А что будет с ребятами?» – спросил я.
      «Ничего страшного, они поедут домой и будут продолжать жить, как и раньше», – Мадам Президент ласково коснулась моей руки. Мне показалось, или между нами пробежала в тот момент искра?
      На довольном лице Президента явно читалось: «Так точно, парень, пробежала!».
      Я подписал договор и обменялся крепкими рукопожатиями с Президентом и Мадам Президент. А что касается нашей банды? «Счастливое Насилие» одной ногой влетело в овраг и, проваливаясь вниз, тянуло меня за собой. А я не собирался возвращаться домой. Воображение рисовало мне невероятное будущее.
      Рассматривайте внимательно кадрик за кадриком, мальчики и девочки! Трехчасовой байопик о человеке, который смог. Три часа? Разве это много для человека, который десять лет подряд создавал суперхиты, бэнгеры и просто мелодичную жвачку для мозга, сотрясавшую радиоэфиры и танцполы? Нет, этого мало!
      Собственная аудио студия в квартире, музыкальная аппаратура на любой вкус и цвет, десятки сессионных вокалистов, гитаристов, виолончелистов, барабанщиков, аранжировщиков, клавишников и всех-всех остальных в моем распоряжении. Лишь одно условие: все тексты, мелодии и наработки, которые я создам, больше не являются моей собственностью. Права на результаты интеллектуальной деятельности до конца времен полностью принадлежат «Эй-ар-джи».
      С утра до поздней ночи я работал на износ, в перерывах играл в мини-гольф с Президентом, пропускал пару стаканчиков дорогущего рома с Мадам Президент, записывал коллаборации со знаменитыми музыкантами, пару раз давал интервью главному журналу музыкальных сплетен.
      Однажды Мадам Президент пригласила меня к себе, чтобы «обсудить кое-какие детали». Мы весь вечер пили вино «Каберне Фран» такого же ядовито-красного цвета, как и ее помада. И когда дело все-таки дошло до «обсуждения деталей», она с гордо поднятой головой скинула с себя платье, оставшись в кружевном белье «Шантале Томасс», и скрылась в дверях спальни. Для храбрости я осушил остатки «Каберне Фран» и тихо последовал за ней, не производя ни звука, словно играю в прятки с суккубом.
      Чаще всего меня находили в отключке на диване прямо в студии. Я спал не больше трех-четырех часов в сутки и продолжал вытаскивать из головы оригинальные мелодии и песни, которые тут же становились новыми хитами дня. Со мной хотели работать все уважающие себя саунд-продюсеры и диджеи. В перерывах от работы я снова и снова играл в мини-гольф с Президентом и неоднократно оставался «обсудить кое-какие детали» с Мадам Президент.
      Женщина сказала, что для нашей с ней репутации будет лучше, если мы поженимся. А еще через полгода объявила, что беременна. Хотя, по ее словам, она не думала, что может забеременеть от обычного человека. Чтобы это ни значило.
      День за днем я продолжал выковыривать из своей головы музыкальных «мутантов». И фантазия моя начинала иссякать, а меня самого от музыки в любых ее проявлениях стало тошнить. Но Президент и Мадам Президент не думали останавливаться и «доили меня» с особо нежной жестокостью.
      «Незаменимых нет, мой дорогой», – интимно шепнула мне супруга, сверкнув змеиными глазами. А Президент уже стоял в дверях комнаты с клюшками для гольфа. Они оба улыбались, как тогда, в первый день нашего знакомства. 
      Кризис среднего возраста я встретил по-особому. Мне не на что было жаловаться: у меня была работа мечты, беременная жена, друзья по всему миру, но странное ощущение не оставляло ни на минуту. Казалось, что «Эй-ар-джи» вставили свой палец мне в задницу, подвесили меня за нитки, чтобы не развалился раньше времени, и трясли мною перед многомиллионной публикой. Я старался об этом не думать. И постепенно привык и к ниткам, и к пальцу в заднице.
      Ожидая рождение ребенка, я медленно сходил с ума, наблюдая за прогрессией личного саморазрушения. Пил ром и вино, спал по четыре часа в сутки, лысел, старел, писал песни, играл в мини-гольф и снова пил ром, запивая вином.
      В два часа ночи мне позвонил Президент, сказал, что они хотят перевыпустить старенький хит «Квадроголовы», а мне нужно просто обновить для него мелодию, чтобы звучала современно. И чтобы было готово до завтра. Поцеловав спящую Мадам Президент, я слез с кровати и сел за работу.
      Бегал сонными глазками по тексту песни, удивляясь, как я мог написать что-то такое невероятное двадцать лет назад, будучи обычным тупым подростком. Песня была отличной, правда, некоторые строчки резали слух. Я заменил выбивающуюся из ритма «решимость» на «близость» и посмотрел в зеркало. Разбитая губа опухла. Зато в парке работали красивые фонтанчики.
      Перед отъездом к родителям Кира нашла меня как раз у фонтанчиков. Без особого энтузиазма она достала презерватив, положила его мне в руку со словами: «В целях мщения мы должны с тобой переспать!». И мы в тот же день переспали. Трахались как кролики прямо в автобусе на глазах офигевших Манчу и Лайки. Я точно слышал, как у Лайки зубы от ревности скрипят.
      Затем, не отпуская ладонь Киры, я прыгнул вслед за ней в автобус и вернулся в родной город. В животе летали бабочки, в голове росли цветы. И Кира казалась мне очаровательным открытием судьбы, которого я не замечал. Запах ее волос, медовый голосок и прекрасные девичьи глазки дурманили сильнее музыки. Не знаю, что на меня нашло.
      Как потом говорила Кира, я бесцеремонно влез в ее жизнь и подарил несколько счастливых лет. Но когда эти несколько лет прошли, наш брак неумолимо начал рассыпаться, словно намокший сахарный кубик. Пролитые кубики белого сахара на синем фоне.
      Не успел я вернуться домой, как события закрутились с пугающей быстротой. Кира вернулась к привычной жизни – закончила институт, нашла работу офис-менеджера взамен кассира в музыкальном магазине. Возвращаться к отцу в контору мне не хотелось, поэтому срочно пришлось искать иной способ дохода. Я бегал с собеседования на собеседование, но мне везде отказывали. Окрыленный вспыхнувшей любовью к Кире, я не унывал и верил: рано или поздно что-нибудь подвернется.
      Через пару лет ухаживаний было решено сыграть свадьбу. А еще через пять лет мы развелись. И даже трехлетняя дочь не стала причиной, чтобы продолжать «играть в семью» на радость всем. За воспитание дочери ответственно взялась мать Киры, так что я почти не видел девочку, зато стал время от времени встречаться с тестем.
      Отец Киры оказался прекрасным человеком. Он подыскал мне работу, подарил машину и даже поддерживал меня во время развода. «Не твоя вина, что семья развалилась! Не твоя!» – говорил он отеческим тоном, похлопывая меня по плечу. По субботам мы выезжали с ним на природу. Он научил меня ставить палатку, разводить «дакотский очаг», пристрастил меня к дикой рыбалке. Длинношерстный, желтохвостый окунь на зеленом фоне.
      Поздно ночью мы возвращались из похода, на пороге квартиры нас встречала Кира. Она ревновала меня к своему отцу. И когда тесть за праздничным столом с широченной улыбкой обнимал меня, называя своим «сыном, которого ему подарила судьба», Кира с глазами грустной лошади вставала и выходила из кухни. Дочка весело смеялась и лопала мыльные пузыри.
      Наша банда тем временем не забросила музыку, и ребята втроем, Танграм, Буби и Манчу, продолжили играть в редких барах и забегаловках. Однажды я пересекся с Буби, и он рассказал мне об их приключениях.
      Во-первых, никто из них так и не научился писать песни, они спорили до хрипоты, какие каверы им делать и в каком стиле. Во-вторых, Лайка сбежала от них, и пробиваться на сцену им приходилось самим. Они выступали где-то за городом, после выступления остались без гроша в сломавшемся микроавтобусе, плелись до ближайшей остановки три часа, пока их не подбросили ребята на квадроциклах из местного клуба «мото-квадро любителей».
      Слово за слово, они разговорились и выяснили, что администратор клуба как раз ищет музыкантов, чтобы реализовать свои детские мечты. На свои собственные деньги и под своим лейблом парни вместе с новым знакомым, который решил писать для них песни, прицепились на разогрев к известной группе. Прокатались вместе с ней полгода по всем городам и под конец заключили контракт с крошечной звукозаписывающей компанией, которая тут же вылетела в трубу, но успела издать один-единственный альбом «Счастливого Насилия».
      К всеобщему удивлению, альбом на два месяца возглавил местные чарты и быстро скатился на самое дно. «Поэтому день, когда мы проснулись знаменитыми, оказался первым и последним днем нашей знаменитости», – сказал Буби, радостно отхлебнув пиво из стакана. Он подарил мне на прощание копию того самого альбома, чтобы я заценил их музыку, когда будет свободное время. Ну, я и заценил.
      У меня лицо свело от злости, когда я услышал знакомые рифмы в песнях с альбома. Они нагло украли мои тексты, немного их подправили, изменили стиль, порезали припев и выдали как собственные оригинальные композиции. В соседней комнате дочка с озорными воплями гоняла кота, пытаясь поймать его за хвост, а на балконе ее дедушка поливал цветы, насвистывая какой-то военный марш. Я же сидел в наушниках с перекошенным от гнева лицом и мысленно проклинал старых друзей.
      Даже песню о любви они умудрились превратить в чистую похабщину! Если переставить рифмы местами, заменить «власть» на «страсть», вот тогда еще неплохо получится. Да, как надо.
      Никакой вульгарности, чистая подростковая влюбленность посреди летнего пылающего дня. Когда ты сидишь на сиденье автомобиля, и рядом ее тонкие загорелые коленки. Длинные дреды, светло-зеленые солнцезащитные очки, она курит сигарету и смотрит на тебя, как хозяева смотрят на своих любимых домашних питомцев.
      В тот момент хотелось прижаться губами к ее губам. И я поцеловал ее. Она залезла ко мне на колени, продолжая с нестерпимым желанием обсасывать мои губы. Одной рукой я стягивал с нее джинсовые шортики, другой искал в бардачке машины презервативы.
      Через пару дней группа отыграла самый отстойный концерт. Мы с Кирой и Лайкой с ужасом смотрели на парней из-за кулис. И тогда я понял, что «Счастливое Насилие» достигло пика саморазрушения.
      Наблюдая упадок нашей музыкальной банды, я взял Лайку за руку и вывел на улицу. «Сбежим вместе?» – спросил я. Она задумчиво кивнула, и мы вдвоем бросились навстречу запретному наслаждению.
      Поймали попутку, доехали до ближайшего аэропорта и тем же днем вылетели в места далекие, куда хватало денег и воображения. Мы пытались заниматься сексом в самолете, но слишком много посторонних глаз, даже если прикрываться пледом. Поэтому пришлось терпеть до конца полета. Лайка никогда раньше не летала и не знала, что на борту нельзя курить. Ее никотиновая ломка меня очень веселила.
      После заселения в отель мы с Лайкой прилипли друг к другу на несколько дней. Терлись, обжимались, кувыркались, пока бешеная страсть вела наш любовный космический корабль. У меня даже во рту пересохло от поцелуев. Я думал, такое невозможно. А тем временем корабль страсти, дрейфующий среди космоса наслаждений, воспарял с каждым очередным распакованным презервативом и совершал посадку с помощью оргазма, празднование которого Лайка завершала выкуренной сигаретой.
      Нет, мы не любили друг друга и, скорее всего, даже друг другу не нравились. Но внутри горела такая тупая страсть, бросающая нас в омут бестолкового желания, какую доведется в жизни ощутить не каждому. Любовь – та еще бестолочь.
      Очнувшись после длительного секс-марафона, мы с Лайкой спустились на первый этаж, перекусили фруктовым салатом с гренками и направились на пляж, купив каждому по пломбиру на палочке. Лайка о чем-то рассказывала, а я не вникал в суть и просто получал удовольствие от ее голоса. Мы шли рядом, и слова плавали в воздухе у нас за спиной. Под майку она не надела лифчик, и ее соски выпирали из-под ткани. «Чертова жарища», – сказала она, жадно кусая мороженое.
      Теплый песок, ручейками пробегающий сквозь пальцы, приятно согревал ступни. Справа – пальмы, слева – море. Несмотря на палящий зной, пляжик не пользовался особой популярностью. Кроме нас с Лайкой, на берегу отдыхало всего пару человек – все спали, прикрыв лица полотенцами.
      Я освежился в море, поймав лицом несколько накатывающих волн. Лайка от купания отказалась, внимательно смотрела на меня с шезлонга и курила, закинув ногу на ногу. Она глубоко затянулась и задержала дым в легких, получая от этого очевидное удовольствие. Даже больше, чем от секса. Я дождался, когда она уберет сигарету от лица, и жадно поцеловал ее в губы. Затем распластался сверху, отодвинул трусики, крепко взял за бедра и вошел в нее, пытаясь понять, получает ли она от меня такое же наслаждение, как от курева.
      Ответ лежал на поверхности. В ее сердце не больше нежности, чем в кассовом аппарате. И чем дольше я ласкал Лайку, тем отчетливее это понимал. Космический корабль страсти сбился с курса наслаждений.
      – Слушай, нам надо разбежаться, пока не поздно, – сказала она, намазывая руки солнцезащитным кремом. – Или ты правда думаешь, что я тебя люблю?
      Я лениво лежал на песке, перевернулся на живот и посмотрел на Лайку:
      – Ты о чем?
      – Так не бывает в жизни. То есть, я имею в виду… – Она подбирала слова. – С тобой классно заниматься сексом, но только на этом далеко не уедешь. У нас нет ни общих интересов, ни тем для разговоров. Дальше что?
      «И ведь не поспоришь. Дальше что?»
      Я присел на краешек шезлонга, поглаживая ее длинные тонкие ноги, которые она еще не успела намазать кремом.
      – Сказать что-то хочешь? – спросила Лайка.
      – Ну, знаешь…
      – Нет никаких «ну, знаешь», – она вскинула темные брови и полезла в пачку за очередной сигаретой. – Как бы хорошо нам ни было, рано или поздно это должно закончиться.
      – Разве тебе было с кем-нибудь так же хорошо, как со мной?
      – Дело не в этом…
      – Тогда в чем?
      Выдохнутый Лайкой дым медленно струился на фоне голубого неба.
      – Если сейчас ты подберешь правильные слова, – сказала она, – все может стать по-другому...
      «Подберу правильные слова?»
      Правильные слова… правильные поступки…
      Только все это херня. Ты никогда не знаешь, какие поступки и слова реально правильные. Словно сочиняешь песню и пытаешься угодить всем, не употребив таких слов, выражений и ассоциаций, от которых у слушателей уши в трубочку свернутся или им захочется плеваться. Можно хоть все слова в песне перебрать и половину выкинуть. И кто вообще сказал, что слов из песни не выкинешь?
      А если бы за каждое «правильное» решение у меня в голове позвякивал колокольчик, я бы стал счастливее? Только откуда этому дрянному колокольчику известно, что для меня верно, а что нет?
      Каждое неверное решение идет бонусом к верному. Пятно, след, шрам, осадок – выбирай на свой вкус. В этом нет ничего плохого – это всего лишь малая часть того, что останется с нами в конце пути. Просто дорога, которая куда-то нас приведет. Может быть, в петлю, а может – в бар к старым друзьям.
      – Хочешь, я посвящу тебе песню? – спросил я.
      Лайка улыбнулась, посмотрев на меня как на идиота:
      – Да, песни – единственное, в чем ты силен…
      И я прямо на ходу сочинил для нее новенькую песню. Глупую, наивную, про неразделенную любовь. Но со взрывным припевом. Петь я не умел, поэтому просто вслух диктовал приходившие в голову строки песни, выдерживая баланс и мелодичность.
      – Круто… Ты только что придумал? – спросила Лайка.
      Я не стал раскрывать всех карт, поэтому утвердительно кивнул в ответ. На самом деле, свежесочиненная песня – одна из черновых песен «Квадроголовы», которые я никому не показывал. У нее такая же ритмичность, как у главной песни «Счастливого Насилия», только содержание другое. Там про самовыражение, здесь про любовь. А казалось бы, достаточно заменить всего несколько рифм, и… движение сути повседневности завертится по-новому.
      Вот почему я находил вдохновение для новых песен даже в проплывающих мимо облаках. Пока я залипал на пушистые облачка, Кира застала Лайку, сидящую голой задницей на лице Танграма. Кира кричала, проклиная бывшего любовника всеми существующими ругательствами. А Танграм так и не смог объяснить, как его язык оказался между ног Лайки.
      Когда я узнал об этом, не смог удержаться и настоял на тройничке. Мы занялись этим прямо в автобусе на глазах офигевших Манчу и Буби. Сначала я сверху, Танграм снизу, а Лайка между нами. Затем я сзади, Лайка посередине, Танграм спереди. У Киры от увиденного челюсть отпала. Ее нашли где-то на уровне колен. Буби спрятался в багажном отделении автобуса.
      Позже я вышел на свежий воздух и, отмахиваясь от комаров, сел на траву. Следующим вечером Кира с красными от слез глазами села в автобус и вернулась домой к родителям. Но перед этим она застала Лайку, курящую сигарету и сидящую голой задницей на лице Танграма. Когда я узнал об этом, не смог сдержаться и разбил губу Танграму. Манчу заступился за друга, прокричал что-то на обезьяньем языке и разбил губу мне. Буби выкурил целый косяк и решил спрятаться в багажном отделении автобуса.
      Спасаясь от сердечных мук разбитого сердца, я спрятался вместе с ним. Чуть позже мы вылезли из багажника и сели за стол скручивать свежий косяк. Раскурили его на двоих и полетели над городом. Все выше и выше. К нам вскоре присоединился Манчу, за ним и Танграм. Мы летали вчетвером, парили над землей, над автобусом, над концертными площадками, скверами и парками.
      Лайка трясла меня за плечи, кричала что-то про «Счастливое Насилие», что наша банда пропустила все выступления, которые Лайка с трудом выбила, и что теперь организаторы вычеркивают наши имена из списков. Девушка была вне себя от злости, собрала вещи и уехала. Перед отъездом она проколола колеса автобуса.
      Когда дым в голове выветрился, я впервые за сутки вышел на свежий воздух. По небу безмятежно плыли пушистые облачка. Обернувшись, я увидел, как заплаканная Кира выбегает из автобуса. Недолго думая, я схватил ее за руку и втащил назад, чтобы разобраться, что произошло. А внутри застал голую Лайку, сидящую на лице Танграма. Ничего не оставалось делать, как присоединиться к ним.
      Мы занялись этим прямо в автобусе на глазах офигевших Манчу и Буби. Сначала я с Кирой, а Танграм с Лайкой. Затем я с Лайкой, Танграм с Кирой. Потом Лайка курила, а мы с Танграмом взяли Киру в оборот – я спереди, Кира посередине, Танграм сзади.
      Устав от женского внимания, я передал секс-эстафету Манчу и вышел на свежий воздух. По небу безмятежно плыли пушистые облачка. Наш микроавтобус выглядел так, словно ему не по себе от непотребств, творящихся сейчас внутри него. Точнее, пока еще не наш автобус. Танграм с Буби заприметили его в автопарке списанного транспорта. Бедолагу отправили на пенсию, но тот еще прекрасно себя чувствовал и был на ходу.
      Угнанный микроавтобус мы спрятали в гараже. Когда Лайка впервые увидела его, то скривила лицо, словно надкусила лимон. «И вы на этом убожестве собрались в тур?»
      Не собрались.
      Совесть мне не позволила. И я с повинной пришел в полицию, все им выложил. Никаких подельников не выдал и взял всю вину на себя. В красочных подробностях рассказал, как прокрался в автопарк ночью и угнал автобус, когда охранник заснул. Возможно, карма реально существует. И за свое «чистосердечное» я всего-то получил двести часов исправительных работ и штраф в размере полугодовой зарплаты в отцовской конторе.
      Каждое утро я вставал в пять часов и вместе с такими же «штрафниками» чистил улицы, отмывал памятники и собирал мусор с газонов. Однажды, подметая птичий помет, я поймал себя на мысли, что не хочу бросать свои песни. Интенсивно работая метлой, у себя в голове я сочинял новые тексты, возвращался домой и по памяти записывал их. Скорее всего, я никогда не успокоюсь. 

      – Я тебе уже ответил.
      – Тогда ты бредишь, – Танграм повернулся к Лайке. – Скажи ему, что он бредит.
      Девушка оторвалась от экрана телефона и взглянула на меня:
      – Реально бредишь.
      – Во, слышал? – возликовал Танграм. – С чего вдруг такой пессимизм?
      – Нет никакого пессимизма. Просто не думаю, что это хорошая идея, – ответил я.
      – Значит, ты не хочешь ехать в тур?
      – Не горю желанием. К тому же, на чем ты собрался ехать?
      – Да мы запросто найдем на чем! Нам всего-то нужен руль и четыре колеса.
      – И еще кровать, как минимум, – сказала Лайка. – И холодильник было бы неплохо.
      Я удивленно посмотрел на подругу:
      – А ты чего беспокоишься? С нами, что ли, поедешь?
      – А кто вам организует все это, по-твоему? – она с отвращением взглянула на пустой пивной стакан и отставила его в сторону. – Давайте закажем еще лагера.
      – Давайте, – сказал Танграм, оглядываясь в поисках официанта.
      Помню, на прошлой неделе показал Лайке черновики из альбома «Квадроголовы». У нее закорючки на лице свело от восторга, а Танграм загорелся идеей собрать группу. Эта идея и раньше мелькала в наших с ним разговорах, еще до того, как он познакомил меня с Лайкой, но мне все это казалось шутовством. Подростковой глупостью, которая выветрится из головы, когда мы повзрослеем. Да, я с детства писал песни и сочинял мелодии, но по-настоящему никогда это не воспринимал. И сейчас не воспринимаю.
      «Так бывает в реальной жизни, как думаешь?» — постоянно думал я.
      – Нам нужно заняться музыкой всерьез! – сказал Танграм, когда нам принесли пиво. Он отхлебнул из стакана и продолжил: – Давай, решайся уже. Соберем группу, Лайка организует все, как надо. Мы выступим, и все охренеют!
      – Дай мне пару дней подумать, окей? – произнес я.
      – Опять эти твои «дай подумать», «дай пару дней». Если мы будем гнуть свою линию, то рано или поздно куда-то придем, наверняка.
      – Хорошо, но не так быстро. У нас ведь впереди уйма времени. Мы никуда не торопимся, так?
      – Ну, тоже верно, – Танграм пожал плечами, не в силах со мной спорить, и сделал несколько глотков из стакана. – Эх, хочу себе новый роландовский комбик или какую-нибудь легковесную драм-машинку.
      – А ты за гитару выплатил долг?
      – Нет, конечно. Рассрочка еще одиннадцать месяцев!
      – Зато оригинальный фендер. Прикольно, – сказала Лайка. – О, ты можешь написать об этом песню? – обратилась она ко мне.
      – О чем?
      – О гитаре в рассрочку, хозяин которой балансирует на грани нищеты, но страсть к музыке и долг за гитару не дают ему скатиться на дно.
      – Хрен знает, наверное, могу.
      – И как бы назвать эту песню? – задумалась подруга.
      – О, знаю! – Танграм поднял вверх указательный палец. – Пять причин, по которым я должен съесть твою киску.
      Мы с Лайкой переглянулись и оба хрюкнули от смеха.
      – Как тебе это в голову пришло? – спросил я.
      – Зри в корень, – начал Танграм, отставив в сторону стакан с лагером. – Лирический герой песни не столько жаждет саму гитару, сколько девушку, которая пообещала сесть ему на лицо, если он станет обладателем легендарной гитары.
      – Окей, это первая причина. А остальные четыре?
      – Ну, парень страдает от одиночества, девушка очень красивая, – Танграм поочередно загибал пальцы, – и никто уже очень давно не сидел у него на лице.
      От последней причины Лайка негромко хихикнула и вдруг закатилась со смеху. Мы с Танграмом тоже заржали в голос.
      – Боже, как хорошо, я подобной убогой херни давно не слышала, – сказала Лайка, вытирая выступившие от смеха слезы.
      – А пятая причина? – никак не успокаивался я.
      Танграм задумался:
      – Не знаю, может быть, лирический герой тащится по татуированным девкам, а у его подруги на заднице татушка бабочки. Вон, как у Лайки.
      – Что?! Это неправда! – возмутилась подруга, не переставая улыбаться.
      – Татуировка бабочки? На заднице? – спросил я, собирая брови в загогулину.
      – Это не бабочка, дебилы. А тутовый шелкопряд, – ответила Лайка. – И не на заднице вообще-то, а на бедре.
      – Кто? Танграм, кого она назвала?
      – Ты когда-нибудь хотел заняться сексом с тутовым шелкопрядом? – вопросом на вопрос ответил мой друг. И мы снова залились неудержимым хохотом.
      – Не надо так ржать, мне и лет-то было всего ничего, когда я сделала эту татуировку.
      – А вот об этом я могу написать песню!
      – Закажите мне копченого сыра, я щас вернусь, – Лайка вышла в туалет, и мы с Танграмом остались вдвоем. Он странно посмотрел на меня.
      – Чем ты вообще занимаешься? – спросил он, не открывая рта. Или мне просто так показалось. – Разве ты еще не все сломал?
      «Сломал? Он издевается!»
      – Нет, еще не все, – ответил я.
      – Правда?
      Я делаю большой глоток пива, затем снимаю со стены чеховское ружье.
      – Хочу попробовать еще один сценарий.
      – В каком смысле… сценарий? – Танграм непонимающе хмурит лицо. – Сценарий чего? Песен с альбома?
      – Нет, сценарий жизни.
      Он молча допивает свой стакан лагера. Я вылавливаю мимо проходящего официанта и заказываю копченый сыр. Когда Лайка вернулась, на столе уже стояла тарелка с сыром, а порядком захмелевший Танграм негромко хлопнул в ладоши:
      – Вот если после смерти реально есть что-то, – говорит он, – не знаю, загробный мир или что еще… Я бы желал снова там встретиться с вами, ребята. Встретиться даже после смерти и вот так же просто посидеть и чего-нибудь выпить.
      – О, звучит отлично! Выпьем за это!
 
      А вот и я. Просто чудак, утром страдающий от скуки в офисе отцовской конторы, а по вечерам беспечно болтающийся в музыкальном магазине. Я так часто бываю здесь, что успел познакомиться с девушкой на кассе. На ее бейджике большими волнистыми буквами написано «Кира». Она сказала, что ее парень – классный гитарист, и мысль встретиться с ним теперь не выходит у меня из головы.
      Кира сказала, что его зовут Танграм. Конечно, это не имя, а псевдоним. У него типа свой «имидж», и на гитаре он играет почти профессионально. И вообще, по словам Киры, впереди у него большое будущее. Вот я и подумал, может быть, он глянет на мои песни, послушает мелодии. И, чем черт не шутит, может, мы даже с ним что-то сделаем вместе. Дуэт, например. Он на гитаре, я на вокале. Правда, я петь ни черта не умею. Да, это проблема. 
      Сидя напротив входа в музыкальный магазин и дожидаясь Танграма, которого я никогда раньше не видел, я незаметно для всех протираю ствол чеховского ружья от пыли.
      Вечер блуждал по городу за компанию вместе со спешащими с работы людьми, догорающее солнце отражалось в тысячах стеклянных витрин. В каждой из них – свое солнце. Тысячи копий одного и того же заходящего солнца. Я подумал о том, для чего я здесь.
      Сижу и жду человека, который меня даже не знает. И я его не знаю. Станем ли мы с ним друзьями, или он просто посмотрит на меня, пожмет плечами и скажет: «Мне это не интересно, у меня своих дел полно».
      Из этого разговора он и я ничего не получим, и ничего не потеряем. Круг замкнется дважды. Словно в караоке, стоя с микрофоном в руках, ты забываешь целый куплет, пытаешься читать слова с экрана, но не поспеваешь за ними. Неловко краснеешь перед посетителями вокруг. А потом начинается припев, и ты снова поешь, забывая про осечку, что была минуту назад. Что-то на уровне самоощущения. На уровне саморазрушения.
      О саморазрушении либо говорят в открытую, либо никак не говорят. Но это бред. Каждый должен говорить лично о собственном саморазрушении. Личное. Собственное. Саморазрушение.
      В музыкальный магазин зашел блондинистый парень с гитарным чехлом за спиной. Он обошел кассу, пристроился рядом с Кирой, поцеловал ее в щеку, совсем никого не смущаясь. Наверное, тот самый. Дождусь, когда будет выходить, и познакомлюсь с ним.
      Танграм о чем-то увлеченно болтал с Кирой. Они смеялись. И я почувствовал до боли знакомое чувство: «Не сейчас, не здесь, не с этими людьми».
      Я встаю со скамейки и, провожая взглядом закатные тени, вешаю чеховское ружье назад на стену. Оно будет висеть здесь, пока я снова про него не вспомню.
      «Удачи, Танграм. Ты сам по себе. И я тоже».
      В иных сценариях, возможно, все будет по-другому. И случится то, чего не случилось. Но сейчас я даже думать об этом не хочу. Мне нравится сегодняшний вечер. Розово-оранжевый закат на фоне уставших многоэтажек.
      Может быть, я напишу потом еще десяток новых песен, или две-три. Или вообще ни одной. Много ли можно написать, пропуская все через сердце?
      В любом случае, выбор есть всегда. И не нужно ничего усложнять. Жизнь и без того…
      А впрочем, это уже личное. На уровне самоощущения. На уровне саморазрушения.