Весенний ноктюрн

ВЕСЕННИЙ НОКТЮРН
Старик бережно держал в руках пушистого, жёлтого цыпленка.
В пригоршнях у него было тесно и жарко. Пушистый желтый комочек, похожий на одуванчик, который только что сорвали, пищал и тыкался влажным холодным носиком в складку между большим и указательным пальцем. Кожа на ладонях у деда была сухая, в глубоких трещинках. За семьдесят лет работы в мастерской и в огороде она стала похожа на старую дубовую кору. Но для цыпленка эта шершавость была, как материнское крыло - надежной и теплой. Пахло от малыша  ароматным сеном  и той особенной, хрупкой свежестью, какой пахнут только что вылупившиеся птенцы и младенцы.
Старик прикрыв его ладонью от сквозняка, решил показать внучке, и, осторожно, почти бесшумно, вошел в дом.
Нежная, как легкий весенний дождь, музыка заставила старика двигаться очень тихо, но ноги сами принесли его в залитый солнцем зал. Он замер на пороге, чувствуя, как защемило под ложечкой: не больно, а сладко-тревожно, как это всегда бывает перед чем-то очень важным.
Внучка Аннушка сидела за старым, рассохшимся, но все еще отлично звучащим пианино «Красный Октябрь». Солнце, пробиваясь сквозь кружевную занавеску, рисовало на полированной крышке инструмента золотые узоры. Девушка была в легком ситцевом платьице в мелкий цветочек — рукава чуть подвернуты, чтобы не мешали, а русые курчавые волосы, схваченные на затылке простой резинкой, рассыпались по плечам. Деду вдруг бросилось в глаза, как она склонила голову набок, вслушиваясь в мелодию. Точно так же делала ее бабушка, когда сомневалась в правильности ноты. Такая же ямочка на левой щеке появлялась у неё, когда она хмурилась от усердия. Только у бабушки в юности были тугие косички, а у внучки — пушистый пучок.
Аннушка играла еще очень робко, но увлеченно и чисто. Она разучивала тот самый ноктюрн.
Пальцы старика невольно сжались, и цыпленок удивленно запищал, зарывшись глубже в шершавую ладонь. По спине пробежал холодок, тот самый, что всегда приходил вместе с воспоминаниями. Дед почувствовал, как на него накатила волна нежности и умиления и, почему-то, предательски, защипало в носу. Он часто-часто заморгал, сдерживая слёзы. Чтобы успокоиться, он прижал цыпленка к груди, прямо к клетчатой фланелевой рубашке, и ощутил, как сквозь ткань пробивается тепло маленького тельца — пульсирующее, живое, успокаивающее.
Старик смотрел не на внучку. Он смотрел сквозь нее. Сквозь долгие - долгие годы одиночества.
Ему виделась другая девушка: тонкие запястья, светлый локон, упавший на клавиши, и такой же яркий солнечный свет, падающий точно так же, но сорок лет назад. Она играла эту же пьесу. Ей было семнадцать, и она улыбалась ему, сбиваясь с ритма. Ему, неуклюжему белобрысому парню в веснушках, который стоял в дверях с глупым и счастливым ввраюением на лице. Он помнил аромат ее волос, смешавшийся с запахом сирени из распахнутого окна. Сейчас в комнате пахло по-другому: старым деревом и пылью. Но в ушах звучала та же прекрасная музыка.
"Господи, - подумал он, чувствуя, как под пальцами бьется крошечное цыплячье сердечко, а в ушах звучит музыка, воскрешающая прошлое, - Как прекрасно она играет! "
Мысль оборвалась. «Она»  сейчас означало сразу обеих: и ту, семнадцатилетнюю красавицу, и эту, девушку-ребёнка за пианино. Дед вдруг осознал, что время сыграло с ним странную шутку: его любовь, его девушка с косичками, теперь смотрит на него глазами внучки из-под такой же солнечной  челки. Только клавиши пожелтели, да руки были еще, почти, детскими.
Девочка взяла последний аккорд и обернулась, сияя от восторга.
— Деда! Ты слышал? Я смогла! Я выучила! Правда, похоже на то, как бабушка играла?
Она соскочила со стула и бросилась к нему, заглянув в лицо снизу вверх. Глаза у нее были серые, в крапинку- бабушкины глаза. Цыпленок, почуяв рядом движение, просунул головку между пальцев и уставился на девочку черными бусинками.
Старик хотел что-то ответить, но в горле застрял ком. Он только кивнул, чувствуя, как предательски дрогнули губы. Свободной рукой он прижал девочку к груди, к той  фланелевой рубашке, на которой, с другой стороны  грелся цыпленок.
Но девочка тут же отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть ему в ладони.
— Ой! — выдохнула она чуть слышно. — Дай посмотрю...
И прежде чем старик успел что-то сказать, она бережно, кончиками тонких пальчиков, стала разжимать его заскорузлую, натруженную руку. Делала она это так осторожно, будто боялась сделать больно и ему, и этому милому крошечному существу. Ее маленькие руки, еще по-детски пухлые, с ямочками на сгибах, казались такими беззащитными рядом с его узловатой, прожженной жизнью ладонью.
— Какой ты теплый, — прошептала она, обращаясь уже не к деду, а к цыпленку, когда тот оказался в ее ладошке. Цыпленок пискнул, перевернулся и зарылся головой между согнутых пальцев.
Аннушка прикрыла цыпленка второй ладонью, прижала его к груди,  и всем тельцем прильнула к деду, уткнувшись носом в теплую фланелевую рубашку. Цыпленок оказался зажат между ними: между старческим теплом и детским, между прошлым и будущим, между двумя любящими сердцами, бьющимися в унисон.
Старик улыбнулся. Минуту назад, держа в руках эту трепетную, только  начинающуюся жизнь, и слушая музыку, которую когда-то подарила ему любимая женщина, он понял, что время   никуда не уходит-оно просто замирает и ждёт. Иногда, оно замирает оно ровно на столько, сколько длится одно исереннее объятие, хрупкое, как цыпленок, и вечное, как ноктюрн.
"Господи, - подумал старик-
и кто бы мог подумать, что она так замечательно играет на фортепиано. "
Ноктю;рн (от фр. nocturne — «ночной») — распространившееся с начала XIX века название музыкальных пьес (обычно инструментальных, реже — вокальных) лирического, мечтательного характера.
26.02.26.
Лариса Рудковская