Время было такое...

История – это не учебники. Это реальная жизнь, запечатлённая в воспоминаниях участников событий и на старых пожелтевших фотографиях. Здесь я рассказываю о том, что увидел в семейных документах и услышал от своих родственников.

ПОСЁЛОК ХЛЕБНЫЙ

В пяти километрах к юго-востоку от села Нечаевка, среди лугов и полей, ютился горсткой домов посёлок Хлебный. Сегодня его уже нет, и даже не на всех старых картах его можно найти. Возникнув в начале XX века, посёлок так и не стал желанной обителью для местных крестьян. Численность населения никогда не достигала и ста человек, а к 80-м годам прошлого века его покинули последние жители, и он исчез из списка населённых пунктов Пензенской области. Именно здесь, в этом неприметном уголке Пензенского края и родилась моя мама – Дикарева Мария Алексеевна.

Дом Дикаревых, большой, под железной крышей, сильно отличался от других домов в посёлке, которые уступали ему в размерах и добротности.* Его в начале XX века построил мой прадед Иван Ксенофонтович, крестьянин-середняк – человек очень строгий и хозяйственный. Сын крепостного, он до революции 1917 года служил управляющим у местного помещика и прослыл среди знавших его людей новатором усадебного дела. Занимаясь хозяйством «по науке», он покупал столичные журналы, где публиковались разнообразные сельскохозяйственные новшества, которые воплощал на практике. Из-за границы выписывал семена, клубни и саженцы, прививал деревья, разводил цветы.

Помещик, у которого работал прадед, был добрый и мягкий человек, родом из Германии или Австро-Венгрии. Он любил выпить и очень боялся свою жену. Часто тайком от неё просил прадеда принести ему спиртное. Очередной раз увидев подвыпившего мужа, барыня с укоряющим акцентом говорила: «Иф-фан… Ну зачем ты опять ему водки принёс?» Несмотря на укоры, она очень уважала прадеда, а его сына Алексея – моего деда, даже любила. После революции они уехали из страны. Перед самым отъездом жена помещика позвала к себе Алексея и сказала: «Лёша, мы всё равно с собой всё не увезём. Скажи, чего ты хочешь. Мы тебе отдадим». Дед потом всю жизнь жалел, что попросил только гармонь. Впрочем, семье Ивана Ксенофонтовича досталось и что-то ещё, кроме музыкального инструмента. Например, я с детства помню швейную машинку «Зингер» и никак не вписывающееся в крестьянский быт большое старинное кресло.

Некоторое время Иван Ксенофонтович переписывался с уехавшими помещиками. Письма прятал в бане, но однажды сжёг всю переписку. На вопрос, зачем он это сделал, отвечал: «Время было такое…» Иван Ксенофонтович умер в преклонном возрасте, незадолго до Великой Отечественной войны.

До переезда в Хлебный прадед с семьёй жил в селе Дубенское, находящимся в десяти километрах к югу от посёлка. Он был лично знаком с Марией Лысовой и её близкими, которой принадлежало это село. Мария Лысова (по первому браку Михно, а впоследствии Захарченко-Шульц) – известная деятельница Белого движения. Участница Первой мировой войны, состояла в Боевой организации генерала Кутепова. Погибла в 1927 году. Является одним и основных персонажей романа Л. В. Никулина «Мёртвая зыбь». В советские годы вышел художественный фильм «Операция работал "Трест"», где роль Марии сыграла актриса Людмила Касаткина.

Дикаревы крайне негативно отзывались о Лысовой. Дед, вспоминая её, забывал цензурные слова. Тем не менее, в потоке ярких и выразительных эпитетов, которые невозможно здесь привести, я уловил, что она «сколотила шайку, которая нападала на крестьян». Документальных доказательств этого до сих пор не найдено, но мнение деда Алексея вполне созвучно воспоминаниям русского писателя Р. Б. Гуля. В своих мемуарах «Конь рыжий» он писал: «С отрядом какой-то отчаянной молодёжи по Пензенскому уезду проскакала верхом вернувшаяся с фронта девица Мария Владиславовна Лысова, будущая известная белая террористка Захарченко-Шульц, поджогами сёл мстя крестьянам за убийства помещиков и разгромы имений».

Алексей Иванович, мой дед, женился рано. Он закончил только начальную школу, но при этом обладал великолепным почерком. От природы очень любознательный, он обращал на себя внимание сочетанием простоты, наивности и незаурядной житейской смекалки. Его жена, бабушка Анна, тихая и скромная женщина, сызмальства работала и школу никогда не посещала. Зато её отец Егор Логинович слыл по крестьянским понятиям образованным человеком. Видимо, он был связан с эсерами, которые как-раз в те годы вели революционную агитацию в сёлах губернии. По воспоминаниям бабушки, у него был секретный сундучок, который он прятал под полом в сарае. В нём хранились запрещённые книжки. Иногда по вечерам приходили какие-то люди. Егор Логинович впускал их в дом, проверял, нет ли во дворе чужих, закрывался изнутри и извлекал книги из сундучка. Так в условиях конспирации проходили чтения нелегальной литературы.

Как и во многих крестьянских семьях у деда Алексея и бабушки Анны было много детей, но выжили только три дочери, в числе которых и моя мама. Дед очень тяжело переживал смерть младшего сына Димы. После его похорон часто уходил на задворки дома и плакал. Горе изменило его мировоззрение. Он перестал верить в Бога, отказался крестить младшую дочь, убрал из дома все иконы и не терпел, чтобы в его присутствии молились. Помню, как дед говорил: «Если Он есть, то зачем у меня младшего забрал?»

ОХОТНИК И ПЧЕЛОВОД

Лихолетье революции и Гражданской войны не обошло стороной Дикаревых. Семья заметно обеднела. В то время повсюду создавались сельскохозяйственные коммуны – организации, основанные на совместном труде и обобществлённой собственности. Деду пришлось вступить в коммуну, но кто-то отравил весь скот, и дела коммуны пошли из рук вон плохо. На смену коммунам пришли колхозы. После подневольного труда в коммуне дед зарёкся вливаться в какие-либо коллективы и через всю жизнь пронёс в себе дух вольнолюбия и независимости. Выйдя из коммуны, он стал единоличником. Так в ту пору называли крестьян, имевших отдельное хозяйство. Жизнь единоличников была нелёгкой. Советская власть этих «отщепенцев» не любила и всячески осложняла им существование. Понимая, что оставаться единоличником – это и до беды недалеко, Алексей Иванович устроился работать на железную дорогу. Он трудился машинистом на водокачке до ухода на пенсию и всю жизнь, почти до самой смерти, носил железнодорожную фуражку.

Настоящей страстью деда была охота, которой он увлёкся ещё в подростковом возрасте. Очень хорошо стрелял, и, как многие охотники, был тщеславен в своём увлечении. После удачного похода в лес любил несколько раз пройтись по деревне, как бы невзначай демонстрируя односельчанам свои охотничьи трофеи. Шкуры добытых животных сдавал государству, за что получал деньги и продукты питания. Помимо охоты он серьёзно занимался пчеловодством и валял валенки. Помню, в Нечаевке, куда дед и бабушка потом переехали, мёд в доме был повсюду. Гречишный и липовый, в банках и бочонках, под кроватями, во всех углах и под столом. Скотину не держал – она отвлекала от любимых им вольных промыслов, которые помогали семье выжить. У дома был огород, сад, а во дворе пара собак – русских гончих, с которыми он ходил на охоту.

Дед очень любил собак. Однажды он решил продать одного из своих псов. Пришёл покупатель. По доброму обычаю они посидели за столом, обмыли сделку и уже собрались рассчитываться, но собака, словно почуяв, что её сейчас отдадут в чужие руки, спряталась под кровать. Как только дед не пытался её оттуда извлечь! Звал, кричал, давал мясо, но собака забилась в угол и только поскуливала. Дед в сердцах махнул рукой: «Нет! Не буду продавать.» Налив неудачливому покупателю ещё стакан, он отправил его восвояси.

В годы Гражданской войны жизнь была тревожной. В округе свирепствовали бандиты, промышлявшие грабежами. По соседству обитали как-раз такие братья-лиходеи. Их боялась вся деревня, но к деду они относились хорошо: «Ты не боись! Твоего не тронем, чай, соседи». На ночь дом Дикаревых превращался в осаждённую крепость. Закрывались двери и ставни и ни при каких обстоятельствах до утра не открывались. В те годы дед своё охотничье ружьё всегда держал заряженным.

Тревога за близких и имущество, поселившаяся в душе деда, так никогда и не оставила его. В 70-е годы, приезжая на школьные каникулы в Нечаевку, я наблюдал ежевечернюю подготовку дома к осаде. Все двери запирались на хитроумные мощные засовы и замки. Во дворе и огороде включались яркие лампы с огромными отражателями. Само собой, в доме хранился небольшой арсенал: два охотничьих ружья. Одно из них, а также патронташ с патронами, лежало между стеной и кроватью, на которой спал дед.

Старик застал ещё царские времена, и отношение его к советской власти было неоднозначным. Он помнил издержки коллективизации, критиковал репрессии 30-х годов, не уважал никого из советских руководителей, кроме Ленина, но всегда говорил, что именно советская власть вытащила его дочерей из деревни и дала им высшее образование.

ТРИ СЕСТРЫ

Все три дочери Алексея Ивановича поступили в Пензенский педагогический институт. Младшая, Нина, и моя мама, закончили физико-математический факультет. Старшая, Александра, поступила на исторический факультет, но в 1942 году была призвана в армию. Тётя Шура, как мы её звали, во время войны проходила подготовку в лагерях близ станции Селикса. Вспоминала, как стояла ночью на посту и услышала какие-то подозрительные шорохи. Дрожа от страха, закричала: «Стой, кто идёт! Стрелять буду!» В ответ – тишина. Она выстрелила в воздух и пошла на звуки с винтовкой наперевес. Это оказалось ведро, по которому стучали капли дождя. Она пнула его ногой, ведро загремело, а в лагере поднялась тревога. Начальство не оценило её бдительность, и тётя Шура получила трое суток ареста.

Служила в войсках ВНОС (воздушного наблюдения, оповещения и связи) на Украинском фронте. На фронте получила сильное обморожение и после лечения в госпитале была комиссована. После войны в звании младшего лейтенанта служила в отделе НКВД Нечаевского района. Затем работала в Пензенском управлении КГБ по Пензенской области. Тётя Шура очень добрая, весёлая и словоохотливая женщина, часто вспоминала войну, лагеря в Селиксе, но про работу в органах почти ничего не рассказывала. Эта страница её жизни так и осталась для всех неоткрытой.

Моя мама была средней из сестёр. Она очень хорошо училась в школе и мечтала стать врачом. Ей удалось поступить в медицинский институт в Москве, но как только началась учёба, её обокрали. На носу была зима, а у неё нет ни тёплых вещей, ни денег. Пришлось возвращаться в Пензу, где она поступила в педагогический институт. После окончания учёбы ей предложили выбрать место распределения: Иркутская область, Дальний восток или Читинская область. Мама посмотрела на карту и наугад выбрала, что находилось посередине – Читинскую область. Там она познакомилась с моим отцом Николаем Павловичем Соболевым. Потомок сосланной в Сибирь польской дворянки Софьи Соболевской, эрудит и романтик по натуре, он прожил, хотя и не долгую, но очень насыщенную жизнь. После окончания педагогического техникума был призван в армию. В 1945 году командовал сапёрной ротой на 1-ом Дальневосточном фронте. За двадцать шесть дней войны с Японией получил три боевых награды.

После войны служил начальником милиции в Забайкалье. Закончив заочно пединститут по специальности «учитель географии», заведовал отделением районо, писал стихи и прозу, занимался журналистикой, краеведением. До сих пор в исследованиях сибирских краеведов встречаются ссылки на его работы по топонимике Читинской области. После его смерти мама вместе со мной и моей сестрой вернулась в Пензенскую область. До выхода на пенсию она преподавала физику в Пензенском промышленном техникуме в Заречном.

Сегодня никого из героев моего рассказа уже нет в живых. Остались воспоминания, фотографии и сожаление, что не обо всём их расспросил, не всё узнал…

* На фотографии семья Дикаревых в посёлке Хлебный около своего дома. Прадед Иван - крайний справа. 1922 г.