Слезы Дудука глава 18

На фото: Мартиросов Александр Семенович (Гамаз) 10.08.1902-16.08.1979, умер в 77 лет, захоронен в г. Ставрополе. Жена Кайран (Галя) Минаевна 07.05.1912-12.08.1993, умерла на 81 году жизни, захоронена в г. Ставрополе)
Глава 18
Лиза, что такое счастье? – спросила Кнарочка, усердно вымешивая тесто своими маленькими ручками.
Чтобы помогать Лизе на кухне, она вставала на низенькую скамеечку, такую, какие были в каждом доме и служили подспорьем при растопке печи.
– Кнарик! Откуда ты берешь эти вопросы? – Лиза была в добром расположении духа и охотно отозвалась на разговор.
– Мы с Аней Кархмазянц ходим в армянскую церковь, там батюшка обо всем рассказывает, – простодушно ответила Кнарочка.
Кнарочка любила поболтать, раньше, до смерти мамы она все горести и радости обсуждала с Майрам. Теперь же после смерти мамы Кнарочка могла поделиться своими детскими переживаниями и маленькими секретами с Лизой и Аней. 
С Аней они последнее время виделись мельком и поболтать не было времени, на Станичной Кнарочка с отцом и Ардашиком появлялись поздно, почти перед сном.
С Лизой же можно было поболтать только тогда, когда она находилась в хорошем расположении духа. В такие моменты Кнарочка щебетала без умолку, а та, в свою очередь, могла выведать у сестры любую тайну.
- Что вы там в церкви делаете? Неужели богу молитесь? – спросила Лиза, словно подкрадываясь.
Нельзя было сказать, что Лиза не верила в Бога, она верила, но своей особенной верой. Она не понимала, как Всевышний допустил такое жестокое убийство ее семьи, чем он был занят, что не заметил, как в Турции убивают детей и женщин? Лиза не ходила в церковь, молилась дома Пресвятой Богородице и только за живых.
- Мы с Аней молитв не знаем, когда святой отец читает молитвы, я ничего не могу понять, что он говорит, но мне все равно нравится слушать.
- А что Сероп? Грустит, когда приходит домой? — резко перевела разговор Лиза.
- Нет, играет с Ардшиком, садится на табуретку, кладет ногу на ногу, а Ардашик садится на ногу, папа качает его, иногда даже подбрасывает — на этих словах Кнарик отряхнула руки от муки, села на табуреточку, которая несколько секунд назад служила ей ступенькой, положила ногу на ногу.
- Ардаш! Иди, покажем Лизе, как папа тебя катает.
Малыш с удовольствием подбежал к сестре и стал моститься на ногу Кнары, но ступня сестры была слишком мала, а ножка слишком тонка, чтобы покачать брата. Качели в исполнении Кнарочки не получились. Смеясь, Ардашик упал на пол.
- Вот так папа качает Ардаша, - принялась снова месить тесто, сказала Кнара.
- У отца ноги болят, а вы прыгаете, - недовольно взглянув на Ардаша, сказала Лиза.
- Сестра, не ругайся, я ему каждый день ноги мою, папа топит печь, я грею воду и в тазу, ну в том, в котором мама стирала и нас купала, мою ему ноги.
В армянских семьях считалось признаком любви и уважения мыть своим родителям, бабушкам и дедушкам ноги, помогать купаться, тереть спину.
- Молодец, а что ноги распухшие? Смотрю, он еле ходит.
- Да, ноги у папы болят, но он мне никогда не жалуется.
- Береги отца, он у вас один, если умрет, в детский дом пойдете, - сказала Лиза.
Конечно же в детский дом их никто и никогда не отдаст, даже если не станет Серопа. Лиза так сказала, чтобы Кнарочка еще больше заботилась и берегла их отца.
Глаза Кнарочки расширились от ужаса. Слова Лизы прозвучали как похоронный звон, предвещающий неминуемую беду. Детский дом! Это слово материализовалась в ее воображении, рисуя картины серых стен, холодных кроватей и чужих, равнодушных лиц. В то время осиротевшие дети попадали туда, иногда матери, которые не могли прокормить чад, чтобы избежать голодной смерти, оставляли детей возле детского дома. Кнарочка слушала эти истории и панически боялась оказаться в казенном доме.
- Не говори так, Лиза! - взмолилась Кнарочка.
- Папа не умрет! Я буду молиться Богородице, чтобы он всегда был с нами! Она помнила, как мама, бывало, шептала слова благодарности Богу, глядя на спящих детей, и Кнарочка верила, что эта наивная молитва достигнет небес. Лиза вздохнула.
- Не плачь, глупенькая, - сказала она, смягчившись,
- Я просто хотела, чтобы ты понимала, как важно беречь отца. Он для вас теперь и мама, и папа.
Кнарочка вытерла слезы тыльной стороной ладони и с новой энергией принялась месить тесто. В ее маленьком сердечке рождалась решимость – она будет самой преданной дочерью, самой заботливой сестрой. Она станет ангелом-хранителем для своего отца, Лидочки и брата Ардашика, постарается оградить их от всех бед и несчастий.
Разговор прервался с появлением свекрови. Она не придерживалась никаких приличий, приходила к Лизе, когда ей хотелось. Лиза по натуре была немногословной. С чужими не поддерживала бесед, а со свекровью разговаривала, односложно отвечая на вопросы. И как мать Антона ни пыталась расположить невестку к себе, ничего не получалось. Поэтому свекровь, приходя к Лизе, с порога начинала свой монолог, словно беседуя сама с собой. 
Вот и теперь она зашла как к себе домой, демонстративно взяла на руки Жору, дала леденец Вараздату. Тем самым показывая, что остальные дети ей не нужны.
Ардашик, уловил витающий в воздухе скандал, поспешил спрятаться за Лизиной юбкой, потихоньку выглядывал, словно проверял: не ушла ли эта злая бабка.
А свекровь не спешила уходить, она явно хотела скандала. Кнарочка тоже ощутила этот негатив и еще старательнее стала месить тесто. Лиза была крайне напряжена, ребенок, который находился в утробе стал активно биться. Заплакала Лида, обычно она плакала тихо, слишком слабой было ее здоровье, но сейчас Лидочка плакала, словно хотела прогнать эту женщину, которая своим появлением нарушила создавшуюся идиллию.
- Пойди успокой сестру, - тихонько сказала Лиза Кнарочке.
Кнарочка взяла на руки крошечную Лидочку, стала ее качать, но сестра не хотела успокаиваться. Ардашик понимал, что от плача Лиды все нервничают и постарался своей ручонкой прикрыть ротик сестры, чтобы приглушить крик.
Свекрови все это было на руку, она с ненавистью смотрела на детей Серопа, на беременную Лизу.
- Пойду принесу воды, - спохватилась Лиза, вытирая руки.
- Я вижу, как ты по два ведра воды и угля таскаешь, хочешь избавиться от моего внука, чтобы растить этих турков, - не выбирая слов, почти прокричала свекровь.
В чем-то свекровь не ошибалась. Однажды, будучи беременной, Лиза слишком нагрузила себя физически и произошел выкидыш на раннем сроке. В этот момент Лиза поняла, что беременность можно прервать, подняв тяжести.
Вот и теперь Лиза специально носила тяжелые ведра с углем и водой с надеждой на выкидыш. Лизе было очень трудно, и если бы только бытовые трудности, но недовольство свекрови и беспокойство за Серопа были основной причиной нежелательной беременности. Лиза понимала, что на некоторое время выйдет из строя пока будет рожать ребенка и сразу после родов, не сможет полноценно вести хозяйство, заботиться о детях муже и отце. Поэтому всячески провоцировала выкидыш. Но опытную и всеведущую свекровь провести было очень трудно. А ребенок внутри утробы крепко держался, и теперь было понятно, что рождение неизбежно.
В это время Антон, словно почувствовал, что дома назревает скандал, резко прервал работу и появился на пороге в самый разгар монолога своей мамы. Заметив сына, мать словно обрела второе дыхание.
- Твоя жена беременна, она хочет избавиться от твоего ребенка, хочет воспитывать этих сирот-турков, а не твоих детей.
Антон любил, жалел и всячески поддерживал Лизу во всем, никогда не пренебрегал ее мнением. Хорошо относился к безвременно ушедшей Майрам, уважал Серопа и старался помогать. Антона не раздражало присутствие сирот, он себя убедил, что это временно, Лидочка окрепнет и дети Серопа станут снова жить на Станичной. Но то, что его родная жена предпочитает воспитывать осиротевших брата и сестер, а от своего родного ребенка хочет избавиться, ему явно не нравилось.
Тем временем Лиза продолжала готовить еду с невозмутимым видом. Кнарочка с Ардашиком забились в угол. Кнарочка понимала, что скандал произошел из-за них, но она не понимала, почему бабушка говорит, что они турки, причем здесь убийство армянского народа. Она не могла связать воедино все слова и обвинения. В ее голове родилось много вопросов.
Сероп вошел в дом Антона и Лизы в разгар конфликта. С первых слов Сероп понял причину этого скандала. Не вступая в диалог, взял на руки Лидочку, Ардашика за руку.
- Идем домой, - спокойно сказал Кнарочке.
После их ухода свекровь внезапно успокоилась и поспешила тоже уйти восвояси.
Лиза с Антоном и детьми чувствовали себя опустошенными. Воцарилась звенящая тишина. Антон взглянул в полные слез глаза жены и сердце сжалось, он как никто понимал и чувствовал состояние Лизы. Он взял из рук жены посуду, прижал к себе. Лиза заплакала.
- Лиза, не плачь, мама не со зла, она завтра успокоится и все останется как прежде, - старался успокоить жену Антон.
- Я придумаю, обязательно придумаю что- нибуь, потерпи хорошая моя.
Этой ночью никто не спал.
Лиза вспоминала слова свекрови, ей было обидно, она не понимала, как дальше жить. Отказаться от отца и его детей, тем самым сохранить хорошие отношения со свекровью?
Антон тоже думал над словами матери. Его сверлила мысль о найденном золоте, вот если бы он смог на монеты купить жилье и жить отдельно от родителей. Антон был обладателем несметного богатства, но если власти узнают, что он нашел клад, все заберут, а его посадят в тюрьму. Ну и что тогда будет делать Лиза? Как справится с детьми и хозяйством?
Сероп думал, что пора жить самим. Кнарочка слишком мала, чтобы полноценно выполнять домашнюю работу. Решил, что будет платить Мамонтовне продуктами или деньгами, чтобы она присматривала за детьми. Ну если Мамонтовна не согласится, тогда придется присмотреться к женщинам на мельнице. 
Кнарочка и раньше слышала от взрослых плохие суждения и высказывания о турках. Она знала, что турки враги, но не могла понять какое отношение она с Ардашиком и Лидой имеют к этой нации. Кнарочка очень хотела узнать правду.
И только мама Антона спала спокойным безмятежным сном с чувством исполненного долга.
Иногда мы обижаемся на людей, которые своим недовольством вскрывают «жизненные фурункулы», те ситуации, которые требуют действий, но участники этих обстоятельств оттягивают решение смирением или ждут, что все само собой наладится.
Свекровь своими словами всех привела в действие. Целью этих действий должно было быть благополучие и спокойствие семьи сына, но мы предполагаем, а Бог располагает.
Едва дождавшись утра, Лиза прибежала к Серопу, принесла лепешки и молоко.
- У меня мало времени, я заберу Лидочку, не сопротивляйся, у тебя она умрет, Лида очень слабенькая, я смогу ее выходить, ты нет, - сказала Лиза отцу, взяла на руки запеленатый кулечек и побежала домой.

Антон был в замешательстве, с одной стороны он понимал, что еще один ребенок к тем, которые уже есть, это больше растрат и хлопот. С другой стороны, убить своего ребенка? Да, он пока еще не родился, но он уже живет, реагирует на его голос, активно бьется в животе жены. В своих размышлениях Антон доходил до крайности, тенью вставали курды, которые безжалостны были к армянским семьям. Действия Лизы вызвать выкидыш непонятным образом ассоциировались с резней армян. Да еще эти дети Майрам со своими турецкими корнями….
Невероятным образом жизнь вращалась вокруг геноцида армян: каждая армянская семья понесла потери близких и при любых застольях эта тема поднималась, женщины рыдая, слали проклятия в адрес всего турецкого народа, мужчины замолкали, тем самым показывая, что разделяют страдания своих жен, тайком вытирая слезы. 
С момента находки клада голову Антона не покидала мысль, как продать монеты. Клад Антона жег его соблазном. Он все время думал, как же продать хоть одну монету. И это естественно: обладать таким богатством и не иметь возможности им воспользоваться приводило Антона в бешенство. Но страх попасть в тюрьму и лишиться не только клада, но и нажитого имущества, его останавливал. Антон был умным, не болтливым и рассудительным человеком. О его находке до сих пор не знал никто, даже Лиза. Случаи обысков и арестов людей, которые были обладателями клада, участились. По городу ходили слухи о том, что кого-то арестовали, забрали все, что было, теперь эти семьи были не только без клада, но еще и без основного добытчика - отца и мужа.
Антон продолжал заниматься частной практикой - ремонтировал обувь, некоторые слишком разговорчивые клиенты приносили самые свежие новости, делились тем, что услышали на рынке или в бане. Поэтому Антону не нужно было никуда ходить, чтобы узнать городские новости.
Антон склонился над старыми сапогами, которые уже давно пора было выбросить, латая в них дыры. Его руки действовали сами по себе, словно привычка вела их по знакомому пути. В голове же, как заноза, сверлила мысль о монетах. Как их безопасно продать, чтобы и себе, и семье не навредить? Или хотя бы обменять на еду и одежду для детей. А сапоги… сапоги чинились словно по инерции, пока разум был занят куда более насущными, тревожными вопросами.
Размышления были нарушены появлением знакомого лица. Это был постоянный клиент - человек, чья жизнь представляла собой причудливое переплетение прошлого и настоящего. Когда-то он был банкиром, чье богатство казалось безграничным, но теперь он предпочитал маскироваться под сторонника пролетариата. Советская власть, без сомнения, конфисковала львиную долю его состояния, но, как гласит народная мудрость, еврей не был бы евреем, если бы не сохранил для себя самое дорогое. Он никогда не тратился на починку старой обуви, а предпочитал сшить новую.
- Как дела, дружище, - не скрывая хорошего настроения обратился еврей к Антону.
Антон не отрываясь от работы поприветствовал клиента. Про себя же подумал: «Принесла тебя нелегкая». Причина такого настроения была неслучайна: этот человек славился своей скупостью и постоянными придирками. Заказывая обувь для всей семьи, всегда пытался сбить цену, торговался до последнего, а требования предъявлял высокие, которые редко удавалось удовлетворить с первого раза. Многие сапожники в Ставрополе старались с ним не связываться, но Антон в силу своего спокойного, уступчивого характера терпеливо выслушивал все претензии и иногда даже переделывал работу. Еврей же пользовался этим и заказывал обувь исключительно у Антона.
- Добрый день, - сказал вслух Антон.
Еврей уловил плохое настроение собеседника, но он пришел к нему, чтобы заказать новые сапоги, и по большому счету эмоциональное состояние Антона его мало интересовало.
- Антон, у меня есть отличные выделанные шкуры, – начал еврей, – сможешь пошить мне сапоги?
И не дождавшись положительного ответа, еврей стал объяснять, какой фасон сапог хочет, руками показывая те детали, которые не мог описать словами.
Антон пытался понять, но со слов так и не смог представить обувь, которую хочет клиент.
- Так, давайте по порядку, покажите шкуры.
Еврей стал разматывать свернутые в рулон шкуры.
- Откуда вы их взяли? – поинтересовался Антон, внимательно осматривая материал.
Шкуры были грубой выделки, жесткие, с ломающимися на сгибах участками.
- Плохая выделка, из такого материала ничего путного не выйдет, – вынес свой вердикт Антон, – то, что вы хотите, из них не сшить.
- Можете обратиться к Гамазу, он живет через три дома от моего, - показывая рукой в каком направлении нужно двигаться, сказал Антон.
- Он хороший мастер, знает секреты выделки шкур любых животных, из шкур его выделки можно пошить даже шубу или шапку, они мягкие, как бархат, - подытожил Антон.
- А ваши шкурки, к сожалению, не годятся, – заключил Антон, бросив еще один взгляд на материал, – но, возможно, Гамаз согласится обработать их заново.
Еврей не собирался уходить, сдаваться так быстро – это было не для него. Он не привык к поражениям, как хитрый лис стал подбираться к Антону с другой стороны. И вместо того, чтобы попрощаться и уйти, еврей сел в кресло рядом с верстаком.
- Вижу у тебя настроение плохое, что случилось? Может я смогу тебе чем-то помочь? – буквально проникая в душу, говорил еврей.
Антон не хотел делиться мыслями, но и терять клиента не желал. Поэтому, стараясь быть предельно кратким, ответил:
- Семья растет, места мало, жена с мамой перестали ладить. Думаю, как начать жить самостоятельно.
С этими словами он достал амбарную книгу, где аккуратно вел записи о клиентских заказах.
Еврей не пропускал ни одного движения. Внимательно наблюдая за Антоном, он заметил:
- У тебя красивый почерк. Ты хорошо обучен грамоте. Почему не пойдешь работать на новую власть? Там сейчас нужны грамотные люди, - сказал еврей не отрывая взгляда от записей в книге.
- Они даже квартиры дают, разделили дома и подворья купцов, а теперь раздают нищебродам, - на этих словах еврей запнулся, в голове промелькнуло: «Не принял ли сапожник последние слова в свой адрес?». Ему совсем не хотелось с ним ссориться.
Но Антон, погрузившись в мысли о фасоне сапог, ответил рассеянно:
- Я не думал об этом.
- Серго Орджоникидзе, знаешь такого? – прищурив один глаз, словно изучая политическую подкованность Антона, спросил еврей.
Антон действительно не интересовался политикой, его жизнь была подчинена простым человеческим заботам о семье. И о горшке с золотом, которым он так и не мог понять, когда и как воспользоваться.
- Так вот Серго, будучи наркомом тяжелой промышленности СССР, выдвинул Главный лозунг: «Кадры решают всё!», - не дожидаясь ответа, продолжил еврей.
Антон рисовал эскиз сапог, стараясь уловить суть устного рассказа и хаотичного размахивания рук еврея. Рассказ еврея был фоном играющего радио, тем не менее были слова, над которыми Антон решил подумать позже. Сейчас же его интересовал один единственный вопрос: из чего будут сапоги?
То, о чем думал Антон, еврей уже давным-давно продумал.
- Гамаз тоже сможет тебе помочь устроиться на госслужбу.
- Я не знаю, в чем секрет этого человека, но он может договориться о чем угодно, с кем угодно, - как то задумчиво говорил еврей. Будто эту загадку он пока не разгадал.
- Иногда складывается такое впечатление, что его Бог поцеловал в лоб, все двери перед ним открываются сами, - бормотал еврей.
В его голосе звучала смесь восхищения, легкой зависти с оттенком горечи, как будто он вспоминал о собственных неудачах. Он говорил словно сам себе, делясь сокровенным наблюдением.
Тем временем Антон закончил эскиз и уже был готов задать главный вопрос, как еврей его опередил:
- Антон, пойди к Гамазу поговори о своем трудоустройстве и заодно покажи шкуры, думаю он тебе не откажет.
- Ты армянин, он армянин, оба беженецы из Турции, вам есть о чем поговорить, нарды, чай….- многозначительно жестикулируя руками сказал еврей.
Антон так устал от общения с этим человеком, что готов был согласиться с чем угодно, лишь бы он поскорее ушел.
Клиент почувствовал усталость Антона, полез в карман и вытащил золотую десятирублевую николаевскую монету, положил на верстак.
- Это плата за труды.
Антон смотрел на монету и не мог отвести взгляд, лицо побледнело, руки слегка задрожали, он был в предобморочном состоянии. Еврей не ожидал такой реакции на золото, ему было невдомёк, что у Антона в схроне глиняный горшок доверху набитый такими же монетами, как эта.
- Это золотая монета, ты что, никогда не видел раньше, бери, бери - продашь, купишь детям еды.
Еврей ушел, оставил шкурки и монету.   
Лиза, лежа в постели, погладила живот, неуклюже встала пошла к печке. Ее дни проходили в бесконечном круговороте приготовления еды. Сама же Лиза питалась крохами, экономя на себе до последней возможности, пока голод не доводил ее до обморока. В такие моменты она находила странное спасение: ломала тонкие веточки вишни, размягчала их во рту до податливости и жевала, это ненадолго утоляло ее голод. Еды, которую она готовила, всегда было катастрофически мало.
Лиза подошла к печи и услышала шлепанье маленьких босых ножек за спиной. Маленький Ардашик всегда крутился рядом печкой, терпеливо следил за движениями сестры в ожидании, что по окончании приготовления пищи ему обязательно дадут облизать кастрюлю или сковороду. Ардашик так вылизывал посуду, что та не нуждалась в тщательном мытье. Лиза специально оставляла там немного больше еды, а Ардашик очень радовался этому. Каждый раз Лиза говорила одну и туже фразу:
- Какой молодец! Мне даже не придется мыть кастрюлю, – с иронией хвалила Ардашика Лиза. От этих похвал мальчик был на седьмом небе.
Пятерых детей и троих взрослых прокормить ох как непросто, да и сама в положении. Лиза посмотрела за окошко, снежная буря замела их почти до половины. Лиза не любила зиму, а в этом году она ей казалась неимоверно долгой, холодной. Лиза потихоньку, стараясь не разбудить остальных детей, стала растапливать печь. Сонный Ардашик старался помочь сестре, но скорее мешал. Антон тоже проснулся, поспешил во двор чистить дорожки от снега.
Беременность делала Лизу сентиментальной и ранимой, что ей совсем несвойственно. Лиза хотела дочь и теперь она была уверена, что этот третий ребенок будет девочкой. Лиза, как и все женщины в ее положении, мечтала о косичках и бантиках, она непременно назовет свою маленькую дочурку Аревик, именем мамы. В своих мечтах Лиза доходила очень далеко. Ей даже мерещилась свадьба дочери.   
Родственники Антона, которые раньше так плохо относились к малышке Майрам, теперь вынуждены были терпеть присутствие детей турчанки.
В свою очередь у Лизы были смешанные чувства, во всей этой ситуации ей очень было жаль отца и все, что она делала для осиротевших детей Майрам, только ради Серопа. Лиза старалась оправдаться перед родственниками Антона, грубо одергивала и кричала на детей при любом удобном случае. Из соображения, чтобы свекровь думала, что она тоже не хочет воспитывать сирот, но ничего сделать не может.
Малыши все происходящее воспринимали как должное, они не помнили рук и любви матери.
Но жить у Лизы они не могли, там было слишком тесно, да и родственники Антона смотрели исподлобья. Они, не знали, что Сероп отдавал все заработанные деньги Лизе. Он не знал, как и на что их нужно тратить. Сероп продолжал работать на хлебозаводе и временами подменял сторожа на обувной фабрике, хватался за любую возможность хоть немного заработать.
Тем не менее напряженность ощущал и Сероп, и Лиза, и Антон. Кнарочка старалась изо всех сил, выполняла любую работу, даже непосильную.

Утро Антона не задалось с самого начала. Работа не клеилась, все валилось из рук, словно нарочно. В попытке хоть как-то собраться, Антон решил навести порядок в своей мастерской. Но и тут дело не пошло.
Его постоянно отвлекали шкурки, которые два дня назад оставил еврей. Они то и дело попадались на глаза: то падали сами по себе, то разворачивались, словно назойливо напоминая о себе.
В очередной раз, собирая рассыпавшиеся шкуры, Антон вздохнул и подумал:
- Может и правда стоит сходить к Гамазу? Этот назойливый еврей не отстанет. Возьму с собой ту монету... Может, Гамаз подскажет, что с ней делать.

ГАМАЗ.
Антон был тепло принят в доме Гамаза, словно его там ждали. Александр Семенович Мартиросов (Гамаз) обосновался в Ставрополе после женитьбы. Он обладал поистине удивительным даром располагать к себе людей. Никто не мог разгадать секрета его обаяния и умения находить общий язык с кем угодно. И стоило ему обратиться с просьбой, как люди с готовностью откликались, предлагая свою поддержку в решении самых разных вопросов. Казалось, не существовало задачи, с которой он бы не справился, даже представители власти всегда шли ему навстречу.
Удивительно было еще то, что Гамаз постоянно менял место жительства, причем в пределах одной улицы. Сегодня живет в одном доме, через месяц в соседнем, а еще через пару месяцев в доме напротив. Словно он был разведчиком или тайным агентом.
В те времена почти вся недвижимость была государственной, а личных собственников можно было пересчитать по пальцам, жизнь была полна своих особенностей. Упаси Бог жить в период таких глобальных перемен. Те немногие, кто все же имели частную собственность, пускали к себе квартирантов, но делали это с большой осторожностью. В свою очередь чиновники могли свободно распоряжаться жилыми домами, часто переделывая их под коммунальные квартиры с общими дворами.
Поэтому оставалось загадкой, по каким причинам и как именно Гамаз с семьей постоянно менял места жительства. Когда Антон пришел в дом Мартиросовых, они уже успели пожить в трех разных домах на Поспеловской улице (ныне улица Горького).
- Антон! Дорогой мой брат! Проходи, как же здорово, что ты к нам заглянул! – с этими словами хозяин дома приветствовал гостя. Антона удивило, что Гамаз знает, как его зовут, ведь до сегодняшнего дня мужчины близко знакомы не были. С первых минут создавалось впечатление, что его здесь ждали.
-А ну-ка, девочки, скорее накрывайте на стол, у нас сегодня дорогой гость! – хлопая в ладоши, словно подгоняя, говорил Гамаз.
В доме Мартиросовых всегда царила атмосфера тепла и оживления. Казалось, что единственным взрослым здесь был глава семьи, а все остальные – его младшие родственники. Две молодые женщины, Галя и Нюра, ловко и быстро накрывали стол, расставляя простые угощения. Тут же были две маленькие девочки: двухлетняя Сима  и Томочка, совсем малышка, и когда раздавался детский призыв "мама", обе женщины тут же одновременно откликались. С первого взгляда было трудно разобраться, кто из детей к кому относится.
Томочка бегала, заигрывала со всеми, несмотря на то, что ей едва исполнился годик, она уже уверенно держалась на ножках. С заливистым смехом, будто кто-то невидимый щекотал ее, она бросилась прямо к Гамазу. Тот, в умилении, подхватил малышку на руки.
- Знакомься, Антон, – сказал он, нежно прижимая к себе свою хохотушку, – это моя дочь, Томочка.
Ребенок просто светился счастьем. Ее смех был заразительным, наполняя воздух чистой, детской радостью.
- Ну что ж, садись, у меня есть отличная чача, давай выпьем за наше знакомство! – предложил Гамаз, разливая по рюмкам янтарную чачу. Не спрашивая гостя о причине визита, словно это было совсем не важно.
Антон вел себя сдержано и немногословно, изредка кивал в ответ на слова Гамаза, удивляясь его непринужденности. Хозяин дома совершенно не интересовался причиной его появления, принимая его как давнего друга, заглянувшего на огонек. Поэтому после первой же рюмки чачи, которая согрела и расслабила, Антон почувствовал себя свободнее и начал внимательнее осматриваться.
В этот момент в дверях появились два молодых человека. Парням было чуть больше двадцати лет. У молодых людей было отличное настроение.
- Добрый день, Гамаз, – поприветствовали ребята хозяина дома, по очереди обняв.
Несмотря на то, что парни были ровесниками, но и внешне, и внутренне они представляли собой два полюса. Один фонтанировал энергией и словами, другой же держался скромно, предпочитая больше слушать. Но вместе они создавали удивительную гармонию, дополняя друг друга во всем.
Увидев их, Гамаз буквально расцвел.
- Ну что, разгильдяи, где же вас носило? – с отеческой теплотой сказал Гамаз.
- Вот и все в сборе, – пригласил он парней, указывая на накрытый стол.
- Знакомься, это мои младшие двоюродные братья Петя и Митя, – представил Гамаз.
- А это – Нюрочка, Петина родная сестра, приехала к нам из Владикавказа погостить со своей дочкой Симочкой, Галя - моя жена. Ну а эта малышка – моя доченька, – добавил он, ласково пощекотав девочку. Дочка захохотала.
Петя и Митя сели за стол. Первый - высокий и стройный, с пронзительными зелеными глазами и бледной кожей, второй – худощавый, но крепкий, с кудрявой шевелюрой и характерным носом, напоминающим клюв хищной птицы. Оба с искренней теплотой поприветствовали Антона. Было очевидно, что в этом доме гости – обычное дело, и если Гамаз так радушно встретил Антона, значит, он для Пети и Мити - особенный человек, почти родной.
- Петя, сходи в мастерскую, – обратился Гамаз к одному из парней. – Позови Тараса, пусть присоединится к нам.
Хотя распоряжение было адресовано Пете, Митя, не раздумывая, отправился вместе с ним.
- Ну что ты будешь с ними делать, – рассмеялся Гамаз, обращаясь к Антону. – Ходят друг за другом, как нитка с иголкой. Наверное, и в туалет вместе ходят! – снизив тон, озорно подмигнув, сказал Гамаз.
- Это мои братья, – повторился Гамаз, словно Антон был давним знакомым их семьи и прекрасно осведомлен обо всех их делах.
- Все у тебя братья и сестры, - усмехаясь и словно подшучивая сказала Нюрочка, продолжая накрывать стол.
- Я и Петя - родные брат и сестра, Гамаз нам - двоюродный брат, а Митя - троюродный, - деловито пояснила Нюрочка.
Говоря откровенно, Антон уже запутался в родственных связях четы Мартиросовых, но ему тут было душевно и тепло, он словно становился частью их семьи.
Антон, конечно, слышал о Гамазе, но никогда не был так близко с ним знаком. Гамаз был моложе Антона на целых восемь лет, но несмотря на это производил впечатление человека, повидавшего многое и накопившего немалый жизненный опыт.
Нюра, Галя и дети оставили мужчин. Тарас, Петя и Митя, не говоря ни слова, принялись за еду. Было понятно, что в этом доме один оратор, он же тамада и хозяин дома – Гамаз, который сидя во главе стола,  принялся рассказывать, как они с братьями и дядями, спасались бегством из родных мест в Турции, сражаясь с курдами.
- У нас большая семья, и почти всем удалось выбраться оттуда живыми, – начал он, но голос его дрогнул.
- Вот только отец и мать Пети и Нюрочки остались там. Их убили...
- И детей моей родной сестры Анахас тоже найти не смогли, наверное, волки съели или курды убили.
- Мы растянулись по этой проклятой дороге, словно нить, каждый в своей повозке, везя самое дорогое – детей и стариков.
- Мы, взрослые, замыкали эту печальную вереницу. И когда тени курдов начали приближаться сзади, когда стало ясно, что они нас настигают, мы приняли бой. Это была схватка не на жизнь, а на смерть. Мы бились с ними, с этими тварями, изо всех сил, стараясь выиграть драгоценные минуты, чтобы те, кто был впереди, успели уйти подальше.
- Когда наконец мы оказались в относительной безопасности, когда пыль улеглась, пришло осознание страшной правды. Не все добрались. Детей… детей мы растеряли. И тогда мы со старшими братьями вернулись. Искали их, наших маленьких, наших беззащитных, но никого не нашли. Только пустоту и боль.
Из жизнерадостного рассказчика Гамаз превратился в человека, сломленного горем.
- И Петра, и Митю мы потеряли и не было никакой надежды что-либо узнать об их судьбе, – продолжил Гамаз, – а через несколько лет, представляешь, нашли их в детском доме! Вот такая, брат, история.
- Слава Богу, они с Митей выжили, но ничего не помнят. Толком не могут рассказать, как оказались в детском доме. Вспоминают какого-то священника, который, наверное их подобрал, а потом переправил в детский дом. Хорошо еще, что записки были в одежде, и в детском доме узнали их фамилии. Мой отец Семен поехал и забрал их из детдома.
- Американцы в Ленинакане организовали детский дом для выживших армянских сирот, лечили детей, учили их грамоте, наши парни даже английский язык знают.
Гамаз с такой гордостью говорил об этом, что стало понятно, как он ценит в людях образованность, грамотность и ум.
- Митю хлебом не корми, дай книжку почитать, я даже не знаю, где он их находит, - говорил Гамаз, глядя на молодых людей. В его голосе и взгляде читалась любовь и гордость за ребят.
В ходе разговора выяснилось, что Антон - тоже беженец из Турции. Это конечно сближало мужчин, их объединяла общая боль, не только сидящих за этим столом, но и весь армянский народ, ведь каждая история бегства была поразительно похожа одна на другую. Каждый выживший никогда не сможет забыть пережитое, никогда не сможет простить тем людям, которые допустили это жестокое кровопролитие. И несмотря на схожесть пережитого, эти события по-разному отразились на характерах.
Антон стал замкнутым, с недоверием относился к окружающим. Он старался держаться особняком, замыкаясь в себе и своей семье. Новые знакомства давались ему с трудом, и он редко приглашал кого-либо в гости, считая свой дом неприступной крепостью.
Гамаз же, напротив, был полной противоположностью. Он был открыт для общения, и в его доме всегда было людно. Казалось, он боялся не людей, а одиночества. Гамаз любил шутить, и с ним всегда было весело и легко. У Гамаза было такое чутье по отношению к людям, будто он видел их насквозь. Он словно обладал седьмым чувством, которое позволяло ему мгновенно распознавать характер и намерения каждого, кого встречал на пути.
- Слушай, брат, как я жену себе нашел – это целая эпопея! Приехал я как-то к родне в Армавир, и тут – бац! – увидел ее. Девочка, пятнадцать лет, ну просто красавица. Я сразу понял – моя!
- Собрал родню, пошли сватать, а она, прикинь, уже просватана! Но моя Гайкануш – девушка с характером. Отказала тому жениху и сказала "да" мне. Сыграли свадьбу, а в приданое мой отец нам дал… ну, как бы это сказать… двух сирот, Нюрочку и Петю, самовар вот этот, – он кивнул на пузатый самовар, – и двух быков.
Гамаз рассказывал житейские истории с таким блеском в глазах и энтузиазмом, что все вокруг просто покатывались со смеху.
– Ага, а теперь расскажи, как ты моего жениха к нам в дом привел, которому я отказала, – раздался с иронией голос Гали откуда-то из кухни.
– Да я, брат, понятия не имел! Никогда его не видел! Познакомились на рынке, я его позвал к себе пообедать, а оказалось, он Галю сватал! – Гамаз, не теряя задора, разливал чачу по рюмкам, продолжая свой рассказ.
Время текло незаметно, увлекая Антона в разговор с Гамазом и в какой-то момент Антону показалось, что он знает семью Мартиросовых много лет. Он настолько погрузился в беседу, что совершенно забыл о цели своего визита. Внезапно, словно по волшебству, тишину нарушил грохот падающих шкур. Те самые, которые Антон аккуратно поставил в углу у двери, теперь с шумом обрушились на пол. Но это было только начало, в следующий момент шкуры начали разворачиваться сами по себе, приковывая к себе всеобщее внимание.
- Это я принес, – немного растерянно произнес Антон, указывая на ожившие шкуры.
- Я хотел посоветоваться с тобой насчет них.
В тот же миг, когда шкуры начали свое таинственное представление, Антон почувствовал, как золотой червонец в кармане его брюк стал невыносимо горячим. Этот жар, словно напоминание, вернул его к истинной причине, по которой он оказался здесь, у Гамаза.
Антон, будто оправдываясь, принялся аккуратно сворачивать шкуры, возвращая их в прежний вид.
- Тарас, взгляни-ка на это, – взглядом показывая мужчине, сидевшему за столом Трасу.
Все это время Гамаз увлеченно рассказывал о своих многочисленных родственниках – братьях, сестрах, обо всех близких, делился подробностями своей жизни. Жизнь Гамаза была подобна толстой книге, где каждая страница перелистывалась с резким поворотом судьбы. То его обжигало пламя испытаний, то ледяные волны невзгод окатывали с головой. Но именно в этом суровом огне и ледяной купели закалялась его стальная душа. О Тарасе же, который все это время сидел рядом, он не произнес ни слова. Тарас, высокий и широкоплечий, совсем не походил на армянина, он скорее напоминал Илью Муромца из старинных сказок.
Тарас взял шкуры в руки, но уже через мгновение бросил их на пол.
- Дрянь. Выбросить, – коротко и ясно вынес свой вердикт мужчина.
- Откуда ты их взял? – спросил Гамаз у Антона.
- Еврей принес. Попросил сапоги сшить. Я ему тоже сказал, что шкуры никуда не годятся, сапоги из них не выйдут, – вздыхая и разводя руками ответил Антон с некоторой неуверенностью, словно извиняясь.
- Вот и решил с тобой посоветоваться, можно ли их как-то повторно обработать и все же сшить сапоги?
- Если Тарас сказал, что шкуры плохие, то я и смотреть не буду, – отрезал Гамаз.
Эти слова ясно дали понять всем присутствующим, насколько он доверяет Тарасу. И, конечно, это стало для Тараса отличным стимулом, повысив его уверенность в себе.
- Тарас – настоящий профессионал. А как мы с ним познакомились, это отдельная история.
На этих словах стало ясно, что слушателей ждет очередное повествование. Тарас, Петя и Митя, знали все байки Гамаза наизусть. Но всегда слушали с интересом, понимая, что рассказ адресован гостю. А для Тараса, чтобы тот в очередной раз вспомнил, какой была его жизнь до встречи с Гамазом.
– Иду я, значит, по рынку, а там лежит человек, пьяный, на морозе. Думаю, ну всё, замерзнет. Еле дотащил его к себе домой, сил потратил немало, он же вон какой здоровый. Тарас кивал, словно подтверждая каждое слово, продолжая уплетать еду.
– Он родом с Украины, жизнь его тоже поболтала.
- Теперь живет у меня.
- Он меня многому научил: песни петь на украинском языке, - сказал Гамаз, словно это было очень важным, но слушатели понимали, что зерно науки будет дальше.
- Я его тоже пытался научить петь на армянском, но так и не смог.
На этих словах словно сама собой из уст присутствующих полилась песня «Ов сирун сирун», на звуки песни прибежали Симочка и Томочка. Томочка любила слушать, как папа поет. Нюрочка и Галя подпевали из кухни, получился небольшой хор, только Тарас в такт кивал головой и хлопал в ладоши, не понимая ни единого слова песни.
- Тарас в благодарность показал мне секреты, как там на Украине шкуры обрабатывают, научил лак варить, получается просто изумительно. В каждом краю есть свои умельцы, вот он один из них, - в продолжение начатого ранее рассказа, рукой указывая на Тараса, сказал Гамаз.
При этих словах Тарас поднялся и, в доказательство, принес откуда-то пару ботинок. Их блеск поражал воображение даже на расстоянии.
- Отличная работа, – одобрительно сказал Антон, повертев один из башмаков в руках.
- Смотри, какой хороший лак — Гамаз взял со стола нож и стал им царапать башмак на самом видном месте. Антон смотрел и глазам не верил, что такое возможно: ни царапины не было, лак держался словно камень, нисколько не потеряв своего блеска
– Думаете, почему я так часто переезжал? Соседи жаловались на запах. Лак варим, такой смрад идет… Тарас хоть и любит выпить, но дело свое знает отлично.
Тарас, безусловно, обладал редким талантом – он был настоящим мастером по обработке кожи, умел придавать ей особую мягкость при этом не лишая ее прочности, при нанесении лака на готовые изделия нужно было владеть особыми знаниями. Однако, несмотря на свое ремесло и умение, без поддержки Гамаза он едва ли мог обеспечить себя даже самым необходимым. Его пагубное пристрастие к алкоголю ставило крест на любых попытках самостоятельного заработка.
Гамаз был человеком поистине выдающимся. Он не только протянул Тарасу руку помощи, предоставив кров и пропитание, но и сумел превратить его мастерство в источник дохода. Используя знания Тараса, Гамаз знал как на этом зарабатывать деньги, при этом сам активно учился и не гнушался никакой работы. Сам овладел старинным методом выделки шкур животных, более того, не боялся экспериментировать, использовал химические реагенты, тем самым создал свой уникальный способ, но в отличие от Тараса, секрета своего никому не рассказывал, даже самому Тарасу. Его жена Галя и сестра Нюрочка были первыми помощницами.
Гамаз отличался острым умом и образованием. Он свободно владел тремя языками – армянским, турецким и русским, говорил на них без акцента и умел писать. Казалось, деньги и благополучие сами тянулись к нему. В те времена, когда многие страдали от голода, семья Мартиросовых благодаря предприимчивости Гамаза не знала нужды.
В следующий момент действия Антона были совершенно неожиданными для всех. Он спокойно опустил руку в карман и, не стесняясь присутствующих, положил на стол блестящую золотую монету в десять николаевских рублей. В головах у людей, сидящих за столом, появилось негодование: как могли плохие шкуры быть связаны с этой монетой и почему Антон достал ее на всеобщее обозрение? Гамаз с явным недоверием посмотрел на Антона.
- Это мне еврей дал, – произнес он, – Если ты сможешь исправить выделки шкур, то монета будет твоей.
Слова Антона звучали немного нелепо.
Гамаз, прищурив один глаз, внимательно смотрел на монету.
- Ты же знаешь, как опасно сейчас показывать такие деньги людям, – протянул он задумчиво, словно взвешивая каждое слово, чтобы подчеркнуть всю серьезность.
– Можно и в тюрьму за это сесть.
Он на мгновение замолчал, а потом, словно размышляя вслух, продолжил:
- Но раз ты ее мне показал, значит, ты доверяешь мне.
Гамаз взял золотую николаевскую монету в руки и, по привычке, попробовал ее на зуб. Жест был, конечно, излишним – он прекрасно знал, как выглядят настоящие монеты.
- И много у тебя таких? – спросил он, не отрывая взгляда от блестящего кругляша.
- Еврей дал, – снова повторился Антон, в его голосе слышалось напряжение.
– Он просил тебя переделать шкуры, сделать их мягче, чтобы я смог сшить сапоги.
Антон говорил это так, будто ждал от Гамаза окончательного подтверждения, что это невозможно. Ему хотелось оправдаться перед евреем, снять с себя груз ответственности. Да и самому Антону не хотелось возиться с этими шкурами. И тогда он сможет сказать навязчивому клиенту, что Гамаз отказал и еврей отстанет.
- Брат! Я же тебе сказал, шкуры негодные, больше к этой теме возвращаться не буду - эмоционально жестикулируя руками сказал Гамаз.
И в следующий момент разговор вернулся к теме николаевских монет. Гамаз, увлеченно жестикулируя, начал рассказывать истории, которые, казалось, граничили с легендами. Он говорил об арестах, о том, как власти Страны Советов поступали с теми, кому посчастливилось найти клад. По его словам, золото тут же забиралось себе, переправлялось за границу, а нашедших ждала пуля. Семьи оставались без кормильцев, в нищете.
Но при этом Гамаз словно что-то недоговаривал, в некоторые моменты рассказа Антону казалось, что Гамаз тоже является обладателем клада и догадывается о находке Антона. Разговор был шуточным, но Антон знал, что в каждой шутке есть доля шутки….
Все это время Антон внимательно слушал, не пропуская ни одной эмоции, ни одного слова, пытаясь уловить, не выдал ли он себя? Догадывается ли Гамаз о его драгоценной находке? Некоторые из рассказанных Гамазом историй звучали настолько драматично, что уже напоминали скорее байки, чем реальные события. Слушая Гамаза, Антон никак не мог понять:  поддерживает ли он советскую власть, рассказывая об этих "подвигах", или, наоборот, осуждает ее, рисуя столь мрачную картину?
За беседой время шло незаметно. Антон окончательно убедился, что Гамазу нет никакого дела до клада Антона, кроме того, он не намерен переделывать шкуры и вообще не желает заниматься пошивом сапог для еврея, даже за золотую николаевскую монету. Тогда Антон решил перейти к другому вопросу, который его интересовал гораздо больше, чем шкуры еврея и николаевские монеты:
– Гамаз, у меня есть еще одна просьба. Не мог бы ты подсказать, куда я могу обратиться насчет государственной службы? Где меня могут взять? Мне говорили, что госслужащим предоставляют бесплатное жилье, а это нам сейчас крайне необходимо.
- Есть карандаш и листок бумаги? - спросил Гамаз Антона.
Антон поспешно достал карандаш и бумагу из кармана, чему Гамаз очень удивился.
- Пиши.
Гамаз стал диктовать фамилию, имя и отчество, а сам неотрывно наблюдал за Антоном, точнее за тем, как он пишет.
- У тебя красивый почерк, и ты обучен грамоте. Новая власть во как, нуждается в грамотных людях, - на этих словах Гамаз провел рукой себе по горлу.
- Среди голытьбы и бедноты нет грамотных людей, поэтому приходится разъяснять народу на словах, как дальше жить, что будут строить и всё такое…
- Иди и не стесняйся, можешь сказать, что от меня.
- Точно примут, и квартиру дадут.
Гамаз кивнул, удовлетворенно и налил очередную рюмочку. Он увидел в Антоне перспективного и впоследствии нужного для себя человека. В его глазах читалось, что Антон будет полезен новому миру, где грамотность и умение писать откроют ему двери в будущее, а там, смотри, может и ему Гамазу понадобится обратиться к Антону и тот не откажет ему, вспомнит, кто подарил «путевку в новую жизнь».
- Не бойся, действуй. Новая эпоха требует решительных шагов, а не робкого ожидания.
Антон, почувствовав поддержку и веру в него, стал ощущать себя частью чего-то большего, призванным, необходимым. Он знал, что слова Гамаза — начало нового, еще не изведанного пути.
Антон торопливо сунул в карман листок с именем человека, с которым ему предстояло встретиться.
Никто не заметил, как пролетел день. Вечерние сумерки сгустились, а мужчины, расслабленные алкоголем, заметно устали от долгих разговоров. Петя и Митя увлеченно шептались о чем-то своем, молодежном. Тарас, сытно поев и выпив, задремал за столом, и только Гамаз не унимался, в полный голос, продолжая свои истории, некоторые из которых, казалось, звучали за этим столом уже по второму кругу. На голос отца снова прибежала Томочка, радостно смеясь и подпрыгивая. Девочка с надеждой смотрела на Гамаза, ожидая, что он возьмет ее на руки.
- Моя крошечка, соскучилась за папой! – радостно воскликнул Гамаз, поднимая дочку и подкидывая ее вверх. Девочка тут же залилась звонким смехом, и окружающие, привыкшие к ее неугомонному веселью, не обратили внимания на то, что смех становится все более прерывистым. И Гамаз, увлеченный беседой, не сразу заметил, как дочь начала обмякать в его руках. Тревога охватила его, когда он понял, что Томочка прерывисто дышит, словно ей не хватает воздуха.
В доме началась настоящая суматоха. Гамаз в отчаянии тряс дочь, пытаясь привести ее в чувство, в то время как его жена Галя пыталась вырвать ребенка из его рук. Нюрочка, Петя и Митя метались, беспомощно наблюдая за разворачивающейся трагедией. Только рассудительный Митя, опомнившись, крикнул:
- Нужно лекаря привезти! – и вместе с Петей они бросились прочь из дома.
Антон, наблюдавший за всем этим, был в полном недоумении. Он не мог понять, что произошло и как в этой ситуации помочь, но видел, как дочь Гамаза угасала на глазах, без видимых на то причин. Когда последние судороги отпустили бездыханное тельце ребенка, началась истерика, присутствующие не хотели верить, что Томочка умерла.
– Господи! За что? — ревел во все горло Гамаз.
Галя и Гамаз никак не могли понять, как это могло случиться, зачем, и почему именно их Томочка?
Старый лекарь, чьи руки помнили сотни жизней, а глаза видели множество смертей, вновь оказался там, где его присутствие было последней надеждой. Он привык приходить в дома, где воздух уже был пропитан отчаянием, где горе, словно грозовая туча, нависло над головами, готовое разразиться ливнем слез. Его профессионализми глубокие знания были единственным якорем для тех, кто цеплялся за любую возможность спасти близкого.
За долгие годы он научился возводить стены вокруг своего сердца, чтобы не впускать в себя чужую боль, не утонуть в океане чужих трагедий. Но была одна брешь в этой защите, одна рана, которая никогда не затягивалась – смерть детей. Это было для него невыносимо, каждый раз пронзая его насквозь.
И вот снова. Он уже знал, что маленькая жизнь угасла, но по привычке, по долгу, продолжал осмотр. Открыл крошечный ротик, заглянул в горло, осторожно пощупал животик.
— Чем кормили ребенка? — спросил он, стараясь сохранить спокойствие, обращаясь к матери.
Галя, обезумевшая от горя и шока, не могла вспомнить. Слезы текли по ее лицу, затуманивая взгляд.
— Хлеб, кашку…
— Может, поперхнулась чем? Или проглотила что-то, вы не заметили? — Лекарь обвел взглядом всех, кто был в комнате, ища хоть какую-то зацепку.
— Она смеялась, как всегда, была в хорошем настроении, — тихо произнесла Нюрочка, пытаясь помочь.
В воздухе повисла тягучая тишина, прерываемая лишь шорохом, с которым лекарь неспешно укладывал свои инструменты в саквояж. Каждый присутствующий понимал: осмотр завершен. Но Томочка, по-прежнему не дышала. Все ждали слов, тех самых, ужасных, что вот-вот прозвучат из уст умудренного опытом врача. Он медлил, оттягивая неизбежное, зная, что после них туча, лишь нависшая над этим домом, прорвется невообразимой болью и невосполнимым чувством потери. В такие минуты лекарь ощущал себя судьей, оглашающим приговор.
Он молчал. Гамаз, отец девочки, словно пытаясь отсрочить страшную правду, начал рассказывать о дочери. О том, как она бегала, веселилась.
— Она так засмеялась, мы уже привыкли к ее смеху, но так закатилась от смеха впервые, — голос Гамаза дрожал. — Я не верю, что Томочка вот так внезапно могла умереть ни от чего.
— Ни от чего человек не умирает, всегда есть причина, — ответил лекарь, не прекращая собирать вещи. — И смех это не всегда хорошо. У вашего ребенка, скорее всего, были проблемы с сердцем.
Он до сих пор не произнес своего вердикта. А Томочка лежала на столе, укрытая простыней, словно уснула.
— Вы раньше замечали, что у ребенка синеют губы и ногти? — спросил лекарь. — Это первый признак того, что сердечко работает не так, как у всех. В этих случаях смех может привести к смерти. В моей практике такого не было, но это действительно может иметь место быть. Для более точного определения нужно произвести вскрытие.
Лекарь был готов уйти.
— Как Томочка умерла? — совершенно уничтоженный приходящим осознанием, спросил Гамаз.
Лекарь кивнул. Глаза всех присутствующих, до этого смотревшие на него с последней надеждой, уловили этот согласительный кивок. Надежда улетучивалась, и на ее место приходила нестерпимая боль и осознание утраты.
— Как вскрытие? Ты хочешь разрезать ее? — недоуменно, почти шепотом спросил Гамаз.
Галочка, мать девочки, с криком бросилась на тело дочери, обливаясь слезами в полнейшей истерике.
— Я не настаиваю, — произнес лекарь, — но если вы хотите узнать причину смерти вашей дочери, то это необходимо. По-другому мы не узнаем правду.
С этими словами он вышел из дома Гамаза, оставив за собой лишь горе и отчаяние.
Потеря ребенка — это одно из самых сильных и разрушительных чувств, которое вихрем ворвалось в семью Мартиросовых, погружая Гамаза и Галю в бездну отчаяния и горя. Им было сложно принять реальность — они не хотели верить, что их радость, их жизненный свет угас. Горе пришло неожиданно. Томочка, с ее весёлым смехом, стала жертвой непредсказуемой судьбы. Может, это была болезнь, а может, несчастный случай или сглаз — сейчас детали уже не имели значения. Время остановилось, каждый миг тянулся, как вечность.
Плохие новости, как известно, распространяются со скоростью ветра. И весть о трагической утрате в семье Мартиросовых не стала исключением. Уже на следующий день о смерти их маленькой дочери знали все вокруг: и соседи, и родственники, и даже те, кто просто был знаком с Гамазом.
К дому Мартиросовых потянулась нескончаемая вереница людей. Каждый приходил, чтобы выразить свою скорбь, предложить любую возможную помощь. Но как помочь тем, кто раздавлен горем, чья душа истерзана невосполнимой потерей? Ужасающее зрелище представлял собой маленький гробик, установленный прямо на обеденном столе. В нем, в белых одеждах, покоилась их крошечная девочка. Те, у кого были дети, невольно ставили себя на место семьи Гамаза. Они крепче прижимали к себе своих собственных малышей, шепча молитвы, моля Бога о том, чтобы подобное горе никогда не коснулось их семей.
Смерть маленькой Томочки оставила в сердцах Гамаза и Гали зияющую пустоту, бездонную, как пропасть. Галя снова и снова возвращалась в тот вечер. Она видела лицо своей дочери, сияющее от счастья, слышала её звонкий смех, не подозревая, что это последние мгновения их совместной жизни. Эти воспоминания были одновременно и спасением, и источником невыносимой боли, которая накатывала волнами, захлестывая её с головой. Как можно было вернуться к прежней жизни? Как идти дальше, зная, что в этой дороге больше нет самого главного – их девочки? Каждый уголок их дома, каждая вещь хранила отголоски её смеха, её присутствия и это сводило их с ума. Невыносимо было находиться там, где всё напоминало о невосполнимой утрате.
После сорока дней скорби Гамаз принял решение начать новую жизнь. Он купил дом в станице Кавказской, у семьи было достаточно средств для покупки жилья. Мартиросовы надеялись, что это место станет их новым родовым гнездом, где они смогут залечить раны, обзавестись детьми. Вместе с ними переехал и племянник Гамаза Петя Мартиросов.
Жизнь порой преподносит сюрпризы. Так случилось с Петей и Митей – двумя неразлучными друзьями, которые привыкли проводить вместе каждую свободную минуту. Их дружба была настолько крепкой, что они практически не жили друг без друга, делясь радостями и горестями. Расстояние не смогло разорвать крепкую дружбу. Митя и Петя, несмотря на разлуку, старались поддерживать связь. То Митя приезжал в Кавказскую, чтобы навестить Петю, то Петя отправлялся в Ставрополь. Встречи были наполнены искренними разговорами, обменом сокровенными мыслями и чувствами. Они понимали друг друга без слов, ведь только они могли разделить эмоции, которые жили в их сердцах. Петя и Митя скучали друг по другу, вспоминая былые времена. Они надеялись, что эта разлука не продлится долго, и скоро они снова смогут жить вблизи друг от друга.