Семь дней. Роман. Глава 5

Пятый день

Новое утро застало Сергея в значительно лучшем состоянии духа и тела, чем предыдущее. Валяться в постели не хотелось — хотелось встать и потянуться, что он и сделал. Последствия растяжки ещё чувствовались, но жить можно. Раздвинув шторы, Сергей увидел голубое небо с лёгкими облаками. Солнечный свет топил остатки вчерашнего снега, пейзаж в очередной раз напомнил о приходе весны. Сергей повернул рукоятку рамы и открыл окно, весну хотелось не только видеть, но и слышать и дышать ею. Прохладный воздух, радостный щебет птиц ворвались в комнату, холодя кожу и радуя слух. Постояв несколько минут, Сергей прикрыл окно: всё-таки не май месяц, вернее, он, конечно, май, но это не тот май, который май. Пошёл в душ, умылся, на кухне собрался включить самовар и тут вдруг вспомнил, что не сделал дыхательное упражнение. Вот, значит, как это будет! Разок забудет, второй поленится, третий ещё что-нибудь, а потом вообще махнёт рукой. Нет, так нельзя, у любой тренировки должен быть распорядок и дисциплина. Сергей решительно прошёл в комнату, сел за стол, достал чистый лист бумаги, положил поверх своего жизневременного графика, на котором Линиными стараниями возле мотылька теперь порхали бабочки, а возле гробика выросли цветы, и расчертил на тридцать ровных прямоугольников, каждый прямоугольник поделил на три секции.
На каком-то тренинге, Сергей слышал, что если надо обзавестись привычкой к чему-либо, то это «что-либо» надо повторять не менее двадцати одного дня, а лучше месяц, и только после этого оно станет привычкой, как чистить зубы по утрам.
Сергей решил, что после каждого занятия будет рисовать крестик и через месяц на листе должно быть девяносто крестиков. А если не будет, то он — тряпка, слюнтяй и девчонка.
Лег на лежанку и честно дышал пятнадцать минут, часов у него под рукой не было, поэтому время определял методом «как бог на душу положит». Циклы определял по собственному сердцебиению. Расслаблениями он исследовал своё тело: оказывается, расслабить можно не только руки и ноги, а вообще всё — язык, глаза, нос, даже ливер внутри себя. Можно даже расслабить мозг! Ощущения были приятные, как будто проваливаешься куда-то вниз и падаешь, падаешь.
Похожее ощущение было у Сергея, когда он летал с инструктором на спортивном Як-52. Если на вертикали полный газ подобрать до середины, самолёт замедляется, на мгновенье замирает в воздухе и начинает медленно падать на хвост. Несколько секунд назад этот самолёт, выходя из горизонтального полёта в вертикаль, вжимал пилота в кресло почти трёхкратной перегрузкой, а теперь это кресло словно отъезжает назад и наступает пара секунд, близких к невесомости и падения спиной вперёд. Колокол был самой красивой в ощущениях фигурой высшего пилотажа.
Сергей закончил упражнение, медленно сел. Надо было выходить из состояния неги и ватности. Медленно и торжественно нарисовал первый крестик на листе. Чай решил пить на террасе. Залил кипятком улун в прессе, оделся и, прихватив плед и кружку, перебазировался на воздух.
В ожидании, пока родная вода напитается запахами чужеземных листьев, Сергей погрузился в блаженное созерцание лесного утра или, точнее, утра в лесу. Птицы щебетали как сумасшедшие, солнце светило яростно, казалось, сама природа возмутилась вчерашним подлым снегопадным вторжением и вздумала решительно навести уже весенний порядок. Раз и навсегда! Похвально и давно пора.
Сегодня санаторно-курортное заведение не казалось пустым. Лекса с Петровичем шли в сторону кухни, Петрович что-то говорил Наталье Викторовне, а та шла и, как показалось Сергею, не особо его слушала. Вдали между деревьев, толкая тачку, гружёную чем-то белым, прошёл незнакомый мужик в рабочем камуфляже.
Всего несколько часов назад Сергей сидел на этом же самом месте, смотрел в черноту ночи и представлял, что придёт новый день, нарисует, озвучит, овкусит и особытит. Всё сбылось, день пришёл. Теперь дело за малым — не вписываться во всё происходящее, не бегать эмоционально за каждым событием, как глупый щенок за мячиком. Надо только сохранить эту расслабленность и лёгкую отрешённость.
На дорожке показалась Лина с корзинкой, она шла быстрыми, лёгкими шагами. Заметив Сергея, приветливо помахала рукой. Сергей помахал в ответ. Сегодня Лина была одета во всё белое: высокие кроссовки, узкие джинсы, объёмный свитер и кокетливый берет были белыми. На плечи свисали две озорные косички. Сколько у неё тут одежды? Похоже, целый склад.
Лина взошла на террасу, поставила на стол корзинку и воскликнула:
— Серёжа, тебя не узнать, как заново родился! Рассказывай, что с тобой произошло?
— Сейчас, ты садись, а я кружку принесу.
Сергей быстрым шагом зашел в дом, взял кружку и хотел было поспешить назад, как вдруг подумал: «А что это я опять засуетился?» Постоял, пару раз медленно вдохнул, выдохнул и спокойно двинулся на террасу.
Лина тем временем расставляла завтрак, ей тоже пришлось сбегать на кухню за тарелками и столовыми приборами. Сергей же сидел и с удовольствием наблюдал за этой суетой. Он вспомнил, что первый завтрак здесь тоже сидел в состоянии отрешённости, но тогда это был болезненный ступор, а сейчас отрешённость была чем-то, что описать он пока точно не мог — какое-то внутреннее спокойствие, переходящее в уверенность, и оно ему нравилось.
— Серёж, ну расскажи, о чём вы с Петровичем разговаривали?
Вчера Лина была похожа на учительницу, методично объясняющую материал, сегодня же походила на любопытную ученицу, косички лаконично вписались в этот образ.
— Да ничего такого, — Сергей начал перечислять темы вчерашних банных разговоров загибая пальцы. — Двигатель на его уазике. Новую модель телефона, не помню какой фирмы. Как лучше жарить рёбрышки, плашмя или стоя. Выборы губернатора. Шекспира с Булгаковым. Реки и болота. Пиявок, про лягушек что-то было, плохую работу инквизиции в Сан-Франциско.
— Инквизиция-то вам чем не угодила? — весело спросила Лина.
— Не сожгла вовремя графа Резанова.
— А должна была?! — похоже, Лина взаправду удивилась
— Этот вопрос мы пытались рассмотреть, исходя из разных философских концепций, — Сергей пытался делать очень серьёзный вид. — Но к общему мнению не пришли, кстати, как и по поводу свиных рёбрышек тоже.
— Ну да, у вас, видимо, разные взгляды на огонь, — Лина тоже сделалась серьёзной. — Ты знаешь, что когда мужчины собираются в бане с пивом, весь мир напряженно замирает.
— Почему? — пришла очередь Сергею догадываться, шутит его собеседница или серьёзно говорит.
— Потому что никто не знает, какие там открытия откроются, какие проблемы решатся, но они точно будут масштаба ничуть не меньше мирового.
— Это да! На то мы и мужчины, чтобы открывать и решать! — пафосно заявил Сергей.
Они с Линой посмотрели друг на друга и рассмеялись. Помолчав какое-то время, Сергей спросил. — Лина, посмотри, как там мои пиявки?
— Плохо, — Сергей такого не ожидал, но расстроиться не успел, Лина продолжила. — Им плохо. Ты хорошо справился, я пока и не понимаю как, но ты молодец! И теперь тебе надо быть осторожным, потому что у твоих пиявок начнутся трудности.
— В смысле?
— Неприятности всякие. Что конкретно, сказать нельзя, может, машина сломается, у соседей сверху трубу прорвёт, ну что-то такое, где сам человек вроде не виноват, а неприятности происходят. Тебе наверняка такое знакомо.
— Да уж, по непредвиденным неприятностям — я эксперт, докторскую могу написать!
— А вот теперь скажи мне, что эти пиявки будут делать, когда на них начнут неприятности сыпаться? — Лина опять преобразилась в учительницу. С косичками.
— Ну, скорее всего, им надо где-то подсосаться, чтобы поправить дела.
— Правильно! И первым делом они пойдут по трубе, которая перестала их питать. Одним словом, ждать долго не придётся, скоро все у тебя нарисуются. Будут старую обиду реанимировать, дырку в твоём бассейне прочищать, чтобы снова потекло. Либо разыграют спектакль заново, с червячками, крючками, финал ты знаешь.
— И что же мне делать? Не отвечать, не читать и не открывать?
— А ты не будешь себя при этом чувствовать неловко?
— Возможно. Наверно, буду, — задумчиво ответил Сергей. — Да, засада.
— Ничего страшного, встречайся на нейтральной территории и демонстрируй максимальное равнодушие к её проблемам и к её посулам, какими бы заманчивыми они ни были. Общайся как с чем-то неодушевлённым… Ну как с фонарным столбом.
Сергей размышлял, в принципе, и до фонарного столба можно докопаться: чё стоишь, чё гудишь…
— Да, я понял. Спасибо! Предупреждён — значит вооружён. Я правильно понимаю, что к Наталье Дмитревне можно идти смело? Когда пойдём?
— В обед, твое питание теперь будет там. Ты прости, я устала эту корзинку таскать.
— Не вопрос, и мне веселее будет.
— А со мной тут тебе скучно? — капризно спросило Лина.
— Нет, что ты.
— Шучу я. Смотрю на тебя и радуюсь, на шутки тянет. А теперь, Серёж, серьезно: к вечеру нового отдыхающего привезут, первое время я буду им заниматься, поэтому тебя с энергетической подпитки я снимаю, дальше справляйся сам, если что, Петрович поможет.
— Попробую, — уклончиво ответил Сергей.
После завтрака Лина стала убирать со стола, а Сергею стало немного не по себе, он прислушался к себе и вдруг понял, что в его груди зашевелилась ревность. В первый раз за всё время он испытал в связи с Линой какое-то чувство, и это была ревность. В его воображении представились какой-то мужик, старый и толстый, на лежанке, и Лина, которая ложится рядом, обнимает его и начинает согревать теплом, которое раньше доставалось только ему.
— Серёжа! Се-рё-жа!!! — голос Лины словно пробивался издалека. — Видишь, я ещё не всю подпитку сняла, а тебя уже в тёмное понесло.
— Извини, действительно накатило. Я не ожидал, что оно так проявляется.
— Зато теперь можешь оценить, сколько в тебя вливали, но дальше, Серёжа, дыши сам. Пожалуйста, запомни, что ничего не приходит извне, всё рождается и происходит только внутри тебя самого — все мысли, переживания. Так что думай и переживай осторожно. И… ещё, — Лина немного замялась, решая говорить или нет. — Приедет не мужчина, приедет женщина, молодая и очень даже славная, но в тяжёлой депрессии, и… Если вы с ней тут где-нибудь пересечётесь и тебе вдруг захочется ей улыбнуться — не сдерживай себя, ладно? Это от тебя маленькая мне помощь будет.
— Да, конечно, — с одной стороны, настораживало, что Лина читает его чувства как открытую книгу. Но, с другой, он понял, как ему показалось, очень важную вещь: нехватка жизненной силы проявляется в негативных эмоциях. Вернее, даже так: если ты разозлился, обиделся или, вот как он, приревновал на ровном месте, это и значит, что у тебя уже проблема. А раз проблема, то не надо «лезть в бутылку», усугубляя, это не поможет, надо всё отложить и себя в порядок привести.
— Серёжа, спасибо за завтрак. Ты поделай упражнения, погуляй. Я за тобой зайду днём, сходим к Дмитревне, пообедаем и прогуляемся в лес, к озеру. Ты мне расскажешь, как тебе так удалось пиявкам хвосты прижать, что их визг по всем горам слышен.
— Договорились. Лина, минутку… А можешь меня хотя бы до обеда немного поддержать, ну в плане энергии?
Лина кивнула и ушла, как всегда стремительно. Сергей сложил в одну стопку посуду, отнёс на кухню и улёгся на кровать. Надо было подумать и подкачаться. Сергей придумал себе такой термин, а то эти дыхательные упражнения и медитации сильно попахивали йогами-магами, ушуистами-дзенистами и прочими восточными практиками, к которым Сергей относился более чем прохладно, считая их прибежищем бездельников и проходимцев. А подкачаться — это как в спортзал сходить, железо потягать,  морально допустимо.
Подкачавшись и немного вздремнув, Сергей опять себя ощутил способным смотреть в этот мир, как в аквариум. Надо учиться держать эмоциональное равновесие в любых ситуациях, скоро по новой с пиявками разбираться, на ком бы потренироваться? Ну конечно, Лекса! Надо наведаться в гости к Наталье Викторовне, звала зачем-то, кофе вроде предлагала. Значит, пойду пить кофе, предлагали — грех отказываться, тем более что кофе на самом деле хотелось.
У домика Лексы террасы не было, просто широкое крыльцо, на котором стояло одно кресло и маленький столик, даже не столик, а так, подставка для чего-то размером с книгу. На подставке лежал ноутбук. Сергей постучал в дверь и пробасил: «Кто-кто в теремочке живёт?»
— Заходи, — ответил хриплый голос Лексы. — На кухню проходи, я скоро.
Сергей зашёл в прихожую. Планировка была похожа, только отделка была светлее. Дверь в комнату закрыта. Повесив куртку на вешалку, Сергей прошёл на кухню. В глаза бросился абсолютный порядок, словно дом прибрали в ожидании нового постояльца, но он ещё не заехал. Все предметы стояли на своих местах с геометрической точностью, нигде не было видно ни единой крошки или высохшей капли. Но зато на столе, занимая значительную его часть, красовалась хорошая итальянская кофе-машина.
Стараясь ничего не задеть и не нарушить строгость порядка, Сергей прошёл к окну. Из окна, если смотреть вправо, был виден склон, где опять желтели под солнцем солнечные капли будущих одуванчиков. Надо будет сходить туда сегодня, погреться, только подумал Сергей, как сзади послышались шаги. Лекса вошла на кухню, причесывая свой ёжик массажной расчёской одной рукой и поправляя пояс длинного халата другой.
Сергей в домашней обстановке вдруг увидел её по-другому: ёжик волос — это от химиотерапии, она его покрасила в чёрный цвет, чтобы скрыть тотальную седину, а ведь она не так стара. И как это вообще — жить, зная, что уже вот-вот…
— Что стоишь, садись. Сейчас кофе сделаю, — Наталья ткнула жёлтым пальцем в кнопку на машине, и та деловито загудела, ворочая что-то внутри себя.
— У тебя тут такой порядок, страшно нарушать, — попробовал пошутить Сергей.
— Ну так я с финансами работаю, а в них порядок — главное. Считай, профзаболевание.
— Бухгалтер? — спросил Сергей, присаживаясь на табуретку.
— Если бы, — вздохнула Лекса, доставая из шкафа две чашки. — У меня сахара нет. Если бы я была бухгалтером — тут бы не сидела. Контора у меня, микрозаймы выдаём, видел, может, в городе рекламу «Финко — кредит до получки».
— Возможно, — пожал плечами Сергей. Он предполагал что Лекса занимается услугами, но что финансовыми, да ещё и такими…
— Осуждаешь? — то ли спросила, то ли констатировала Наталья, подавая чашку с дымящимся напитком. Кофе был крепкий, ароматный, с пеночкой. — Дочь из Лондона присылает.
— Спасибо! Нет, каждый чем-то своим занимается…
— Все осуждают! Пираньи финансового рынка. Детей малых, стариков старых из квартир выкидываем. Телевизор насмотрятся и осуждают. Зато банки все белые и пушистые. А когда кризис очередной, эти банки, что есть, что нет, ни рубля никому не дают. Одни мы людям помогаем, риски на себе тащим и от заёмщиков дерьмо гребём.
— Говорят, что вы наживаетесь на людях, попавших в трудную ситуацию.
— Ну-ну. Все на людях наживаются, все, везде и всегда. Сегодня я на тебе наживусь тут, а завтра ты на мне там — так человечество устроено. По-другому пробовали — не получилось. При Союзе только некоторые могли наживаться, а остальным — ОБХСС. Сейчас все имеют право наживаться. А по поводу трудных ситуаций, сейчас... — Наталья ушла в комнату и через минуту вернулась с визиткой и ручкой.
— Ты в каком районе живёшь?
— В Ленинском.
Наталья что-то написала на обратной стороне и протянула визитку Сергею. Сергей взял визитку: Грехова Наталья Викторовна, корпорация «Финко», генеральный директор. На обратной стороне адрес, приписка «Анна, Сергей от меня», роспись. Сергей непонимающе посмотрел на Наталью.
— Это наш офис. Сходи, посиди и послушай, на что люди деньги занимают. Сходи-сходи, много интересного про этих… людей узнаешь. Кто на похороны внезапные берёт и ему в банке одобрение три дня ждать никак, или ребёнок в больницу угодил. Когда действительно трудная ситуация и деньги позарез нужны — с теми-то проблем, как правило, нет. Они на воде и хлебе посидят, но долг вернут. А другие на игровую приставку под бабкину пенсию занимают. Вот с этими всё, что потом телевизионщики показывают, и происходит. Только им не правдивую картинку показать надо, а жалостливую, где мы злодеи, а какая-нибудь бабка — несчастная жертва. То, что этот божий одуванчик придумала себе денег взять, маразматичкой прикинуться и ничего не возвращать, про это они не говорят. Но когда приставы ушлой бабке дверь выносят, набегают стадами и вой до небес, спасите-помогите, бабушку обижают. А что у бабушки три ходки и ни дня за жизнь честно не работала, про это молчок.
Наталья допила свой кофе и снова запустила кофеварку. Сергей сидел и не знал, что сказать. С её точки зрения, так они чуть ли не ангелы, людям честным помогают, а плохие их кинуть пытаются при поддержке СМИ. Забавно. Но у Лекс всегда есть оправдания для себя любимых. Хотя кто знает, может, какая-то доля правды и в её словах есть.
— Выходит, вы как милиция, — попытался смягчить разговор Сергей. Наталья вопросительно на него посмотрела. — Вас никто не любит, но чуть что — бегут за помощью к вам.
— Вот, точно сказал! Ты даже не представляешь, где они у меня все сидят, — Наталья постучала ребром ладони по своей шее. — Сотрудники — такое же жульё, я больше денег трачу не на возвраты и проверку заёмщиков, не на откаты чинушам с ментами — на слежку за своими. Я им из своего кармана зарплату плачу, а они только и думают, как ручонки свои в этот карман поглубже запустить и украсть, двадцать четыре часа в день думают, семь дней в неделю.
— Ну, возле денег всегда всякое-разное вертится.
Наталья словно споткнулась, и погрустнела.
— Вот и я тоже… всякое-разное. Думаешь, я этим от хорошей жизни занимаюсь? Мне дочь надо в люди вывести. Болезнь вот помешала, я давно чувствовала, что что-то не так, но пройти обследование некогда было, всё потом-потом, всякой ерундой занималась, а когда… так уже поздно, терминальная стадия. Я дверь открою, покурю.
Наталья, открыла дверь на маленький балкончик, встала в проёме, вынула из кармана пачку тонких сигарет, закурила. Кухня наполнилась прохладным воздухом и запахом ароматизированного табака.
— Вот ты позавчера спрашивал, почему Ангелину не люблю. Я не её не люблю, я себя через неё не люблю. Она смогла измениться, я нет. Петрович все уши прожужжал, Сильвестр даже до меня снизошёл. Всё я знаю, вылечиться можно было. Ничего не могу с собой поделать, приезжаю в город, два-три дня — и всё по-старому. Город этот, страна эта, люди… Жить тут противно, дышать нечем, по земле этой ходить тошно! Дочь вот только смогла в нормальную страну отправить, она хоть поживёт.
Сергей усиленно подкачивался, стараясь громко не пыхтеть. Последние фразы Наталья произнесла с таким отчаянием и ненавистью, что на них можно было повесить топор. Внутренним взглядом он увидел внутри Натальи медленно вращающуюся тучу, как будто спиральная галактика, только не из святящихся звёзд, а из чёрных, тёмных, и сразу пришло понимание, что эта мрачная туча и есть причина её болезни.
Наталья меж тем докурила, затушила бычок в пепельнице, закрыла дверь и придала занавескам геометрически точное положение на гардине.
— Ладно, меня обсудили, теперь твоя очередь. С тобой-то что?
— Да я не знаю толком. Как-то всё разъехалось в разные стороны — семья, бизнес, — Сергей сильно распространяться на свой счёт не хотел.
— Что за бизнес?
— Торговля… оптовая. Закрывать, наверно, контору придётся.
— А Петрович что говорит?
— Силы, говорит, жизненные израсходовал, пиявки там всякие.
— Ну-ну! Ещё кофе?
— Нет, спасибо, кофе очень вкусный! Засиделся я. Пойду к себе, сегодня к Дмитревне поведут на экзаменовку, надо подготовиться, — Сергей встал и пошёл в прихожую.
— Ну-ну, — с сомнением пробормотала Наталья. — Ты это… Что говорят, всё делай, даже если землю жрать скажут — жри, а то будешь, как я, дни считать. Ещё… Там, — Наталья показала жёлтым пальцем на потолок, — деньги не нужны, пойми это, из этого всего там ничего не надо! Конец-то у всех один будет.
Сергей посмотрел Наталье в глаза и почувствовал, что в центре её мрачной галактики мелькнул проблеск света: там, где у светлых галактик прячется невидимая чёрная дыра, у Натальи находилось что-то невидимое, светлое.
Выйдя на солнечный свет, в целом довольный, что контроль над собой он почти не терял, Сергей направился к гаражу. Там, завалившись на скамейку, иногда поворачиваясь к солнцу то одним боком, то другим, то подкачиваясь, то подрёмывая, провёл в беззаботности часа два. Затем он минут десять думал, где ему утолить жажду: кофе у Натальи был действительно отменным, но и жажда, им вызванная, была под стать. Вариантов было три, Сергей их определил как близкий, средний и дальний. Близкий — это немножко ограбить «Керхер» и напиться из крана в железном шкафу, где хранятся всякие приспособления для машиномытия. Средний — прийти без спроса к строгой Наталье Дмитревне. Дальний — дойти до своего домика. Первый вариант был отвергнут как рискованный для здоровья, второй — как рискованный вообще, пришлось вставать и идти в лес, к себе.
Через два часа Сергей опять оказался на этой же скамейке, но уже в компании с Линой и обедом. Лина сидела рядом, а обед приятной тяжестью располагался внутри. Ещё было облегчение, что Наталья Дмитревна взглянула на Сергея только мельком и кроме приветствия сказала лишь, чтобы он, ежели попить али перекусить желание появится, заходил к ней безо всякого стеснения. И на ужин чтоб приходил сам: мол, хоть он и дитё, но не маленький уже, чтоб за ручку его водили.
— А почему Наталья Дмитревна меня осматривать не стала? — спросил Сергей
— Так она посмотрела. Ты мимо проходил, она тебя в окно видела, ей достаточно.
— А наклоны, приседания?
— Это она спектакль тогда устроила для тебя, — весело ответила Лина. — Ну, чтобы ты лучше старался. Ей достаточно просто посмотреть на человека, походку, осанку, каким взглядом человек на мир смотрит, и всё про него понимает.
— М-да, я вот тоже сегодня в глаза Натальи Викторовны посмотрел…
Лина стала серьёзной, повернулась к нему:
— Что ты там увидел?
Сергей, как смог, описал свои образы, Лина слушала задумчиво и внимательно.
— Интересные у тебя ассоциации, красивые. Я её вижу совсем по-другому, но это нормально, образы у каждого свои, главное ты увидел. Наталья Викторовна была очень потенциальным человеком, светлым и добрым. Её ждала пусть небогатая, но вполне счастливая жизнь. Она должна была купаться в детской любви и раздавать свою любовь детям. Но в юности, может, сама решила, может, кто подсказал, что работа с детьми не обеспечит ей высокого благосостояния. Не пошла в педагогический, хотя очень хотела, а пошла на экономический, поближе к деньгам. Вот теперь, кроме денег, у неё ничего нет, ни мужа, ни детей, даже жизнь в каком-то смысле в кредит.
— Дочь же есть, у неё-то вроде всё хорошо, в Лондоне учится.
— Там, Серёжа, всё совсем не так, как она всем рассказывает. Девочка не то чтобы очень умная, ни в какой университет поступить не могла. Мать её отправила в Англию, живёт в пригороде, формально посещает платные курсы при университете. Диплом за это не дадут, а с курсовыми справками никто на работу не возьмёт. Она это понимает и пытается изо всех сил выйти там замуж. За местных шансов почти нет, ребята там расчётливые, себе на шею в финансовом плане сесть не дадут. Пытается в эмигрантской среде пристроиться, то с индийцем поживет, то с пакистанцем, то ещё с кем-то. Подрабатывает в баре, а там алкоголь, наркотики, рано или поздно… сам понимаешь. Она ведь не хотела уезжать, мама её почти силком туда вывезла. Ты только Наталье Викторовне про это не говори, она всё понимает, но соль на рану сыпать не стоит.
— Может, вернётся?
— Может, только хорошо бы, когда уже мамы не станет, не раньше. Любовь материнская, она по-разному на детях проявляется.
— М-да, особенно если её в амбиции хорошо упаковать…
Сергей попытался представить Лексу с детьми и неожиданно это ему удалось. Наталья Викторовна за учительским столом, а вокруг ватага первоклашек. Да именно начальная школа — ей бы подошла.
— Может, я тоже занимаюсь не тем, чем должен? — задумчиво проговорил Сергей.
— Может быть, но, Серёж, дело не в занятии. Наша главная беда в эгоизме, у нас слишком большое эго — тоже раковая опухоль, только на душе. Оно главная причина наших страданий, болезней, поломанных жизней.
— Так сейчас все эгоисты, все под себя гребут как могут. Это общественная норма.
— То, что гребут, это не эгоизм, это жадность, иногда даже вынужденная, но обычная человеческая жадность. Эгоизм же — это когда человек ставит себя в центр мира и ждёт, что всё будет устраиваться так, как хочет только он. Весь мир должен крутиться вокруг и исполнять его и только его хотелки, а так не бывает. Поэтому жизнь у эгоистов горька, они всегда недовольны, пытаются всё и всех переделать тут, уехать куда-то туда, где, как им кажется, лучше, менять работу, партнёров. Им никогда нет и не будет покоя. Эту пиявку из сознания выкинуть куда как трудней, чем старую обиду или вину за самонадеянное обещание.
— Я тоже эгоист?
— Да, Серёж. И я была эгоисткой, но вылечилась. Почти. У тебя есть шанс вылечиться, хочу, чтобы ты им воспользовался. И в этом желании я, как видишь, опять эгоистична. А Наталья Викторовна не смогла, поздно мы её нашли, долго она прожила со своим диагнозом, успела отчаяться и примириться с неизбежным.
— Ну хорошо, а что это даст? Деньги же всё равно нужны, на дороге они не валяются, за красивые глазки мне их никто не даст.
— Когда ты перестанешь постоянно думать о деньгах, они к тебе придут, только не с тёмной стороны, как у Натальи Викторовны, а со светлой, придут и ещё будут уговаривать, чтоб ты их взял. Вон, за стенкой моя машина стоит, чистая и красивая, я даже не знаю, сколько она стоит.
— Как так?
— Вот так, мне её подарили. Потом как-нибудь расскажу. Если поправишься, у тебя будет жизнь — нормальная человеческая жизнь, в эту жизнь придут люди, станут твоими друзьями, наставниками и, может, даже учениками. Придёт женщина, красивая и добрая, она родит тебе здоровых и умных детей. У вас будет дом, какой вы захотите, маленький или большой. Проблемы тоже будут, но не между вами, вы каждый день будете счастливы и будете каждый день чувствовать это. Постарайся понять, что новое придёт только тогда, когда уйдёт старое!
— Твои бы слова Лина, да Богу в уши, — тяжело вздохнул Сергей. — Ты ведь не знаешь, в какой я жопе! Извини!
Лина тоже вздохнула и решительно поднялась со скамьи
— Пойдём, Серёж, прогуляемся до озера, оно тут недалеко.
Они молча, думая каждый о своём. Спустились по жухлой прошлогодней траве, местами подсвеченной жёлтым одуванчиком, и вошли в лесок на противоположном краю луга. Лес тут был преимущественно берёзовый, деревья располагались редко и были небольшими, скорее это походило на берёзовую рощу. Рельеф продолжал понижаться, и метров через двести они подошли к странному озеру. Озеро было совершенно круглое, небольшое, метров пятьдесят в диаметре, с явно искусственно насыпанными берегами. На противоположном берегу была вкопана скамейка, небольшая, но вдвоём можно было поместиться. Усевшись по примеру Лины, Сергей присвистнул от охватившего его чувства красоты. В озерце, как в зеркале, отражалось голубое небо с лёгкими перьями облаков, пока ещё голые ветви деревьев. Какая тут должна быть благодать летом, когда всё зазеленеет!
— Это озеро Петрович выкопал, раньше тут болотце было, кочки засыпал, больные деревья убрал, хорошо тут стало.
— Очень! — согласился Сергей.
— Ты говоришь, что у тебя, умного, красивого, в общем-то здорового мужчины в самом расцвете сил, дела очень плохи, — Сергей только успел набрать воздух, чтобы что-то сказать в своё оправдание, но Лина быстро сжала его руку. — Не перебивай. Я расскажу тебе историю одной гордой девочки, ты слушай… не перебивай…

История, рассказанная Линой

У Девочки была образцовая советская семья. Папа работал на лесоперерабатывающем заводе главным энергетиком, мама была учителем по фортепиано в музыкальной школе, был ещё младший брат. Трёхкомнатная квартира в «брежневке» находилась в Лесхозе. Лесхозом назывался небольшой район уральского города, выстроенный вокруг лесоперерабатывающего завода и от основной части города стоящий немного особнячком. Девочке очень нравилось жить в Лесхозе: взрослые работали на одном заводе, дети учились в одной школе и все всех знали, но если сесть на троллейбус и проехать три остановки, то ты попадал в другой мир, который называли просто «город». Поехал в город на рынок или в театр, вернулся из города, эти городские, а те лесхозовские. Пацаны иногда «наезжали» друг на друга, но девочек территориальные разборки не касались, и Девочке нравилось, что в родном городе у неё есть свой ещё более родной маленький городок.
Девочка хорошо училась в школе, мама учила её игре на фортепьяно, и хоть с музыкой не сложились отношения, что-то сыграть она могла. Больше Девочку интересовала живопись, свою жизнь она планировала связать с архитектурой или моделированием одежды. Жизнь была понятна, перспективы ясны, и всё было бы хорошо, не случись перестройка, развал Союза и приватизация.
В 91-м году завод почти остановился — в стране перестали строить дома. Двери, окна, паркет и прочее, что в огромных количествах производил завод, стали никому не нужны. Денег на заводе катастрофически не хватало, содержать социалку стало не на что, да и рабочим платить тоже. Мама Девочки не получала зарплату по несколько месяцев, но папа как-то выкручивался. Было трудно, но люди надеялись на лучшее. А потом случилась приватизация. Девочка тогда окончила восьмой класс, а папа как главный энергетик и за стаж получил солидный пакет акций заводской котельной. Сначала семья радовалась, но очень скоро к нему стали приходить люди с предложением эти акции продать. Папа отказывался, потом начались угрозы.
Девочка слышала, как по вечерам мама и папа спорили на кухне. Мама плакала, уговаривала продать эти чертовы акции, что эта котельная не стоит того, чтобы рисковать жизнями своими и жизнями детей. Папа говорил, что она ничего не понимает, что если отдать им котельную, они всех за долги отключат от тепла — школы, поликлинику и садики, цены поднимут в разы, а людям и так есть нечего. Папа был хорошим человеком. Котельная на весь Лесхоз была одна, денег на закупку топлива всегда не хватало, все ей были должны, но каким-то чудом труба дымила и батареи в домах были тёплыми.
Убили папу майским утром, когда он шёл на работу, прямо у подъезда: вышли из девятки четверо, деловито забили человека битами насмерть, сели в машину и уехали.
В то утро для Девочки не стало не только папы, не стало вообще всей прежней жизни. Она узнала, что такое нужда, а иногда было и так, что в доме нечего есть. На заводе выплатили какие-то деньги, но кончились они быстро. Мама перебивалась частными уроками, мыла полы, но в то время музыкальное образование мало кого интересовало, да и помыть полы за копейки желающих хватало. Лесхоз стремительно беднел, появились какие-то банды, коммерсанты, ночные клубы, сначала токсикоманы, а потом наркоманы и проститутки. И все знали, кто чем занимается. И кто убил папу, тоже знали все, одна милиция это старательно не знала.
Девочка замечала, как из квартиры стали исчезать вещи, мама продала все свои украшения. Мама старела на глазах, пытаясь как-то свести концы с концами, но удавалось это плохо. А ещё в гости стала заглядывать соседка, муж её вахтовал на северах, деньги у них были, а детей нет, вернее, сын был, хороший парень, но он погиб в Афгане, вот тётя Вера и заглядывала иногда в гости поговорить, и всегда с бутылкой вина. Все эти посиделки заканчивались одинаково: сначала тоскливые песни «а капелла», а потом плач двух женщин, трагически потерявших родных и любимых людей. В такие вечера Девочка тоже плакала в своей комнате, только тихо.
Немножко стало полегче через полгода после смерти папы, мама получила в наследство проклятые акции проклятой котельной. Девочка хорошо помнила этот вечер. К ним пришёл солидного вида человек с неснимаемой вежливой улыбкой и кожаным дипломатом. Не раздеваясь, вежливый прошёл на кухню, сел на папино место, деловито вынул из дипломата договор и несколько пачек денежных купюр — новых, в банковских упаковках. Мама молча подписала бумаги, человек, вежливо попрощавшись, ушёл, а мама долго сидела неподвижно, смотрела на деньги и молча плакала. Папа был прав, батареи в эту зиму действительно остыли, а цена выросла: как оказалось, холодные батареи стоят дороже.
После продажи акций мама раздала долги, купила самое-самое необходимое, и жизнь скрипя покатилась дальше.
А ещё через полгода появился дядя Боря. Дядя Боря появился как-то сразу и по-хозяйски, пришёл и стал жить. Девочку и её брата он воспринимал… Никак не воспринимал: есть и всё, вроде как оно теперь его, надо кормить — он и кормил. Дядя Боря был человек простой, даже очень, работал на железной дороге то ли башмачником, то ли сцепщиком, то ли и тем и другим вместе. Девочка не разбиралась и не интересовалась, она его тихо ненавидела. Ненависть стала частью Девочки. Она ненавидела своего брата за то, что тот по малолетству постепенно смирился с дядей Борей. Она ненавидела свою мать за то, что она привела этого человека в их дом, всячески заискивала перед ним и беспрекословно исполняла его приказы. С папой она никогда себя так не вела, с папой они были на равных, а дядя Боря в доме был главный.
Кроме основной работы дядя Боря постоянно где-то подрабатывал, он не гнушался никакой работы, грязной и тяжёлой, в жару или холод: если была возможность подкалымить, он не отказывался никогда. С компанией таких же, как он, они разбирали на кирпичи стены цехов завода, пилили оборудование на металлолом, разбирали и ломали всё, за что можно было выручить хоть какие-то деньги. Реальная стоимость ломаемого его не интересовала.
В материальном плане жить стало полегче. Никакого богатства, конечно, не было, но в доме была еда. А вот эмоционально родной дом для Девочки превратился в ад: дядя Боря требовал уважения и беспрекословного подчинения от всех, особенно когда выпьет, а пил он часто и иногда по нескольку дней подряд. Пьяный дядя Боря был невыносим, попрекал всех каждой принесённой в дом копейкой. Водка начисто смывала с него тонкий слой человечности, и он превращался в настоящее животное, грубое, хвастливое и похотливое. Не раз Девочка и её брат были свидетелями того, как пьяный дядя Боря, не обращая ни на кого внимания, среди бела дня грубо хватал маму и силой утаскивал её, вяло сопротивляющуюся, что-то лепечущую про «детей» и «неудобно», в спальню. Девочка старалась не оставаться с пьяным дядей Борей один на один в квартире, она страшно боялась, что когда-нибудь он так же утащит в спальню и её.
За рисованием, усиленной подготовкой к выпускным экзаменам шли дни, наступила весна. Планы у Девочки были чёткие и понятные — сдать максимально хорошо экзамены и уехать поступать в институт, уехать куда-нибудь подальше от этого дома, в Москву или Питер. Но увы.
В то апрельское утро дядя Боря вернулся домой утром, раньше он по ночам не гулял, бывало, приходил поздно, но всегда ночевал дома. Мама, не находившая себе места и не спавшая всю ночь, что-то ему резкое сказала, дядя Боря в ответ обматерил её и оттолкнул. Мама не удержалась, упала, громко вскрикнув. И тут у Девочки в сознании что-то сверкнуло, всё напряжение и ненависть последних месяцев вспыхнули в ней красным огнём, и она бросилась на дядю Борю с кулаками. Драки не получилось, дядя Боря только отмахнулся здоровенной, привыкшей к тяжёлому труду рукой, как кувалдой, и Девочка полетела к входной двери, больно ударившись об неё головой. Она хотела снова кинуться на это пьяное существо, но между ней и дядей Борей вдруг возникла мама. Она загораживала его от неё, а мамины дрожащие губы громко шептали: «Извинись, дочка, извинись!» И этот шёпот ударил Девочку в сто раз сильнее, чем рука здоровенного мужика. Мамин шёпот поразил самое основание её ещё детского мира — она лишилась своего дома. Этот мир сначала забрал у неё отца, в её доме хозяйничал грубый и чужой мужик, а теперь он рвал духовную связь с мамой!
Ещё не осознавая случившегося во всей глубине, Девочка сдёрнула с вешалки куртку и выскочила в подъезд. Вот, оказывается, как бывает: встала утром, как обычно, собралась в школу, но, не успев допить чашку растворимого кофе, уже стоит у подъезда и смотрит под ноги, на растрескавшийся, кривой асфальт. Именно тут погиб её отец. Девочка помнила большую лужу тёмной, почти чёрной крови, оставшейся на асфальте, когда тело папы увезли, она никогда не наступала на это место. Вот она стоит и не знает, куда идти. Возвращаться за сумкой с учебниками она не стала, шляться без дела не умела, и она пошла к единственному дорогому человеку, который может её понять и пожалеть — к папе, на кладбище.
Папу похоронили рядом с его матерью в старой части кладбища, там почти не было свежих могил, зато было много заброшенных. На их фоне папина могила была красивой и даже нарядной. На заводе сварили большой памятник из блестящей нержавейки и ограду с завитушками, вкопали крохотный столик и скамеечку, всё как положено. Мама ещё не выкинула наполовину выгоревшие пластмассовые венки и цветы, с фотографии на памятнике на всё это убранство приветливо смотрел папа.
Командировочный появился не сразу, он долго ходил вокруг, разглядывал старые таблички, что-то искал и не находил. Одет он был в плащ, старомодную фетровую шляпу, в руке видавший виды портфель. Мужичок с виду был хоть и интеллигентный, но какой-то потёртый, сейчас таких людей было много — инженеры, научные работники, учителя и даже врачи, люди, которые имели хорошее образование, но знания их стали не нужны и постоянная нужда приводила их в печальное состояние.
Командировочный подошёл к оградке и вежливо попросил разрешения присесть, Девочка молча подвинулась, у неё болела и немного кружилась голова, а ещё она сильно замёрзла. Командировочный присел и рассказал, что он командировочный, в городе проездом и что тут похоронен какой-то родственник, но могилы найти он не может, а найти надо и надо помянуть. Он что-то ещё говорил, но Девочка не слушала, только иногда кивала, а на вопрос, чья это могила, ответила: «Папина», — и зарыдала и от обиды, от боли и от холода. Командировочный помолчал, повозился на скамейке, потом очень осторожно обнял Девочку за плечо, плечо сотрясалось крупной дрожью от плача и мелкой — от холода.
— Холодно — сказал он, — надо согреться, а то заболеешь.
Свободной рукой расстегнул потёртый портфель, достал початую бутылку коньяка, пластиковый складной стаканчик и шоколадку.
Почти полный стакан коньяка на пустой желудок и лёгкое сотрясение головного мозга сделали своё дело быстро. Девочке сначала стало тепло, а затем она провалилась в кошмарный сон. Во сне она куда-то бежала и кричала, с чем-то боролась и плакала, но руки и ноги были ватными, а вместо крика раздавались лишь тихие всхлипы.
Полуочнулась Девочка от криков и тряски: незнакомая пожилая женщина тормошила её, ругалась и обзывалась последними словами. Потом с трудом поставила Девочку на нетвёрдые ноги, помогла натянуть джинсы на окровавленные бёдра и спросила, где живет эта малолетняя потаскуха. Девочка назвала адрес. «Ох, не близко, — сказала женщина, — ну да что с тобой делать? Пошли». Вслед им с памятника самому себе приветливо смотрел папа.
Как попала домой, Девочка не помнила, забралась в горячую ванну и сидела в ней до вечера.
Что было дома после того, как Девочка утром выскочила из квартиры, она не знала, да и знать не хотела, но дядя Боря как-то присмирел, а мама, наоборот, стала вести себя более по-хозяйски. Относительно спокойно прошёл апрель, майские праздники и ещё пара недель, приближался последний звонок, а вот месячные не пришли. Тянуть было невозможно, скоро экзамены и пришлось всё рассказать маме.
Больницу выбирали подальше от дома, на другом конце города, но шила в мешке не утаишь: аборт у несовершеннолетней в те, ещё почти в советские времена, тянул за собой кучу бумажек по линии милиции, школы, вплоть до участковых врачей, а в Лесхозе слухи распространялись быстрее, чем боевики с Брюсом Ли и порнография по кабельным сетям, которыми, как зловещей чёрной паутиной, были окутаны все города некогда высоконравственной страны.
За два дня до последнего звонка Девочка, как обычно, пришла в школу и с порога поняла, что всё открылось: у раздевалки её ждала классная с мраморным лицом и толпа возбуждённо галдящих детей всех возрастов. Классная, не поздоровавшись, коротко бросила: «Иди в учительскую. Сейчас будет педсовет по твоему делу», — повернулась и пошла по коридору с прямой спиной, как будто проглотила шпагу. Девочка тоже повернулась и бросилась прочь из школы под свист и скабрёзные оскорбления школьников.
В школу Девочка больше не ходила, экзамены не сдавала, утром уезжала в город и шаталась там до вечера, без цели и без дела. Частенько толкалась на рынке, там всегда было людно и на неё никто не обращал внимания, как ей казалось. В середине июня к ней подошла модно одетая девушка в кожаной косухе, с начёсом на голове, ярко раскрашенная и поминутно надувающая пузыри розовой жвачки.
— Привет, я Вика, — просто сказала она, — чё без дела ходишь?
— А что делать? — от неожиданности Девочка не нашлась, что ответить.
— Работать, чё ещё-то? Деньги зарабатывать!
— А как?
— Да чё, ничё сложного, пойдём покажу.
Так девочка стала торговать на вещевом рынке. Работа была простая: надо было стоять в так называемом «коридоре», это когда продавцы стояли длинным, узким извивающимся проходом, а покупатели шли по этому коридору и разглядывали товар. Иногда приценивались или даже что-то меряли прямо тут, раздеваясь при всех иногда до трусов. Потом по такому же принципу будут построены магазины картонной мебели и серых занавесок IKEA.
Компания была из пяти человек: три «вешалки» и два смотрящих, чтобы у «вешалок» ничего не выхватили из рук и не убежали, не расплатившись. Чем больше «вешалок», тем больше товара можно выставить и тем больше дневной доход. Бригада была молодая, весёлая, с деньгами и даже с квартирой. У бригадира, звали его Лёхой, родители были на контракте за границей, где-то в Африке, присылали сыну фирменные шмотки, часть он продавал, так бизнес и начался. После очередного скандала с дядей Борей Девочка собрала вещи и перебралась на хату, которая была складом и местом, где весело проводили время.
Жизнь, казалось, улыбнулась Девочке за все страдания. У неё были деньги, шмотки и весёлая жизнь. В Лесхозе она появлялась редко, но приходила туда как «мисс Вселенная»: бывшие одноклассницы и подруги открывали рты от её «прикида», ей завидовали и никто не вспоминал, при каких обстоятельствах они стали бывшими.
Девочка была неглупа и на рынке освоилась быстро. Через пару месяцев, глядя на проплывающую мимо серую толпу покупателей, она точно видела, кто покупает, кто просто смотрит, а кто зырит, что украсть, у кого есть деньги и цену можно повыше назвать, а кто на джинсы ребёнку собирал всей роднёй, кто городские, а кто лохи деревенские.
Так прошло два весёлых года. Бригада жила на всю катушку, ночные клубы, выпивка, курение травки. После особо буйных ночей уже не всегда выходили на работу. Но потихоньку денег становилось меньше, покупателей на рынке тоже, в городе стали открываться коммерческие магазины. Люди постепенно выбирались из тотальной нищеты, становились разборчивее, бродить вдоль «вешалок» на рынке соглашались только деревенские, а у них никогда нет денег и навару с них как с козла молока. Бригада задолжала поставщикам и за места на рынке, хата постепенно превращалась в притон. Девочка пыталась как-то с этим бороться, поддерживать хоть какой-то порядок в квартире, уговаривала товарищей что-то придумать по бизнесу, но тем уже ничего особо было не нужно, кроме как курнуть дури, напиться или уколоться.
В начале ноября Девочку продали. За несколько доз. Приехала «девятка», из неё вышли четверо, деловито скрутили кричащую Девочку, бросили на стол маленький пакетик белого порошка, затащили Девочку в машину и увезли в дом где-то на окраине города. На крики Девочки не отреагировал никто, соседям давно осточертел этот притон и что бы там ни происходило, всем было всё равно.
Сколько прожила Девочка в том доме, она точно не знает — около двух недель, её держали на наркотиках. За эти дни через неё прошла вся диаспора, а может, не одна и не по разу, все ужасы и извращения снимались на камеру, всё, до чего могло додуматься самое ужасное на свете существо — человек! Иногда наркотический дурман немного рассеивался, тогда изорванная, истерзанная Девочка тихо молила о том, чтобы её перестали мучать и просто убили.
Наконец наверху, а может быть, внизу её мольбы были услышаны. Девочке вкололи дозу, забросили в машину и по первому, свежевыпавшему, чистейшему снегу вывезли за город и скинули в кювет. Правда, снег помешал «девятке» на ещё летней резине лихо развернуться, и она влетела под груженый лесовоз, который ночью вёз ворованный лес на лесопилку, которая когда-то была большим лесоперерабатывающим заводом. Лесовоз занесло и многотонный прицеп с брёвнами опрокинулся как раз на «девятку», в ней не выжил никто.
На место аварии приехали все службы — ГАИ, пожарные, скорая, но последним делать там было нечего, всё было понятно и так. Оставалось ждать, когда разберут и извлекут, чтобы формально зафиксировать факт смерти. Водитель скорой по малой нужде отошёл немного от общей суеты и увидел в кювете ещё одно тело. На зов подошёл сержант из наряда ГАИ, посмотрел, куда огоньком сигареты показал водитель, чертыхнулся и полез вниз, скользя на свежем снегу, смотреть, что за жмур там валяется и почему он почти голый.
Наличие скорой на месте происшествия Девочку в итоге и спасло: когда врачи поняли, что в теле ещё теплится жизнь, скорая, бросив лесовоз с расплющенной девяткой, под завывание сирены кинулась в город. Девочку откачали, зашили, пролечили, но говорить «спасибо» врачам она не собиралась. Как только сознание немного прояснилось, первое, что она попыталась сделать, это выброситься из окна. Дождавшись ночи, превозмогая боль, вскарабкалась на подоконник, но слабыми руками не смогла открыть тугие шпингалеты старых деревянных рам крепко закрытых на зиму окон. Проснувшиеся соседки по палате подняли тревогу, стянули с подоконника. Девочку снова держали на уколах, теперь уже врачи, ну так, от греха подальше.
Её навещали, мама, брат, однажды в дверном проёме показался даже дядя Боря, но в палату не зашёл, несколько раз приходил следователь. Один раз заявилась Вика, как всегда, с розовыми пузырями во рту. Рассказала, что Лёха исчез и никто не знает, где он, хотя все ищут, а найдут, точно убьют. С рынка их выперли, хотели на счётчик поставить, но она кое-как отбазарилась, и сейчас то ли работает, то ли отрабатывает продавцом в магазине, продает те же шмотки, только в тепле, но почти задаром. Девочке эти визиты были неинтересны, она никого не слушала и никому не отвечала.
Этот мир обошёлся с ней несправедливо, заменив папу на дядю Борю, заменив привычную жизнь на бедность и неопределённость, она ответила ему ненавистью. Мир не остался в долгу и забрал у неё дом, школу и девственность, Девочка плюнула ему в лицо разгульной и весёлой жизнью. Мир посчитал свои карты и зашел с козырей, опустив её на самое дно жизни и общества, но, глумясь над своей жертвой, не стал убивать, ему зачем-то было нужно, чтобы она принимала нечеловеческие страдания и мучилась. Но теперь снова её ход, и это будет последний ход в их злой игре! Надо только всё очень хорошо продумать и тщательно устроить.

— Серёж, я пойду, скоро отдыхающего привезут. Вернее, отдыхающую. Ты посиди ещё, тут очень хорошо дышится.
Лина встала и сделала шаг от скамейки, намереваясь по своему обыкновению уйти на полуслове, но теперь уже Сергей перехватил её руку, удержал.
— Лина, что с Девочкой стало потом? Скажи!
— Ну что стало. Потом приехал Петрович, привёз сюда. Вон там была землянка, где крапива пробивается.
Сергей посмотрел направо, куда взглядом показала Лина, и заметил давно осыпавшийся, еле заметный провал в земле, скорее, даже угадал, где он, по тонким брызгам вчерашнего снега, слой которого укрылся в яме от прямых солнечных лучей. Из провала и вокруг торчали поломанные снегом, серые прошлогодние стебли, у их основания яркой зеленью на белом пробивались свежие, мягкие, ещё не жгучие листики крапивы. Куда хватало взгляда, больше крапивного сухостоя не наблюдалось.
— Почему землянка, зимой? — удивился Сергей
— Девочка была слишком грязная, не телесно, эмоционально грязная. Петрович её тут два месяца, почитай, чистил. А потом крещенской ночью бросил в прорубь, вот тут, в середине.
Лина кивнула на озерцо. Сергей встал и переводил взгляд с обвалившейся землянки на озеро и обратно. Он не понял, зачем надо было человека бросать в прорубь, пусть и в Крещенье, купание вроде дело добровольное, но больше его занимал другой вопрос.
— И она смогла всех своих обидчиков простить?
— Смогла, Серёжа, смогла! Дяде Боре даже руки целовала, те самые руки, которые в трудное время маму, брата и её саму кормили, — Лина вдруг повеселела и добавила смеясь. — Видел бы ты его лицо при этом! Он даже из квартиры выбежал. Всё, Серёж, спасибо тебе, я пойду.
Лина повернулась и, обойдя половину озера по берегу, лёгкой походкой направилась к постройкам санатория.
У Сергея же на душе было очень тяжело. Сев на скамейку, он уставился взглядом в зеркальную поверхность озера — она ему не казалась светлой, как полчаса назад. В его потрясённом сознании пришли в движение, заворочались огромные пласты, тектонические плиты, на которых базировались представления о людях, их судьбах и их возможностях. Что мы вообще знаем о тех, кто с нами рядом? Что мы знаем о местах, в которых живём и по которым ходим? Что мы мним о себе? Мы как маленькие, капризные дети, с рёвом падающие на пол в магазине игрушек, если мама не купила новый кусок цветной пластмассы. Свои мелкие неприятности возводим в ранг вселенской трагедии, а потом сами в это верим! Верим и требуем от окружающего мира соответствующей сатисфакции. Чужие же трагедии привычно принижаем, так удобнее проходить мимо.
Сергей понимал всю трагедию этой Девочки. Да только ли этой, да и только ли девочек? Он тоже жил в это время, всё видел. Видел, как разлагалась и вымирала в корчах его страна, видел, но старательно не замечал. Он был выше этого. У него дела были неплохи, и он почему-то был совершенно уверен, что всегда будет только в гору. Он всегда с азартом ввязывался в новые проекты, которые сулили новые доходы. Вкладывал всё, что было, и, как ребёнок, верил, что всегда будет в выигрыше. И ему везло. А сейчас что-то не срослось, он сдался и просто решил сдохнуть, потому что мир, видите ли, его не любит. Конечно, мы эгоисты. Как бабка с разбитым корытом у Пушкина, нам сколько ни дай, всё равно будет мало. И если Бог есть, Он только для того и есть, чтобы исполнять наши желания, а больше Он ни для чего нам не нужен! А если Он врагам нашим помогать вздумает, так уж лучше пусть Его вообще не будет, так, на всякий случай. Без Него справимся, вот это и есть эгоизм, во всей своей красоте.
Ещё он, кажется, стал догадываться, почему Петрович бросил Лину в это озеро. Возможно, он хотел показать ничтожность земных страданий по сравнению со смертью. А сейчас Лина ткнула головой в это озеро его, образно, конечно, показала ничтожность его страданий по сравнению с тем, что довелось пережить ей. Сергей был почти уверен, что Девочка — это Лина. Только Девочка — это «ДО», а Лина — «ПОСЛЕ». До и После чего?
Ещё ему было стыдно — стыдно перед Линой, Петровичем, Натальей Дмитревной и даже перед Натальей Викторовной, стыдно за своё слюнтяйство. С ним тут как с младенцем возятся: Серёжа, поешь, Серёжа, поспи, Серёжа, потерпи, Серёжа, подыши… Тьфу! Мысленно Сергей плюнул в своё воображаемое лицо.
— Проснись! — Сергей кричал на самого себя. — Что с тобой стало? Как ты докатился?
Гнев на самого себя требовал действия. Сергей встал и твёрдым, быстрым шагом направился в сторону домиков. Конкретной цели не было, но сидеть он не мог. Выйдя из леса, он заметил, что наверху луга стоит Лина, смотрит на него. Вот она взмахнула рукой, но не призывно, а вроде как прощаясь, повернулась и исчезла за гаражом. «Что означал этот взмах?» — размышлял Сергей, шагая по прошлогодней траве наверх. Печальный был взмах. Поднявшись к гаражу, взглядом натолкнулся на скамейку, а в памяти всплыли слова: «Новое придёт только тогда, когда уйдёт старое».
Нет, думал Сергей, звучит красиво, но так не работает. Старое само не уйдёт, что ему уходить? Его кормят, лелеют, меня с этим старым соединяют сотни нитей, привязан к нему намертво, как муха в паутине. На память пришли строки, сказанные в подростковые времена одним его не по годам прозорливым товарищем:
«Мы бьёмся в паутине липкой,
Наградой будет — пустота!»

Лина эту паутину разорвала, и он тоже справится, у него есть свой способ, надо просто вылезти из этого кино. Стоп, скомандовал себе Сергей, а куда я несусь, как конь ретивый, что опять разволновался? Да что ты будешь делать, опять забыл про самоконтроль! Слюни подобрать, конечно, надо, но и бегать как курица без головы совсем не обязательно. Усевшись, в третий раз за день, а потом и улегшись, второй раз за день, на скамью, Сергей занялся подкачкой, попутно рассуждая о том, что если он сорвался и во что-то вписался, правильно ли будет стереть крестик на его дыхательном календаре или и так сойдёт?
Уже вечерело. Возвращаясь к себе, Сергей, хоть и немного поправил настроение и плевать в себя любимого уже не тянуло, но в душе волнение пока не улеглось. Хотелось какого-то действия. Может, дрова поколоть, как Челентано в известном фильме? Тут он увидел стоящую чуть дальше его домика Наталью Викторовну. Лекса вглядывалась куда-то между деревьев — верный признак, что там что-то происходило. Сергей постарался подойти сзади незамеченным и рявкнул командным голосом:
 — За кем наблюдаем, гражданочка?
— Детство в жопе заиграло? — спокойно парировала Наталья Викторовна. — Смотрю на очередную жертву. Петрович вон выгружает.
Сквозь деревья виден был ещё один домик, перед домом стояла машина Петровича, а сам Петрович вытаскивал из салона сумку за сумкой. На несколько секунд показалась Лина, вся в белом, рядом по ступенькам крыльца поднималась какая-то женщина, рост был у них примерно равный, но у новенькой волосы были тёмно-русые и прямые. В общем, это всё, что Сергей успел заметить.
— Когда пойдёшь коммуникацию наводить? — Сергей спросил с некоторой долей ехидства.
— Чё там наводить? Всё давно наведено. Это с мужиками интересно, а с этими… — Лекса кивнула в сторону домика с вновь прибывшей: — Одна несчастная любовь, сто к одному, что её муж бросил. Пошли лучше поедим?
— Ты иди, я скоро, с Петровичем надо парой слов перекинуться.
— Ну-ну, — с сомнением пробормотала Лекса и пошла по дорожке.
Петрович уже закончил разгружать обоз, стоял возле машины и разглядывал какие-то бумаги.
— Здрав будь, Пётр Петрович! — бодро проголосил Сергей, подходя к машине
— И тебе не хворать! Ты кричи потише, ворон всех перепугал!
— Я спросить хотел, ты змеев сегодня гонять планируешь?
— Дмитревна не даст, мы с тобой вчера годовой лимит змиев исчерпали, вернее, вычерпали.
— Да я не про зелёных.
— Лина сегодня занята.
— А не надо Лину, что я, маленький? Сопли сам утру. И миндальничать не надо, в полный контакт биться будем!
— Ты с чего так осмелел? А что, если завтра не встанешь? — Петрович отошёл на шаг, во весь рост внимательно осматривая Сергея.
— Не феникс, но как-нибудь возродюсь. Завтра последний день, а я не вылеченный ни в одном месте. В смысле, не болит нигде… Почти.
— Ладно, но держись. Ты меня, можно сказать, как профессионала сейчас обидел, пощады не будет! Дуй к Дмитривне и в ноги ей падай, прощенья проси, что ужин её съесть не сможешь, ибо на битву с Горынычем собираешься. В бане через час.
Довольный, что выпросил у Петровича незапланированную экзекуцию, Сергей отправился к себе, чтобы выждать время и оттянуть встречу с Натальей Дмитревной. Кто знает, до какой степени бабка осерчает? Заодно и Лекса, может, уже уйдёт.
Подкачавшись, Сергей явился в трапезную и неожиданно увидел там ужинающих Лину и вновь прибывшую. Он почему-то был уверен, что всех поначалу кормят в домах, как его. Но, с другой стороны, может, Лина заступится за него, если что. Подойдя к перегородке, Сергей сделал максимально невинное лицо и шёпотом позвал Лину на пару слов. Лина вопросительно посмотрела на свою спутницу.
— Татьяна, ты не возражаешь? — и та, видимо, не возражала, хотя ни звука не произнесла.
«Итак, она зваласьТатьяна», — мысленно процитировал Сергей.
— Что случилось, Сергей? — полуофициальным тоном спросила Лина.
Сергей взял стул от соседнего столика, поставил его в проходе спинкой вперёд и уселся, как на коня.
— Лина, тут такое дело, я Петровича уговорил, мы сейчас на змея пойдём, биться будем.
— Опять?
— Не, вчерашних мы всех победили. Мы на Горыныча пойдём, битва будет славная, поэтому женщин не берём. Мне бы этот вопрос с Натальей Дмитревной уладить, может, лекарство какое даст, воды мёртвой или живой? И не до ужина мне сейчас, а как ей сказать, не знаю, даже робею.
— Сергей, как с тобой хорошо было пять дней назад: лежал тихо, глазки в потолок, можно было повязать спокойно. А сейчас надо команду футболистов, чтоб за тобой угнаться.
Сергей догадался, что диалог этот предназначался по большей части для Татьяны и решил подыграть.
— Нет, эти гламурные не догонят, надо каких-нибудь сенегальцев, которые сто метров с барьерами.
— Ладно, посиди минуту, я с Натальей Дмитревной договорюсь.
Лина встала и ушла в дом, Сергей остался с Татьяной один на один. В трапезной стало очень тихо. Бежали секунды, сложились в минуту, Лина не появлялась. Молчание становилось неудобным.
— Вы извините, что помешал ужину, приятного аппетита. Меня Сергей зовут, местный пациент пятидневной закалки.
— Ничего страшного, Сергей. У меня совсем нет аппетита, — как бы в доказательство своих слов она отложила вилку, на пальце брильянтом блеснуло обручальное кольцо.
Голос у Татьяны был немного ниже, чем можно было ожидать, говорила она ровно и неэмоционально. Просто произнесла слова. Сергей внимательно посмотрел на Татьяну: возраст определил как лет тридцать, может чуть больше, глаза, губы, нос… Нормальное лицо, правда, немного утомлённое какой-то тоской. Если бы не застывшая на лице маска отрешённости, которая придавала всему образу скульптурный характер, это лицо должно было мужчинам нравиться. Сергей причислял себя к поклонникам женщин северного типа, а Татьяна собой утверждала красоту южную. А вот что ему понравилось, так это осанка, прямая спина, лёгкая величественность в манере держать голову. Да, что-то в ней есть от женщин, высеченных в мраморе греческих статуй. С чего он это решил, Сергей бы объяснить не смог — знатоком античной скульптуры он не был, если что и видел, то пару раз в музеях и раз несколько на картинках. Правда, был случай: в Эрмитаже, в античном зале засмотрелся на Венеру Таврическую, что-то зацепило его в позе и повороте шеи, во взгляде куда-то вверх, за что получил язвительный нагоняй от бывшей. Она даже к статуям ревновала.
Ну наконец-то пришла Лина, принесла стакан и графин.
— Сергей, это сейчас выпей, — протянула Лина стакан. — Это отнеси к себе и оставь возле кровати. Дверь не закрывай, я ночью загляну — проверю, как ты.
— Лина, спи спокойно, нечего одинокой девушке ночами по лесу ходить, ничего со мной не случится. Ты лучше меня на завтрак разбуди, а то телефон разрядился, а зарядку я, похоже, не взял.
Сергей встал, по-гусарски подняв стакан, произнёс избитое: «За здоровье прекрасных дам!», выпил залпом и, прихватив графин, вышел из трапезной. Заскочив в дом, поспешил в баню, уже хорошо знакомой тропинкой, но не дошёл.
— Богатырь, пойдём силушку твою испытаем, — Петрович ждал Сергея у спортивной площадки. — Я тут один камень прицепил, а то на весу цеплять неудобно. Я жердину подниму, а ты вставай покрепче, не против?
— Нет.
Петрович приподнял рогатину, Сергей встал в позицию, ноги на ширине плеч, он уже знал, чего ожидать. Рогатина плотно легла на плечи.
— Второй камень, — сказал Петрович, и рогатина заметно потяжелела. — Третий камень. Четвёртый сдюжишь?
Что-то камни сегодня вроде тяжелее, про себя подумал Сергей, прижатый огромным грузом трёх камней, но движение же быть должно, зря он тут весь вечер бахвалился?
— Да, — выдохнул Сергей и про себя добавил: «Побыстрей бы».
Рогатина опять потяжелела и издала негромкий треск. Сергею пришлось максимально напрячь руки, чтобы защитить плечи. Перед глазами показался Петрович.
— Ну как, богатырь, гнёшься, не ломаешься? Считай…
И стал отцеплять камни, Сергей считал: один, второй (уфф), третий, четвёртый и пятый. Вот Петрович хитрюга, изначально к рогатине прицепил не один, а сразу два камня.
— Молодец! — Петрович хлопнул Сергея по плечу. — Пять камней, не напрягаясь, а ты не верил. Теперь можно и в баню.
«Ага, не напрягаясь, — с трудом делая первые шаги, подумал Сергей, — чувствую себя как сплющенная консервная банка, готовая улететь вверх».
В бане всё пошло по обычному сценарию, с тем разве исключением, что в пыточной его растягивали и массировали одновременно. И то, что Лины не было, имело свой плюс — можно было охать и скрипеть зубами, не стесняясь. Лина когда-то давно, пару дней назад, обещала, что боли в теле должно быть меньше, чем в первый раз, и это была чистая правда. Шаровые молнии в голове не взрывались, сознание скуля не забивалось в тёмные углы подсознания. Но совокупность массажа и вытягивания вновь наполняли тело болевыми ощущениями на любой вкус и цвет в немалых количествах.
— Всё, баста! — Петрович вкатывал в пыточную кресло-каталку. — Ты как?
Сергей с трудом подняв руку показал большой палец:
— Нормально. Спасибо тебе!
— Всегда пожалуйста! Давай тихонько перебирайся в колесницу. Триумфальной арки, извини, нету, но твоего Горыныча наполовину мы уже забороли, пока хватит.
— Потому что мы бо-га-ты-ри! — с трудом шевеля телом и языком, пробормотал Сергей сползая с буратины.
На террасе своего дома Сергей простился с Петровичем и остался сидеть в каталке, закутанный в огромный плед. Он вспоминал свои ощущения после первой экзекуции, как сидел и вдыхал пряный аромат леса, радуясь, что просто жив и немного цел. Как вчера, глядя на черноту леса, догадался, что жизнь человека — это кем-то написанная роль в нелепом фильме, что можно выйти из экрана и пересесть в зал, а ещё лучше за условную «печатную машинку», и написать свой, осмысленный сценарий жизни. Этот день был наполнен картинками света, словами людей, сильными ощущениями и глубокими переживаниями. Последние он пытался держать под контролем, получалось на троечку, но это только начало, он научится. И теперь этот день угас, всё закончилось, все ушли, можно и нужно этот день поблагодарить, оставить в прошлом и отправиться спать. В том числе и потому, что голые пятки изрядно замёрзли. Завтра всё начнётся снова. Сергей кряхтя вылез из кресла, прихватил пакет с одеждой, заботливо оставленный Петровичем у двери, и пошёл бай.