Троеручица

     – Наконец-то! Уже не знала, что и думать. Телефон же у тебя есть, что не позвонила? Юра бы встретил. Устала? Замёрзла? Давай помогу раздеться. Вот, мам, твои тапочки, сейчас носки принесу. Проголодалась? Ставлю греть чайник, да? – суетилась около матери Натка.

     Дочка взяла из озябших рук ночной гостьи сумку, заодно прихватила и поставила у зеркала потёртый пакет с ручками-ленточками, помогла снять пальто, принесла тёплые носки. Они теперь всегда лежат на батарее. Ноги Лидии Васильевны зябнут даже в доме. И всё чаще болят колени. Видать, пришло время возрастных болячек – всё-таки не резвая молодица, а бабушка на седьмом десятке.

     – Наточка, здравствуй, – устало улыбнулась Лидия Васильевна, с удовольствием глядя на заботливую дочь. И пальто приняла, и за носочками сбегала. Как там сказано о близких? Будет, кому стакан воды на старости лет принести? Только почему-то никто не упоминал о тёплых носках, специально нагретых на батарее. Неужели не знают, как тепло от них и ногам, и сердцу, и душе?

     Дочка всё успевает: разогревает чайник в кухне, хлопает дверкой холодильника и микроволновки, брякает посудой, накрывая на стол. Не спала? Или спала, но, как всегда, вполглаза да вполуха – в полной боевой готовности. Это привычка с тех самых пор, как родились близнецы, Наткины мальчишки, два нежно любимых внука Лидии Васильевны.

     – Ой, да, конечно, здравствуй, мамочка, –  Натка выглянула из кухни и снова скрылась. – Долго тебя не было. Волновалась я, ни связи нормальной нет, ни автобусов. Дыра дырой. И зачем тебе было ехать? Тётка Надька даже о похоронах не сообщила, только через полгода вспомнила о родственнице. Похоже, хотела и приличие соблюсти, и успеть наследство к рукам прибрать. Проходи скорее на кухню, сейчас горяченьким накормлю. Заодно расскажешь, много ли богатства тебе перепало. Может, мальчишкам на самокаты или даже на гироскутеры хватит?
– Иду-иду. Зачем ты так, Наточка? Не за наследством ездила, сама знаешь. Откуда оно у твоей бабушки? Никогда там богато не жили. И деревенька давно позабыта-позаброшена, одно название осталось. А самокаты сами купим.
– За что боролась, на то и напоролась, – тихонько буркнула молодая женщина. Но мать услышала и осадила.
– Не суди, да не судима будешь. Мы многое не знаем.
– Не суди, как же. Нет у меня твоего смирения. Как забыть, что не ты их бросила, а они с тёткой Надькой от нас отказались?

     Дочь за разговором придвинула ближе тарелку с горячим супом, плетёнку с хлебом и свежезаваренный чай. Обе замолчали. Каждая погрузилась в свои мысли.

     Да, Наткина бабушка не смогла принять внезапную болезнь и скоропостижную смерть своего первенца, мужа Лиды. Коварный и безжалостный хищник, рак пищевода, напал вероломно. После обследований и окончательного диагноза – последней стадии неоперабельной опухоли – пациента скоренько выписали из больницы. Из стационара пообещали обезболивающие уколы и приходящую медсестру – когда станет невмоготу. Мол, звоните, придём. Только вот ни одного укола сделать не успели, беда случилась очень быстро. А виновата, по мнению бабушки и папиной сестры, тётки Нади, оказалась она, жена, – не уследила, не уберегла, не спасла.

     Оправдываться было нечем. Ни она, ни муж не распознали начало болезни. Лида сама-то не любила лишний раз ходить по больницам. «Всё нормально, поболит и перестанет. Живой организм не может быть постоянно здоровым, на то он и живой» – всегда говорила и по-прежнему уверена она. А муж, воспитанный суровой матерью в духе «мужик должен быть сильным», молчал и терпел до последнего. Некогда было отвлекаться на, казалось ему, терпимое недомогание. Спешил достроить дом. А потом вдруг оказалось слишком поздно, и случилось то, что случилось.

     Свекровь в гневе отреклась от невестки, которую в душе считала незваной чужачкой, влезшей в семью, а значит опасной и недоброй, заморившей сына на стройке. Под горячую руку открестилась и от внучки, которая один-в-один похожа на отца и всякий раз острой болью напоминает об утрате. Лида, ошеломлённая, осталась наедине с горем.

     Маленькой девочке с косичкой тогда пришлось пережить много недетского. В одночасье не стало любимого папы. Жил-был – шутил, играл с нею, иногда заплетал, как мог, косичку, строил дом – и нет теперь. Навсегда нет. Остался комковатый холмик с венком из искусственных жгуче-красных роз. Венок быстро выгорел под солнцем и сломался, а бабушка с тётей громогласно обвинили маму во всём сразу – и в свалившемся горе, и в стройке, и в сломанном венке. Вдова, оглушённая лавиной своих и чужих эмоций, сникла, как будто переломилась и размазалась серой тенью на сером асфальте.

     Но как-то, только они с дочкой знают как, пережили эти потрясения и выжили. Потихоньку Лида доделала ремонт в новом доме, обжила его, посадила деревья и цветы. Натка старательно, как могла, помогала. Когда немного отлегло, Лида попыталась восстановить родство с мужниной семьёй. Она жалела стареющую в одиночестве свекровь, часто думала о ней и однажды с дочкой поехала в забытую богом и людьми деревню, в старый домик с заброшенным садом. Повезла городские продукты, позвала жить с ними. Места бы всем хватило, дом строился с размахом на семейное гнездо, и магазины да больница рядом. Но встретили Лиду с Наткой, мягко говоря, неприветливо. Подарки, конечно, хозяйка взяла – а как не взять? Магазинчик в деревне символический, продают в нём самое простое и даже самого простого на всех не хватает. Только въезжать в новое жильё свекровь наотрез отказалась. Громко отказалась – в начале улицы слышно было.

– Ноги моей там не будет! – Яростно кричала она. И откуда столько злобной силы взялось в шатком теле? – Сына моего сгнобила, теперь до меня решила добраться?! Не выйдет, никуда не поеду! Больницами не заманишь, видела, как там лечат. Здесь доживать останусь. Уезжайте обратно! И забудь дорогу. Пока жива, видеть вас здесь не хочу!

     Даже переночевать бабка не оставила. Лида и Натка развернулись и уехали. Точнее не уехали, а ушли к трассе, ведущей на станцию, тропкой через пригорок и заросшее травой поле. На трассе, сжалившись, их подобрал дедок на синей «Оке». Натка до сих пор помнит говорливого водителя, который весело предложил: «Добро пожаловать, леди, в мой КамАЗ, точнее в «камазявочку». И угощайтесь, там мельба лежит». В тесном салоне, куда, откинув пассажирское сидение, бочком друг за дружкой втиснулись обе леди, стояла плетёная корзина с полосатыми яблоками сорта Мельба. Бабка, когда выпроводила восвояси, ни обеда, ни чаю не предложила. Наверное, поэтому Натка, в охотку наевшись хрустких яблок, запомнила и название, и дивный их вкус, и балагура дедка. Он, не умолкая, развлекал попутчиц байками, довез да станции и щедро отсыпал в авоську яблочек: «Вам на дорожку. Вижу, младшенькой леди пришлись по вкусу. Кушайте на здоровье!».

     После этой памятной поездки Лидия уже не порывалась встретиться со свекровью, однако передавала через сестру мужа Надежду маленькие подарочки на дни рождения, Новый Год и на 8 марта. А когда достаток наладился, то дарила деньги в конверте. Надя молча брала конверты. Отдавала ли деньги адресату? То неведомо. Натка была уверена, что нет, не передавала.


     Много лет прошло с тех пор. Лида уже давно Лидия Васильевна. Натка из девочки с косичкой стала преподавателем сельхозакадемии – любовь к яблокам и всему, что растёт, у неё родом из далёкого детства. Вышла замуж. Долго ждали с мужем Юрой деток, зато потом получилось сразу двое мальчишек.

     Лидия Васильевна узнала с большим опозданием, что в позабытой-позаброшенной богом и людьми деревне не стало свекрови. Тётка Надя продолжала молча брать конверты и только через полгода вдруг позвала родственницу в деревню – оказалось, помянуть. Лида поехала. И вот вернулась, сидит глубокой ночью с Наткой на кухне, тихая и уставшая. Греет руки о чашку с чаем и неспешно рассказывает.

– Уму непостижимо, как она там жила? Дом запущен до невозможности, почти разваливается, крыша течёт. Кругом сырость, плесень и паутина, – она горестно вздыхает и продолжает, – пол скрипучий и гнилой, местами проваливается. Надя, похоже, не часто к матери ездила. Я же посылала деньги, можно было потихоньку что-то ремонтировать… А лучше бы бросила всё древоточцу на съедение и приехала. Не чужие мы ей…

     Натка проглотила свою реплику о деньгах, которые, по её убеждению, тётка оставляла себе. Какая теперь разница? Как было, так было, всё в прошлом.
Мать с дочерью одновременно вздыхают каждая о своём. В их тёплом доме светло и уютно. Две хозяюшки уживаются дружно, мастеровитый зять безотказно помогает по хозяйству и мальчишек к труду приучает. И всё-то у них гладко да сладко. Как в хорошем кино. Резво скачет секундная стрелка на стенных часах.

– Слушай, не засыпай за столом, я ведь привезла наследство, – вдруг сказала Лидия Васильевна, очнувшись от дум.
– А? Что? Я не засыпаю. Какое наследство?
– Пакет в коридоре, у зеркала. Надежда всю дорогу к груди прижимала, а перед тем, как попрощаться, отдала, сказала, мать просила передать. Вот и глянем с тобой.

     Натка подхватилась и быстро принесла потёртый пакет с ручками из атласной ленты, тот самый, в котором Лида когда-то давно передавала новогодние гостинцы. Внутри лежало «наследство»: будто книга, завёрнутая в тряпицу, и газетный свёрток.
– М-да, – разочаровано проговорила молодая женщина, рассматривая, – бриллиантов тебе точно не перепало. Жаль, я не блогер, сейчас бы устроили на весь интернет распаковку и обзор благонаследия.

     Лидия глянула на дочку неодобрительно, но промолчала. Они развернули тряпицу. И увидели почерневшую от времени досочку с ухабистыми краями, на которой угадывался образ Богоматери с младенцем. Блёклые краски растрескались, облупились, пол-лица божьей матери напрочь отсутствовало. Только единственный глаз неожиданно живо и пронзительно смотрел прямо в душу. Младенчику на иконе тоже не повезло, пострадала почти вся его одежда, обнажив тело до чёрной доски.
Женщины одновременно ойкнули.

– А руки, смотри, мама, что у неё с руками?.. Шива какая-то многорукая. Никогда такое не видела.
– Нет, дочка, не Шива, это Троеручица. Надя что-то пыталась рассказать, путано говорила про окно в другой мир, Иоанне Дамаскине, о чуде. Всё не вспомню. 

Рук на иконе, действительно, было три: одной Богоматерь поддерживает сына, вторая лежит у неё на груди, а третья внизу, у неровного края доски.
– Да, конечно, тётка Надя может и о чудесатых чудесах начудить. Мама, чувствуешь запах? Это что? Откуда цветы? Какие-то духи?
От иконы исходила волна тонкого аромата весеннего цветения. Ландыш? Жасмин? Жимолость? Сирень? Что?..

     Натка провела ладонью по иконе и вздрогнула.
– Ой, у неё тёплые руки. Это как? Отчего? Дощечка – настоящая икона? Чудотворная? Так бывает?
– Любая икона чудотворная, когда человек молится, просит и получает помощь.
– Мамочка, ты ли это? Когда и где ты научилась так говорить? У тётки? Ты же всегда была на всю голову неверующая. И, помнится, очень гордилась этим. Как же привычка всё решать самой? И про избы горящие, и про коней скачущих? А ничего ни у кого никогда не просить – не твоё ли железобетонное убеждение? Не подменили тебя в деревне?

     Лидия Васильевна устало улыбается граду дочкиных вопросов. Не отвечает. Как-нибудь потом, возможно, расскажет, как тяжело рассчитывать только на собственный железобетон. Что не самая надёжная он опора – не всегда помогает, шатается, норовит рухнуть. И что всё чаще хочется поверить в какое-то нездешнее заступничество, не людское, нет – сверху, если оно есть. Даже шлейф далёкого студенческого прошлого – зачёт по научному атеизму, – гордыня и с головы до пят железобетон не мешают об этом мечтать. Как хочется разрешить себе быть маленькой и беспомощной! И она порой завидует Надежде, которая истово верит в небесного заступника, молится, не пропускает ни одной службы в церкви. Нет, не вымолила, если по-честному, для себя ни семью, ни детей, ни здоровья, но, говорит, вера поддерживает и даёт силы не отчаиваться. Когда-нибудь расскажет Лида дочери об этой трещинке в своём атеистическом воспитании. Или нет, не расскажет?..

     Молчит она. Утомилась с дороги. Поездка получилась нелегкой, устала эмоционально и физически. Обратно добирались с Надеждой до трассы всё той же тропкой через пригорок и старое поле. Ничегошеньки не изменилось за столько лет. Разве что поле уже затягивается сосновой порослью. Природа не терпит пустоты. Надя всю дорогу твердила о милости божией и прижимала к груди этот самый пакет с атласными ручками-ленточками. Она тяжело шаркала больными ногами, уговаривая себя и Лиду: «А ничего, с божьей помощью дойдём, успеем на трассу. И к автобусу до станции успеем».

     Нет, не успели. Автобус проехал, не увидев их, ковыляющих за сосенками. Зато неожиданно затормозил редкий в этих краях таксист. Предложил: «Садитесь, бабули, довезу до станции. Не переживайте, денег не возьму, быстро домчу, на вызов еду». Тётка Надя сложила губки бантиком, однако смиренно промолчала, не огрызнулась на «бабулю».  Она ведь так и осталась тётей единственной племянницы. Своих детей ей уже не вымолить, бабушкой не стать – бессилен здесь небесный заступник.
Таксист, действительно, приехал на станцию раньше автобуса и денег с пассажирок не взял.

     Натка уже убрала со стола, вымыла посуду и пытливо изучает икону. Случайно зацепила ногтем неровность под третьей, нижней, рукой Богоматери. С бугорчатого торца отпала щепка. Нежданно-негаданно открылся тайничок.

– Вот теперь точно бриллианты, – неудачно пошутила дочка. И тут же поняла, что неудачно пошутила.
Разумеется, никакие бриллианты не высыпались. В узкую щелочку втиснут ветхий листок. На листке написано синим химическим карандашом: «Просите, и дано будет вам».

– Давай хоть мальчишкам на гироскутеры денег попросим? – Опять подала реплику молодая женщина, вкладывая обратно записочку и прилаживая щепку на прежнее место.
– Проси, – неожиданно легко согласилась мать, – у Богоматери денег не молят, а ты попробуй. На гироскутеры ребятам, на зимнюю резину Юриной машине. Проси, и пойдём-ка спать. Устала я.
– Прости, дорогая, конечно, – дочка бережно поставила Троеручицу на стол. – Пошли. Всё остальное завтра, вернее, сегодня, потом. Доброго сна.

     Они ушли – каждая в свою комнату. Какая-то ранняя птаха спросонья уже пискнула в яблоневых ветках под окном. Нового дня ждать совсем недолго.
На столе остались икона и потёртый подарочный пакет. Богоматерь на иконе придерживает тёплой рукой оголённого младенца и единственным глазом неожиданно живо смотрит в окно – в предрассветное небо. В пакете лежит позабытый пухлый газетный свёрток. А в нём конверты с деньгами – те, что не приняла свекровь.
               
     В воздухе плывёт тонкий аромат весеннего цветения. Ландыш? Жасмин? Жимолость? Сирень? Что?..