Треба

 
-...Господи щедрый и милостивый, долготерпеливе и многомилостиве...-

 
Черна ночь, тепла.
Открыто окно, воздух, как парное молоко льется внутрь.
Последняя свеча догорит вот -вот, уже пламя колышется, уже чадит немного, пара секунд — и погаснет, но нужно успеть договорить молитву.
Она загадала. Она загадала сама себе эту схиму. В святой день, в праздник, когда открыты врата в небо, она сама себе придумала прочитать молитву сто сорок раз. Вознести ее к небу, чтобы долетели ее слова до самых звезд, до ушей Господа, до его сердца, до его души. Чтобы он встрепенулся и взглянул на нее, чтобы заметил. Ей больше и не нужно ничего — только чтобы заметил, остальное она сделает сама.

 
 - ...внуши молитву нашу и вонми гласу моления нашего... -

 
 шепчет она взволнованно. Сто тридцать девять повторений уже позади. Спина затекла и колени. Не чувствуются уже отяжелевшие мышцы, даже дышать тяжело. И кажется мира нет, никого нет на этой земле, ни городов, ни людей. Только она и ночь. Только свет: узкая, яркая щелка в темноте — тихое пламя свечи, как рыжий хитрый глазик, уставившийся на ее юное, вдохновленное, хоть и печальное лицо.
Жизнь коротка... Так же коротка, как жизнь этого огня.
Может стать — ярким пламенем, а может погаснуть бесследно.
Может спалить полгорода, может зажечь очаг для приготовления обеда, может погаснуть бесследно.
А может служить порталом — ярким лучиком, длинной нитью, соединяющей ее и Бога.
Взгляд встретился с пламенем. Словно объединился в одно целое, неделимое, ее даже покачивает от усталости. То ли от долгих повторений, то ли от неверия в будущее, то ли от уныния.

 
- ...сотвори с нами знамение во благо...-

 
 Смыкаются ресницы на мгновение, и вновь распахиваются.
 Грудь вздымается, колышется тонкая ткань, взлетая вверх.
 Кто знает, что случится с ней завтра, кто знает? Кто предугадать может? Кто может предположить?
Пройденный путь ясен, только обернись — вот он, как на ладони.
Грязь, чернь, арена цирка, усыпанная песком, залитая потом, кровью и слезами. Усеянная страданиями и унижениями. Засыпанная хохотом толпы.
Все радостно, если не думать о том, какой ценой.
Все легко, если не знать, сколько повторений.
Все кажется, вверх, к мастерству, к отточенным движениям, гармоничным, гибким, ласкающим глаз, все более и более красивым, если репетировать усердно.
Но на деле — вниз и вниз, грязно, пошло, унизительно, с каждым годом все тяжелее, все безобразнее и все отвратительнее.
Самое дно. Самое-самое дно. Представления, где тебя обольют хохотом, как помоями. Кулисы, с резким запахом навоза и корма одновременно, чьи -то тяжелые шаги, шорох занавески, звон монет, за которые продадут ее тело, пока находятся покупатели.
Какова ее цена? А потрогать? А возлечь на ложе? А остаться на ночь?
А пойти за благородным господином, куда он укажет?
И никакого выхода, кроме того, одного, за грязным, уже оборванным, в дырах и лохмотьях занавесом. Кроме одного выхода — входа на арену.

 
...- настави нас на путь Твой, еже ходити во истине Твоей: возвесели сердца наша во еже боятися имене Твоего святаго...-

 
«Вырви меня из этой ловушки, Господи!» - Поднимает она голову наверх и глаза ее, темные, глубокие, умные, пронизывают темноту. - «Я чувствую себя такой крошечной сейчас. Одной всегда. Беззащитной, не знающей, куда бежать. В какую сторону идти, что сделать, чтобы выбраться из этого бесконечного круга. Бесконечного, как окантовка арены.

 
­-...зане велий еси Ты и творяй чудеса, ты есг един...-

 
Где-то там есть же ты, - возвращается взгляд к свече. Свеча дрожит с тихим шелестом. И она дрожит с тихим шелестом, и ночь дрожит за окном. Все в преддверии каких -то чудес. Но каких? И когда? И справлюсь ли? Справлюсь. Только дай шанс, Господи!
Блестят глаза, расширяются зрачки. Ямочка между ключицами бьется в такт глухого кукования птицы где-то там, далеко.

 
-...и несть подобен Тебе в бозех, Господи...-

 
Верую в тебя! В тебя, как в сущее, в тебя, как в вечное, то незыблемое, что будет всегда и было всегда, и даже когда меня еще не было, и даже когда меня уже не будет. Ни меня, ни этой свечи, ни ночи этой, ни мира этого.

 
Темень накрывает все. Даже колокола уже отстучали.
Даже звери заснули. Даже птицы отпели.
Люди спят — и измученные работой, и отдохнувшие. Наоравшиеся вдоволь, накуражившиеся, спят, кто расслабленной улыбкой, кто с самодовольной.
Только она одна сидит. Она и пламя. Когда уходит толпа, когда затихает цирк, когда эти жадные, шарящие повсюду руки исчезают в ночи, и можно быстро окунуться, обмыв себя парой горстей воды. Быстро сжевать кусок старого сыра с сухим хлебом. И, выдохнув, посидеть молча.
И подумать о том, как бы было здорово не терпеть. Не потакать чьим-то слабостям, не нюхать чьи-то опрелости. Не прижиматься губами к грубым телам, не делать вид, что тебе нравится.
Как бы было здорово смеяться тогда, когда хочется, а не тогда, когда надо. И засыпать сытой. И спать без мысли о том, что кто-то на тебя посягнет. Что нет опасности для жизни,что тебе никто не свернет голову случайно. Ни голову, ни руки, ни ноги. Не обидит никто. Не наорет и не нагрубит.

 
-...силен в милости и благ в крепости...-

 
Вдох, выдох, от выдоха даже пламя упало, почти плашмя, вновь поднялось, но уже тихое, слабое. Кашляет черным вверх, обнажает короткий, совсем короткий фитиль. Вот-вот погаснет. Вот-вот.
Вся моя жизнь может закончиться вот -вот. Каждую секунду. Не на арене, так под тяжелой рукой какого-нибудь пьяного урода. Закрывает она глаза, обреченно.

 
-...во еже помогати, и утешати, и спасати вся уповающыя во имя святое Твое...-

 
Не на кого надеяться. Только на тебя, Господи, даже на себя надежды нет. Я смогу, только, если ты протянешь руку свою. Если ты одаришь меня удачей. Только если ты будешь рядом. Только будь. Только стань.
Обещаю … все обещаю. Верность, терпение, всю жизнь - тебе обещаю.

 
-...Яко подобает тебе всякая слава, честь и поклонение Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне и присно и во веки веков. Аминь...

 
Она выдохнула, пламя согласно мигнуло в темноте и погасло.
В кромешной темноте Феодора встала, на ощупь нашла стену и придерживаясь рукой, еле-еле, крохотными шажочками, чтобы не подскользнуться и никуда не упасть, не пораниться, не стукнуться ни обо что, пошла к своему углу. Крохотному лежалому матрасику, за куцей занавеской, загораживающей ее от мира, где-то в самой глубине кулис местного нищего цирка.
Где находился единственный пока принадлежавший ей по праву клочок мира, длиной меньше сажени. Ей принадлежавший, Феодоре, будущей великой деспоине, императрице, законной жене и соправительнице императора Византийской империи Юстиниана 1.