Клиника повесть в трёх частях

Часть первая

БЕГСТВО

«Никогда не говори «никогда»… Этой воистину народной мудростью год назад Лариса пренебрегла. Свалившийся на её голову неутешительный диагноз не поверг в шок, как это случается у большинства людей: Лариса в него просто не поверила. «Не может быть! Не должно! – пронеслось в сознании в тот момент и категорически утвердилось – Никогда!»
Из своего провинциального городка с  убеждённостью в неправильной постановке диагноза она прикатила тогда в краевую онкологическую клинику. Именно, прикатила. Полная сил, уверенная в самом лучшем исходе, она стояла посреди осенней, по-праздничному яркой кленовой  аллеи. За высокими деревьями с весёлой красно-оранжево-жёлтой листвой едва угадывалось столь невесёлое здание клиники красно-жёлтого цвета. Листья клёнов, словно раскрашенные ладошки, мягко опускались  на плечи, голову Ларисы. «Встречают с распростёртыми объятиями,» - с грустью улыбнулась она.
Градус настроения ещё больше понизился, когда Лариса оказалась в самом здании клиники. В узком длинном коридоре по обе стороны располагалось множество дверей врачебных кабинетов и у каждой двери стояли пациенты – все сидячие места были заняты. «Боже, сколько же нас!» – невольно выдохнула Лариса. Люди передвигались с помощью родных и близких, на костылях, ходунках и в инвалидных колясках… Лариса смотрела на измождённые болезнью, бледные лица, замечала равнодушные ко всему, покорные судьбе поникшие взгляды и жалость тесным обручем стискивала ей сердце. Очередь двигалась медленно, но наконец Лариса оказалась в кабинете и тут её настроение вовсе упало – доктор оказался совсем юным - наверняка это был начинающий хирург-онколог. «Мальчишка безусый… - подумалось ей. – Ну что он понимает? Ведь ещё нет никакого опыта…» Но уже в первые минуты общения с «мальчишкой безусым» Лариса прониклась к нему доверием. Арсений Платонович внимательно, с искренним сочувствием и уважением выслушал её и рекомендовал для успокоения пройти окончательное обследование в отделении клиники с тем, чтобы сделать отщип-биопсию на предмет онкологии.
В урологическом отделении Ларису поместили в каталочную – на тот момент в палатах не было мест. В небольшом помещении с каталками – высокими узкими кроватями на колёсиках -  уже обитали две женщины, ожидающие койко-мест в палате. Галина Фёдоровна и Александра Митрофановна приехали из таёжной глубинки и по возрасту были близки Ларисе. Лариса тоже не являлась жительницей центра края – чтобы до него добраться нужно было «пилить» на рейсовом автобусе почти четыре часа -  но обе женщины показались ей какими-то древними, забитыми. Удручённые своим состоянием и предстоящей операцией, они в отличии новой их соседки были молчаливы, неулыбчивы. А, собственно, чему было улыбаться?! Галина Фёдоровна беспрестанно нацеловывала выпущенный поверх байкового халата простенький крестик, а Александра Митрофановна читала потрёпанную книжицу религиозного содержания.
Лариса уже знала, что в отделении работает пятёрка хирургов-онкологов; из них – четверо мужчин  и одна женщина. Ларису удивило, что ни Галина Фёдоровна ни Александра Митрофановна не поинтересовались, кто будет их оперировать. «Без разницы.» - флегматично заявили обе. «Ну да как же?! – возмутилась Лариса, - Надо же поговорить с врачом! Получить какую-то информацию, консультацию…»
Сама она только к вечеру узнала о своём хирурге – это оказалась, как раз, единственная женщина Алёна Игоревна. Лариса попыталсь поговорить с нею и, уловив момент, зашла в ординаторрскую.
 - Вам чего? – резко спросила Алёна Игоревна, не поднимая голову от бумаг, лежащих на столе. Грубая интонация и даже не поднятый взгляд на пациентку тормознули Ларису – она так и застыла в раскрытых дверях.
 - Я хотела поговорить с вами, узнать… - заволновалась она.
 - Как фамилия? – резко оборвала её доктор, так и не отрывая голову от стола и не поднимая взгляда. Лариса назвала фамилию, немного постояла-подождала, повернулась и ушла. «Проконсультировалась…» - усмехнулась горько. Вернулась в палату совсем в другом настроении, но равнодушные соседки, случайные подруги по несчастью, наверняка этого даже не заметили. Спать на каталке было жёстко, неудобно да к тому же невесёлые думы терзали душу и Лариса промучилась до самого утра. После завтрака вышла из палаты. Решила «продефилировать» по коридору отделения дабы попасться на глаза своему доктору и прояснить, всё ж, ситуацию.
Мимо Ларисы туда-сюда бегали озабоченные медсёстры; медленно брели на уколы и процедуры пожилые и молодые женщины и мужчины, ноги которых были туго затянуты в белый компрессионный трикотаж – бинты и специальные эластичные чулки-гольфы. Для отвода мочи у каждого пациента урологического отделения был поставлен специальный  катетер и потому с их поясов свисали дренажные мешочки, полиэтиленовые пакеты и обычные пластиковые бутылки. Никто не стеснялся такого вида.
В светло-зелёной медицинской униформе, но без шапочки Алёна Игоревна носилась по отделению – длинный хвост блондинистых волос метался из стороны в сторону. «Всё ж это не этично, - подумалось Ларисе. – Так вызывающе показывать свою молодость, красоту, здоровье среди сплошного человеческого горя…» Алёна Игоревна будто и не замечала среди худых бесцветных больных высокую, полную женщину в ярком, с алыми розами по зелёному полю халате. И тогда Лариса сама её остановила.
 - Какой может быть отщип, какая биопсия?! – громко закричала Алёна Игоревна. – Вы что, больная, много понимаете?! - сжав маленький кулачок, поднесла его к лицу Ларисы, - Вот смотрите, новообразование находится здесь, внутри, в самой глубине.
 - Но ведь Арсений Платонович сам сказал мне о доисследовании, о возможности отщипа…  для гистологии…  - во рту Ларисы  пересохло, она говорила с трудом.
 - Что Арсений Платонович?! Он не практикующий! Какое может быть доисследование?! Что надо, всё у вас  выявлено! – и уже на бегу Алёна Игоревна выкрикнула: - После обеда перейдёте в палату!
Лариса опустилась на пристенный диванчик: никакой палаты не будет! Не нужна мне твоя палата! В каталочную она вернулась намеренно возбуждённо-весёлой и решительно заявила своим соседкам: «Всё! Еду домой! Никаких операций! Что я им, утка какая-нибудь?! Потрошат без разбору, как на конвейере…»  Галина Фёдоровна и Александра Митрофановна с удивлением уставились на Ларису. Трудно было понять, что выражало их удивление: одобрение или осуждение поступка Ларисы. Попив воды, набравшись смелости, Лариса решила заявить Алёне Игоревне об отказе и направилась в ординаторскую. Хирург была на операции. Лариса ждала три часа. За это время смелость и решительность её поугасли. Лариса переживала: после операции Алёна Игоревна будет усталой и наверняка не в настроении. А может и наоборот - лишний раз не копаться в чужой требухе.
Алёна Игоревна не выглядела усталой – в свободной позе, с раскинутыми по креслу руками, с распущенными волосами, она рассказывала коллеге по работе что-то весёлое. «Интересно, - подумалось Ларисе, - оперирует она, всё таки, в шапочке или без…»
Не дослушав Ларису и даже нисколько не удивившись её заявлению, Алёна Игоревна вернула ей диск с записью компьютерной томографии и попросила подождать в коридоре. Лариса присела на стул у медицинского поста напротив ординаторской. Прошло полчаса, час… Сколько же ждать?! И чего ждать? Диск с КТ был у неё на руках, у доктора оставались лишь показания обследований и результаты анализов, которые нужны только на данный момент…
Лариса вернулась в палату, переоделась и, собрав немногие пожитки, быстрым шагом покинула урологическое отделение. От злополучной клиники она почти убегала и, благо, потому успела на самый последний рейс автобуса до своего города. Через два часа пути раздался телефонный звонок. Номер Ларисе был незнаком.
 – Алло, кто это? – возбуждённо-радостная принятым решением и удачей с автобусом, приложила она телефон к уху.
 – Вы почему не дождались подписать документ об отказе на операцию? – строгий голос Алёны Игоревны кинул Ларису в холодный пот. – И как вам представляется ваше возвращение в клинику?!
Лариса не успела ответить, объясниться в том, что она и знать не знала о необходимости что-то там подписать… что и так очень долго ждала…Звонки в телефоне оборвались.
Чем ближе подъезжала она к дому, тем больше успокаивалась. В мыслях же выстукивало по слогам: ни-ка-ко-го возв-ра-ще-ния! Ни-ког-да!

Часть вторая

ВОЗВРАЩЕНИЕ

«ЗА годом, как зА морем»… Присловье это верно для молодости. Известно, что время в ней тянется медленно-медленно; летние дни кажутся длинными-длинными, а уж зима и вовсе бесконечной. В зрелости же, а вернее, ближе к старости время, наоборот, убыстряет свой ход. То первое посещение Ларисой краевой клиники представлялось ей совсем недавним, будто происходило только вчера. Все эпизоды кратковременного там пребывания живыми картинкми стояли в её памяти. Лариса старалась не думать об самовольном оставлении ею лечебного заведения, но непрошенные мысли, нет-нет, да и лезли в голову: «А вдруг я неправа? Поступила легкомысленно?! О, эти мои вечные эмоции! Как научиться их контролировать?!»  И опять самая главная мысль-вопрос одерживала верх: «Разве врачи не могут ошибаться?! Ведь даже самый известный «теледоктор» рекомендует не торопиться с резекцией новообразований, если они совсем небольших размеров и не продолжают расти…» И опять Лариса говорила, внушала себе, что нужно подождать, что у неё не может быть такого диагноза, потому как по наследственной линии в их роду никто не болел онкологией. Никогда!»  Вновь это пресловутое «никогда»!
Она чувствовала себя совсем неплохо, в её организме не наблюдалось никаких изменений, разве что беспокоили давние боли суставов. Лариса решила наблюдать себя самостоятельно: в обход местных врачей с промежутком в три месяца дважды прошла платное ультразвуковое исследование. Результат обрадовал, обнадёжил – образование на почке оставалось в прежних размерах. 
Лариса с размахом отметила своё шестидесятилетие. Пела и плясала так, что удивлённые гости переглядывались: «Во даёт Ларка! Ну прямо как молоденькая!» Даже самые близкие друзья не знали о случившейся в её жизни проблеме и не подозревали, что столь бурное веселье вызвано не только празднеством юбилея, но и возросшей надеждой на действительно ошибочный диагноз. . И лишь в подслеповатых слезящихся глазах матери Ларисы, восьмидесятишестилетней Анны Матвеевны, скромно сидящей в уголке застолья, читался вопрос: «Что с тобой, доча?» Анна Матвеевна плохо видела, почти ничего не слышала, но материнское чутьё ей подсказывало: с дочкой что-то не так! Последние годы она жила с дочерью и та берегла мать как единственно-родного человека, оставшегося рядом с нею – с мужем давно была в разводе, замужняя дочь жила в другой стране. Лариса прибегала к различного рода отговоркам, касающихся её вынужденных иногда отъездов, отлучек из дома, не посвящая мать в свои проблемы: зачем? Да и нет никакой проблемы! Не верит она…
Утаить же от матери развивающуюся болезнь тазобедренного сустава Лариса не могла. Да и как её утаишь, если в периоды обострений не можешь нормально встать с кровати, ходить по комнате?! Магнито-резонансная терапия, которую Лариса сделала опять же самостоятельно и платно, показала некроз головки левого сустава. Анна Матвеевна сочувствовала дочке – сама-то хоть слепа и глуха, а ножки ещё резвые! «Мам, да не переживай ты! – оптимистично настраивала себя и мать Лариса, - Эта болячка не смертельна! Коксартроз у каждого пятого!» Анну Матвеевну пугало это трудно выговариваемое слово и тогда Лариса успокаивала её: « Да радикулит у меня!  Простой радикулит! Банальщина!»
«Беда не приходит одна», «Где тонко – там и рвётся»... Как много грустных песен у русского народа, так много и изречений, поговорок, тонко подмечающих все негативные нюансы человеческой жизни. Весною «банальщина-радикулит» Ларисы вошёл в стадию апогея. Она не могла долго ходить по магазинам – необходимо было где-то присесть. Друг юности, давний коллега по работе выписал через «озон» трость. «Дарю тебе костыль!» - заявил с улыбкой. Лариса расхохоталась. В их дружбе-отношениях важную роль играло чувство юмора. «Дярёвня! – отсмеявшись, «отблагодарила» Лариса, - Не костыль, а трость!» Всегда быстрая, живая в движенииях она стеснялась ходить с подаренной тростью. «Как старуха! - думалось ей, и тут же – а разве я не старуха?! Девушка, блин, в шестьдесят лет?!» Чтобы трость выглядела более эстетичной и «моложавой» мягкую рукоять её Лариса инкрустировала бисером. И всё равно тростью пользовалась в исключительных случаях. Теперь, в основном, её выручали палки, обыкновенные лыжные палки. Лариса имитировала «скандинавскую ходьбу». При этом чувствовала себя намного лучше, не испытывая душевного неудовлетворения как от движения с тростью. Лыжные палки были прочнее «скандинавских» и они выполняли совсем другую, весьма нужную функцию: Лариса ходила, перекладывая всю тяжесть тела на них, отдыхала, повиснув, как на костылях… При встрече  с нею, знакомые удивлялись: «О, Лариса Ивановна, какая молодец! Занялась спортом!» Некоторых она так и оставляла при их удивлении, а некоторым, особо близким, поясняла истинную причину. В эти неподходящие болевые моменты в голове Ларисы звучали шуточные строки песни Высоцкого: «У кого толчковая пра-ва-я, а у меня толчковая ле-ва-я…»
Надеясь хоть на какую-то помощь, обратилась в местную поликлинику. Участковый терапевт, заглянув в компьютер, прежде всего «отчитала» Ларису за игнорирование решения консилиума краевых эскулапов об операции и самовольный уход из отделения, заключив затем, что никакого лечения по  поводу коксартроза назначить не может. Порекомендовала записаться на приём к ортопеду или ревматологу.
Доктор «по костям» долго не отрывался от экрана компьютера, что-то там вычитывая, затем, мельком посмотрев снимок МРТ, рекомендовал операцию эндопротезирования. Но… только после решения проблемы с почкой! От доктора добродушная Лариса вышла злой. Эта непонятная и непринимаемая её разумом опухоль перекрывала пути лечения других «болячек»! Врачи отказывали ей не только в физиотерапевтических процедурах, но даже в обыкновенном ручном массаже. Что оставалось делать?!
«Пришла беда – отворяй ворота!» И она, беда эта, действительно пришла. Результат очередного УЗИ «опрокинул» Ларису. Всего за четыре месяца опухоль выросла в размерах. Врач-узист посоветовал «брать ноги в руки и бегом к урологу»! - онколога на тот момент в городе не было. «Всё! Придётся сдаваться. Хватит, как страус, прятать башку в песок! Придётся отдать её на заклание!» - с отчаянием решила Лариса. Седой доктор-уролог, посмотрев на снимок УЗИ, удивительно-спокойным голосом спросил: « У вас есть кому ухаживать за вами?» Лариса не поняла вопроса, но в груди стало жарко. «Я спрашиваю, вы почему тянете целый год? Ждёте, когда метастазы шарахнут в голову, лёгкие или ещё куда?» Лариса молчала. «Настраивайтесь на операцию. Не надо бояться. Потом бояться будет поздно.» -  с прежним спокойствием заключил доктор и это спокойствие стало для Ларисы сильнодействующим пинком.
Она забЕгала. Вновь, как год назад, оформляла необходимые документы, сдавала анализы, получала платные консультации нужных специалистов…  Компьютерную томографию с контрастным веществом  пришлось ждать целый месяц  И вот Лариса Ивановна вновь в краевом центре на той же кленовой аллее. Также плавно кружат в прохладном осеннем воздухе разноцветные листья. И, как нельзя кстати, опять пришла на ум известная поговорка: «За годом, как за морем!» Ровно год назад она стояла на этой аллее полная сил, цветущая, уверенная в себе – сейчас же, опиралась на трость с самодельной инкрустацией -  похудевшая, погасшая, сомневающаяся в себе женщина. Лариса смотрела на прячущееся за деревьями здание онкологической клиники, мёртвые кирпичи которой были выкрашены в яркие жизнеутверждающие цвета. А что за ними? Множество обречённых человеческих жизней: серые лица, тусклые взгляды… Как не хотелось ей возвращаться в эту «обитель» страданий и …надежд! Да, надежда умирает последней! Ларисе с трудом далась эта вынужденная повторная поездка – даже непродолжительное движение вызывало боль в ноге, но вот эти, самые последние шаги до входа в клинику были особенно тяжелы. Тяжёлый осадок давил и душу: как встретится она с Арсением Платоновичем (именно к нему было направление), Алёной Игоревной?! Горько, неловко, …стыдно. Лариса успокаивала себя: «Ничего, даже недругу своему доктор должен помочь! Даже врага своего доктор обязан лечить! Да и скорее всего,  доктора и не помнят её – ведь целый год прошёл.»
Она ступила за порог клиники как в преисподнюю. Нет, это была ещё не преисподняя. Это было чистилище, потому как взгляд Ларисы сразу упал на огромных размеров икону, висевшую на передней стороне приёмного холла. «Всё к месту, - с лёгкой иронией подумалось Ларисе, - перед входом в чистилище небходимо очиститься, замолить грехи…» Она удивилась: в её прошлый приезд никакой иконы здесь не было. В холле клиники было многолюдно, больные подходили и подходили. Некоторые сразу же крестились на икону, шепча: «О, Никола, Никола Чудотворец! Помоги!» Лариса не относилась к истово верующим, но знала не только самые известные молитвы, а и названия многих икон, портреты святых. Когда очередная «верующая» подняла голову к иконе, обращаясь: «О, святой Николай…», стоявшая сбокуЛариса не удержалась: «Это же  не Николай Чудотворец! Разве вы не видите? Это целитель Пантелеймон! – и принялась объяснять: - У Николая Чудотворца длинные волосы, на пробор… А у Пантелеймона кудрявый венчик…»  Женщина как-то по не доброму взглянула на Ларису и та решила больше ни с кем не делиться познаниями в портретной живописи святых.
Получившие здесь же с номером очереди электронный талон, ожидали вызова к нужным специалистам. Лариса долго стояла недалеко от иконы, опираясь на трость, затем ей удалось сесть на освободившееся место. А люди подходили и подходили и с высоты взирал и взирал на страждущую толпу грешников Пантелеймон целитель. Теперь, когда Лариса сидела и боль в ноге немного поутихла, она могла размышлять, философствовать.  Пыталась уловить во взгляде святого какой-то сакральный смысл и не могла. Портрет написан по всем канонам иконописи и похож на все остальные портреты святых за редким исключением причёски, волос: тот же прямой тонкий нос, те же чётко вырисованные большие глаза, наполненные то ли строгим укором, то ли равнодушным прощеним… 
В душе Ларисы копилась жалость ко всему человечеству – этому великому, земному, обманутому  «причту». Но вместе с жалостью поднималась и обида, даже злость: «Почему, почему до сих пор не изобретено вакцины, препаратов для лечения этой страшной «чумы»-рака?! Ведь умудрились расщепить атом, создать ядерное оружие смерти, разобрать молекулу ДНК! Изобрели ИИ - искусственный интеллект, нейросеть– эти совершенно заумные новшества современности!  Уже расшифрован геном человека… Уже зачинаются дети в пробирках… Наконец, разработана генная терапия против старения ...  А борьба с онкологией почти нулевая! Медицина бессильна, потому и висит в приёмной клиники икона святого Пантелеймона! Молитесь, очищайтесь от грехов душевных и телесных! Надейтесь на целителя святого, коль мала она  на целителя земного - живого доктора…  - от своеобразного душевного монолога щёки Ларисы горели, сердце колотилось… - А может, это специально так – мировая теория заговора?! Может, необходимо, чтобы люди умирали?! Случился же повальный мор от ковида… и резко прекратился … Ой, в какие философские дебри меня затащило, занесло! Так можно погрязть  и не вылезти…»
В своих  раздумьях Лариса чуть не пропустила свою очередь. Арсений Платонович уже не был тем «мальчишкой безусым», выглядел презентабельно – усики, «шведская бородка». Конечно, он не узнал Ларису – сколько их, таких «ларис» прошло перед ним за год. Перед его глазами располагался монитор ноутбука; заглянул в интернет – и вся медицинская история пациента как на ладони. Доктор не был удивлён её побегом из отделения, только спросил: «Сейчас вы действительно готовы оперироваться?» , на что Лариса утвердительно кивнула головой. Спокойствие-равнодушие молодого хирурга-онколога сподвигло Ларису спросить: «А в вашей практике случалось, чтобы люди (она не могла и не хотела произносить определение: больные) покидали клинику до операции?» «Случалось.» - сухо ответил Арсений Платонович. Год назад он был более общителен и участлив. Но Лариса решилась задать ещё один, весьма болезненный для неё вопрос: работает ли Алёна Игоревна. «Конечно. Недавно вернулась из отпуска». - был ответ. «Вот ведь, невезуха я!» - не удержалась, вслух произнесла Алёна и на лице доктора на миг проявилась какая-то эмоция.
После кабинета Арсения Платоновича предстояло пройти процедуру оформления в отделение. Беда Ларисы в том, что остальные врачи находились в других корпусах клиники. Её гоняли из кабинета в кабинет за какими-то визами, подписями. Сбросив со спины довольно тяжёлый рюкзак у стола дежурного, она попросила его присмотреть, пока обойдёт кабинеты. Дежурный, пожилой дядька с недовольной миной лица снисходительно кивнул. Лариса терпела усиливающуюся, тянущую до тошноты боль в ноге и в одном из «тёплых» переходов из корпуса в корпус не сдержала слёз. Плакала и ругала себя: «Дура несчастная! Сидела бы дома, смотрела бы «телек», читала… никуда не рыпалась, ждала своей участи…» Но «рыпаться» было необходимо. Больше бегать нельзя! От себя, то есть, от судьбы не убежишь…
Урологическое отделение оставалось всё тем же. Та же ординаторская, та же каталочная, тот же медицинский сестринский пост. Другими были пациенты. «Где вы, как вы, страдалицы Галина Фёдоровна и Александра Митрофановна? У вас уже всё позади…» - вспомнила Лариса женщин-таёжниц. Передавая папку с документами медсестре Вере Дмитриевне, Лариса попросила узнать, кто будет её оперировать. «Хорошо», - согласилась молоденькая, улыбчивая Вера Дмитриевна. Лариса присела у медицинского поста. С некоторой тревожностью вглядывалась в пробегающий медперсонал – белого развивающегося хвоста Алёны Игоревны было не видно.
 - Вас будет оперировать доктор Севченко, - сообщила разрумянившаяся от быстрой ходьбы медсестра.
 - Вера! Верочка! Я очень прошу вас, если можно, пусть меня оперирует мужчина! – взмолилась Лариса. Вера Дмитриевна непонимающе-удивлённо смотрела на неё.
 - Понимаете, тут такое дело… - и Ларисе пришлось поведать всю предисторию, благо, старшая медсестра Вера оказалась добродушной девушкой, выслушала до конца.
 - Ой, даже не знаю, как получится, - ответила чуть озадаченно, - Но попробую, вы ведь только поступили…
Через смущение Лариса вручила медсестре припасённую на всякий случай коробку конфет. С тем же смущением Вера приняла сладкий подарок. Через некоторое время она вела Ларису в палату, закреплённую за доктором Лимановым. В палате находились три женщины. Одна из них уже ждала выписку, была в добром расположении духа и настроена на общение. Представилась Ниной Адамовной. Две другие лежали, отвернувшись к стене. Лариса тоже испытывала удовлетворение и радость: наконец-то даст покой ноге, а главное, её будет оперировать доктор Лиманов и не случится прямого соприкосновения с Алёной Игоревной! Она прохромала к своей койке, переложила в тумбочку содержимое рюкзака и только сейчас почувствовала, насколько сильно голодна. Из дома Лариса выехала в шесть утра, сейчас же день клонился к вечеру. Она переоделась в тот же зелёный халат с алыми розами и с пакетом продуктов прошла к общему столу. Разложила домашнюю провизию: варёные яйца, помидоры-огурцы, отварной кусок свиного окорока,  хлеб, яблоки, чайные пакетики.  Разговорчивая соседка Нина Адамовна предложила принести кипяток из коридорного кулера. Лариса поблагодарила, пригласила к столу -  из вежливости. Нина Адамовна принесла большую кружку горячей воды, но разделить «трапезу» отказалась. Лариса добротно расположилась за столом. Она старалась скрыть свой жадный аппетит, но настолько проголодалась, что «вкушала яства» звучно, смачно, с удовольствием запивая кипятком, заваренным пакетиком чая.
Увлечённая поглощением пищи, Лариса не заметила появления доктора.
 - Это ещё что такое? – молодой человек высокого роста стоял в раскрытых дверях палаты, будто не решаясь пройти дальше.
 - Извините, я приехала издалека. Я с самого утра не ела и только сейчас села перекусить… - прожёвывая кусок свинины, объясняла Лариса.
 - Вижу, вижу… богатое чаепитие!
 - В Мытищах! – неожиданно добавила Лариса и улыбнулась, представив себя той самой купчихой за чаепитием. Но доктор не улыбнулся, его лицо было непроницаемо, однако же Лариса уловила, заметила некое недовольство. «Дурочка! – укорила себя за неуместную улыбку, - нашла Мытищи… в клинике!» Нина Адамовна вовремя спросила о своей выписке, отвлекая доктора от новоявленной пациентки. «Завтра утром.» - ответил он ей строго и вышел из палаты.
 - Это наш доктор? Как зовут? – спросила Лариса у Нины Адамовны.
 - Марк Никитич, - с угасшим настроением ответила Нина Адамовна. – Обещал выписать сегодня…
 - А почему Марк Никитич не поздоровался, войдя в палату? – удивилась Лариса, - я даже не услышала…
  - Он вообще редко здоровается. По настроению. А тут ещё вас увидел. Обалдел, наверное, застыл в дверях, - едва заметная улыбка тронула губы Нины Адамовны. – Расселись тут… На столе целый пир горой…
Лариса рассмеялась. Но тут же сказала серьёзно: «Нет, девочки! Это не нормально. Не здороваясь, доктор будто унижает больных. А я вот завтра возьму да и первой с ним поздороваюсь! Как он отреагирует?»
 - Да никак! – в голос заявили молчавшие до сих пор соседки по палате, оживились, вступили в разговор.
 - Ему мы все далеко безразличны. Не подойдёт. Ничего никогда не спросит. Не посмотрит, как там швы. – сердито произнесла женщина с необычным отчеством Логиновна. - Распорол бочину, будто плугом распахал!
 - А вас когда он оперировал? – с сочувствием спросила Лариса.
 - Три дня назад.
 - И ни разу не посмотрел швы?
 -  Если б им заплатили, да побольше, тогда б они нас облизали – не только шовчики посмотрели! – не смолчала и вторая женщина, назвавшись «просто Фая». Лариса меж тем насытилась, ею владело благодушие.
 - Ох, девочки! Если б были мы помоложе да покрасивее, эти доктора мужчины уж не равнодушничали б! А то – целая палата старух! Ну зачем мы им?! – Лариса говорила всё это с шуткой, перейдя затем на серьёзный тон: - А всё-таки, девочки, надо сказать спасибо докторам, что они нам бесплатно делают операции, убирают, так сказать, ненужное, опасное… Где б нам, скажите, взять такие огромные суммы?!»
 - Да, всё верно, - согласилась Нина Адамовна. – И я хочу отблагодарить своего доктора. Что вы мне посоветуете? Что подарить Марку Никитичу?
 - Коньяк хороший! – предложила «просто Фая». – Все врачи любят коньячок!
Логиновна, обиженная невниманием доктора, хранила красноречивое молчание. Лариса, достав из тумбочки сборник своих стихов, подошла к Нине Адамовне:
 - А я думаю подарить вот это. Как считаете, сойдёт за подарок?
 - Ничего себе! Это что, вы сами написали?! – восхитилась Нина Адамовна.
 - Сама. И написала и издала, - улыбнулась Лариса. – Есть такой грешок – увлекаюсь литературой.
 - Да вы что! Поэтический томик будет замечательным подарком – индивидуальный, творческий! – Нина Адамовна с интересом перелистывала сборник. Подошла «просто Фая». Удивилась, пристально вглядываясь в Ларису:
 - Вот какие люди в нашей палате – писатели!
 - Не писатели, а поэты, - поправила Нина Адамовна «просто Фаю».
 - Я пишу и прозу, - не умолчала Лариса и почувствовала себя неловко: сочтут за бахвальство!
 - Не нужен ему ваш сборник! – громко со своего угла заявила Логиновна. – Тут же выкинет в мусорку! Сейчас книжка другая в моде – сберегательная! Сейчас только деньга имеет вес и деньга большая!
И Нина Адамовна и «просто Фая» накинулись на Логиновну:
 - Ну зачем вы так? Попробуйте, издайте такую книжку!
 - Сейчас «издание» сберегательной книжки самое главное! – уже тихо, как бы с сожалением повторила Логиновна.  Лариса совсем не обиделась на неё. Она и сама всё понимала.
Два дня её готовили к операции: измеряли давление, сахар в крови, производили забор анализов. Лариса всё ждала вызова к доктору на «беседу» перед лапароскопией. Не дождалась. Марк Никитич появлялся в палате всегда неожиданно. «Как джин из бутылки!» - шутила про себя Лариса. 
Доктор по-прежнему не здоровался, но своё намерение поздороваться первой Лариса оставила. «Мне под нож к нему идти! – грустно думалось ей. – Нечего лезть в ту  бутылку!»
Нину Адамовну выписали. На её место  положили худенькую, до прозрачности, восьмидесятилетнюю женщину. Логиновна сидела на койке, раскачиваясь вперёд-назад, приговаривая:  «Почечки мои! Бедненькие почечки…» Она причитала, будто оплакивая родных детей. Оказалось, полмесяца назад у женщины полностью удалили одну почку, а второй сделали частичную резекцию совсем недавно. Лариса ужаснулась: «Как же теперь будет жить несчастная Логиновна?! – и отвернулась, чтобы не показать слёз.
«Просто Фаю» увезли на операцию по резекции мочевого пузыря, но уже через полчаса привезли обратно. Женщина затемпературила. Пришёл Марк Никитич: «Лечитесь дома. У меня тут не лазарет. Вылечитесь – приезжайте!» Внутри Ларисы похолодело. Она испугалась, что после столь непростого медицинского «освидетельствования», её также спокойно могут «завернуть» домой. Легко сказать: вновь приезжайте! «Божечки, только б не поднялась температура! – мысленно молилась она, - Если уж решилась – надо довести до конца! Потом уже не смогу…»
Поздним вечером Ларисе сделали очистительную клизму. В девять утра следующего дня медсестра Ирина принесла чистую простыню, специальную шапочку и компрессионные чулки. Велела приготовиться. Лариса с трудом натянула тугие чулки, сняла халат, бюстгалтер, трусики. Надела прозрачную шапочку, накинула на себя простыню и стала ждать. Посмотрев на большие часы на стене, решила «засечь» время, чтобы хоть относительно знать продолжительность нахождения её на операции и затем в реанимации. В половине десятого медсестра Ирина, усадив Ларису в кресло-каталку, покатила в операционную. Поворот за поворотом в бесконечных коридорах, подъём в лифте… опять коридоры… Что она думала в эти минуты? Удивительно, ни-че-го! Лариса была спокойна.
В операционной её уложили на длинный стол, попросив раскинуть руки. «Как на распятии…» - возникла первая мысль. Совсем рядом звучала негромкая музыка. И это было правильное решение – совершенно отвлекало от предстоящего. «Помирать – так с музыкой!» - совсем некстати Ларисе вспомнилась и вторая шутка.
«Пока бригада собирается, я вставлю вам трубки, - прозвучал над нею женский голос. – Вы потерпите – будет немножко неприятно.» Наверное, это был врач анестезиолог, а может и операционная медсестра. Неприятную процедуру, называемую интубацией, Лариса ощущала совсем недолго…
«Операция закончена! Просыпайтесь!» - над Ларисой завершались какие-то манипуляции. Изо рта резко выдернули эндотрахеальную трубку. Она почувствовала резкую боль в горле, жёсткое жжение, как при приступах сильнейшей изжоги. Её переложили на каталку -  при этом Лариса совершенно не ощущала своего тела – повезли в реанимацию.
Послеоперационное отделение реанимации представляло собой палату интенсивной терапии на шесть коек, стоявших в ряд у стены. В палате царил полусумрак и напряжённая  тишина.  Ларису положили на одну из коек. Сразу поставили капельницу. Ей страшно хотелось пить. Она попыталась спросить медсестру про воду, но вместо слов вырвался какой-то странный сип и хрип. Благо, медсестра догадалась – приподняв голову Ларисы, «напоила» из шприца, находящегося в стакане на тумбочке. Лариса провалилась в сон. Спала долго. Медсестра будила её, ставила капельницу, уколы и Лариса снова засыпала. Открывая глаза понимала, что находится в реанимации – в дальнем углу с приглушённым светом палаты в освещаемом настольной лампой круге за столом сидел дежурный доктор. Ей хотелось узнать, день сейчас или ночь? Сколько времени она находится здесь? Но доктор сидел далеко да и голос её был ещё совсем слабым. Прооперированных, одного за другим развозили по общим палатам.  «Когда же придут за мной?» - думала Лариса. Время тянулось бесконечно, ей казалось, что лежит она здесь уже целую вечность, давным-давно. И вновь проваливалась в какую-то зыбкую пустоту, тело растекалось-распускалось непонятной желейной массой. В какой-то момент очнулась от боли в ноге. И… обрадовалась. Она почувствовала, ощутила своё тело, утыканное венозным, почечным, мочевым катетерами. Длинные прозрачные трубки-шланги с пластиковыми пакетами на концах спускались с боков до самого пола.
Наконец пришли и за ней. Две женщины - то ли медсёстры, то ли операционные санитарки «перекантовали» Ларису на каталку и повезли по обратному маршруту. Катили очень быстро, будто торопились, не вписываясь в повороты и задевая углы. Ларисе так и хотелось крикнуть привычное: «Потише! Не дрова везёте!», но не было ни сил, ни голоса.
В палате, путаясь в трубкх-шлангах, она сама старалась перелечь на койку. «Вот, молодчина! Жить будешь!» - похвалили женщины и моментально укатили из палаты. К Ларисе подошла Логиновна: «А меня сегодня выписывают.» «Поздравляю. Крепитесь как-то, держитесь, - голос Ларисы налаживался, и она попросила: - Посмотрите, пожалуйста, сколько там на наших настенных?» «А нисколько, -  ответила Логиновна. -  Остановились. Батарейка села», - махнув рукой, она направилась к своей койке.
«Села батарейка… - тихо произнесла как прошептала Лариса. – Вот так однажды у каждого из нас просто… сядет батарейка.»  Её телефон был разряжен, потому она совершенно потерялась во времени. За окном виднелось пасмурное небо и было непонятно, то ли это полдень, то ли сумерки – утренние, вечерние… К ней опять подошла Логиновна – в ожидании выписки ей не сиделось на месте: - Сейчас одиннадцать утра, - сообщила она Ларисе, глядя в свой мобильник. Вошла ранее не встречаемая Ларисой медсестра. Без лишних слов измерила давление, поставила укол. Строгая, даже сердитая, будто на кого-то обиженная, медсестра по имени Елена также молча вышла.
Ночь для Ларисы оказалась мучительной. Возобновившаяся боль в суставе не давала лежать в одном положении - на спине. Лариса старалась приподнять, согнуть ногу, повернуться на другой, здоровый бок, что давалось с большим трудом. Мешали оплетающие тело трубки с наполненными кровью и мочой пакетами. Полночи она крутилась на койке, разметав простыни, свернув их в жгуты, в конце концов оставшись на голом клеёнчатом матрасе. Лишь под утро наступило какое-то болезненное забытье. И это не было сном. Лариса лежала с открытыми глазами и воочию наблюдала настоящую древнегреческую агору. На полукруглых выступах в несколько этажей восседали члены знатного собрания. Стоял невообразимый гвалт – люди в тогах кричали, спорили… До Ларисы чётко доносились целые  фразы, выражения, смысл которых она понимала. А затем достопочтенное собрание разразилось громким пением…  «Что? Что это такое?! – удивлялась, - В соседней палате поют что ли?!»
Промозглый октябрьский рассвет пробивался в окно палаты. Рано утром пришла медсестра Елена ставить укол.
  - Вы что хулиганите? – обрушилась она на Ларису, - Посмотрите, чуть катетер не сорвали!»
 - Простите, ради бога! Но так болит нога! И почему-то даже уколы не обозболивают, не действуют на боль в ноге, - стушевалась до слёз Лариса.
 - Нога? Какая нога? Почему в ноге?! – округлила глаза Елена, - Вы где находитесь? По-моему в урологии…
Объяснять Лариса не стала.
Завтрак она не осилила, а к обеду неожиданно почувствовала голод. «К житью – так выживу!» - усмехнулась про себя. После обеда в палату зашёл Марк Никитич. Удивительно - подошёл к Ларисе.
 - И что валяемся? – спросил как всегда с непроницаемым лицом. Но Лариса поняла, уловила в интонации, что сказано это с некоторой долей юмора, шутки.
- Повалили – вот и валяюсь! - в тон доктору ответила она.
- Надо двигаться! Пусть пока лёжа. Двигайтесь, крутитесь…
«Знал бы ты, как всю ночь крутилась!» - подумалось Ларисе.
- Завтра, чтобы встала! – приказал Марк Никитич, будто услышал её, обратившись на «ты»
 - Но, доктор, у меня сильно разболелось бедро. Я так быстро не встану!
 - Меня не волнуют ваши бёдра! Надо вставать! – Марк Никитич отошёл к другой койке, а Лариса до обидного устыдилась этого замечаниия про бёдра… и кто тянул её за язык…
На следующий день она встала. Но перед этим опять была кошмарная ночь – то ли сон, то ли бред, то ли явь…И опять Лариса видела заседателей агоры, слышала и слушала многозвучное красивое пение… Может быть, это странное, непонятное ночное состояние и заставило её встать. Встать и пойти посмотреть соседние палаты. Но какой гвалт, спор, громкий разговор, а тем более, пение может быть в палатах обречённых?! Конечно же, ничего подобного Лариса не обнаружила. Обеспокоенная, что ничего подобного за все шестьдесят лет с ней не происходило, она поделилась в своей палате ночными «приключениями».
 - Милочка, это же от наркоза! Обыкновенные галлюцинации от проходящего наркоза! – уведомила Ларису вновь прибывшая женщина, представившаяся Натальей, по специальности - бывшая медсестра. – Хорошенькую дозу, наверное, вам забабахали коль такой спектакль представился! Но не переживайте – это скоро пройдёт.
И впрямь следующая ночь прошла без «совещания-заседания и пения агоры».  Назавтра во время обхода Марк Никитич сказал ей:
 - Готовьтесь на выписку. В понедельник!
 - Как в понедельник, Марк Никитич? – испугалась Лариса. – Операция была ведь три дня назад!
 - В понедельник будьте как штык! – на этот раз в интонации доктора Лариса не услышала шутливых ноток. Озадаченная и озабоченная, думала, как в таком состоянии будет добираться до родного города. Она ведь никому ничего не сказала, не предупредила, никого не собиралась просить… Решила ехать на такси. Да, очень дорого конечно… но ведь не дороже здоровья…
Лариса ходила на уколы и перевязку. Она совсем «забыла» про стеснение на предмет своей инкрустированной трости. В перевязочной работала замечательна медсестра Полина. Как приятно было Ларисе общение с нею! Среди сплошной боли, отчаяния, мрачных лиц Полина излучала свет и тепло; добрым словом и улыбкой дарила больным надежду. Лариса рассказала ей о столь ранней выписке. «Не может быть! Даже не думайте! - успокаивала Ларису Полина. -  Только неделю готовят анализы! О какой выписке вы говорите… у вас даже катетеры не сняты…»
Ларисе захотелось отблагодарить девушку. Зайдя в лифт, чтобы спуститься в буфет, расположенный на первом этаже, Лариса увидела… Алёну Игоревну. Мгновенное волнение овладело ею. Она отвернулась к зеркальной стене лифта, будто поправляя волосы. «Всё правильно! Женщина должна всегда оставаться женщиной!» - услышала за спиной голос Алёны Игоревны и, повернувшись к ней, улыбнулась в ответ на её улыбку.
Как, оказывается, мало человеку надо! Встреча с Алёной Игоревной воодушевила Ларису. Конечно, навряд ли женщина-хирург признала в ней свою бывшую пациентку-беглянку. Но, опять же, такие «беглянки» скорее исключение из правил. Во всяком случае Алёна Игоревна не подала вида и это радовало Ларису. Вместе с приподнятым настроением у неё улучшилось самочувствие – даже сустав беспокоил меньше и она, стремительно выбрасывая вперёд свою трость, уже быстрым шагом «дефилировала» по коридорам урологического отделения. Лишь при воспоминании о Марке Никитиче внутри возникала какая-то тревожность, обида. Почему, почему доктор так себя ведёт? Не любит профессию, больных? Но разве можно тогда работать в этой сфере?! Странный, странный доктор…
Лариса поймала себя на мысли, что и лицо Марка Никитича имело странное свойство. Оно не запоминалось! Марк Никитич не был красавцем, но и недурён собой. Высокий рост играл немалую роль в его внешности. Доктору было где-то за сорок - молодой человек. Но черты лица будто бы утрачены, стёрты, смазаны… Нет ни единой характерной зацепки, какого-то интересного штриха, изюминки… У Ларисы всегда была хорошая память на лица, но тут… Повстречай она доктора в коридоре – не узнала бы…
Тем не менее в знак благодарности она подписала Марку Никитичу томик своих стихов и теперь находилась в сомнении: как подарить его строгому неразговорчивому доктору? Дважды подходила Лариса к ординаторской, но войти так и не смогла. Решила вручить подарок в палате во время обхода. В воскресение медсестра Полина, работавшая в перевязочной целыми сутками, убрала с тела Ларисы катетеры, наложив на места их ввода стерильные повязки. Лариса отблагодарила девушку коробкой коллекционных конфет «Третьяковская галерея». Зайдя в процедурную, вручила по шоколадке медсёстрам Ирине и Елене…
Меж тем наступил понедельник. С раннего утра затянутая в бандаж, в домашней одежде – брюках и тонком свитере – Лариса уже восседала за столом в ожидании доктора. Утренний обход Марка Никитича задерживался. Лариса ещё раз пересмотрела свои вещи – не забыть бы чего… Поставив у ног туго-набитый рюкзак, вновь уселась за стол. Перед нею на виду в красной пластиковой папке лежал сборник – подарок доктору. Марк Никитич как всегда неожиданно возник в дверях.
 - Это что такое? – спросил как тогда, в первый день прибытия Ларисы в клинику. – И куда мы собрались?
 - Домой! Вы приказали быть готовой к выписке – я и готова. Как штык!
 - Какая может быть выписка?! – непроницаемое лицо доктора чуть «пошатнулось», дрогнуло. – Анализы будут готовы только в среду…
Лариса опешила. Ничего не понимала. Соседки по палате окружили доктора. Спрашивали, переживали – каждая за своё. Лариса швырнула на койку сборник и, взяв трость, вышла в коридор. Проковыляла в самый дальний угол к маленькому кожаному диванчику. Давило грудь, сжимало сердце. Слёзы катились градом. «Почему? Почему доктор обманул меня? Как какую-то несмышлёную девчонку! Ведь он так серьёзно говорил о выписке. И как можно было не поверить ему…» - терзалась, мучилась Лариса. Сейчас она вспомнила встречу в лифте с Алёной Игоревной, их обмен улыбками и пожалела: может зря променяла её на мужчину-хирурга… Она приоткрыла окно. Свежий ветерок опахнул лицо, высушил слёзы, будто жалея, старался  развеять всю досаду, обиду, печаль Ларисы. За окном жил город. Начиналась трудовая неделя. По широкой улице катили автобусы и троллейбусы, легковые и грузовые  авто, шли-торопились люди. «Счастливые! - подумалось Ларисе. - Они за пределами клиники…»
Взяв себя в руки, возвратилась в палату. Не переодеваясь, завалилась на неразобранную койку. «Ну что ж, в четверг или среду – домой поеду!» - сложившиеся стихотворные строчки успокаивали. Соседки по палате сочувствовали, не совсем понимая ситуацию. Бывший медработник Наталья пыталась громко объяснить: - Вы просто не знаете! У некоторых врачей такой подход к быстрому выздоровлению больных. Такая метода, понимаете? Доктор идёт на всякие ухищрения, даже обман, чтобы больной не залёживался – вставал, ходил, двигался… Вот и Марк Никитич подтолкнул вас, Лариса Ивановна, пусть и обманом, но вы – бодрячок уже через три дня после операции!
Разъяснения Натальи по «методе  скорейшего возвращения больных в строй» совсем успокоили Ларису и она уже сама считала себя виноватой, поскольку оставалась до сих пор наивной и доверчивой словно девчонка. Уколы Ларисе отменили. Она ходила лишь на перевязку.
 - Вы какая-то бледная? – заметила однажды медсестра Полина. – Гемоглобин, наверное, понизился.
Лариса подошла к зеркалу:
 - И правда, что-то взбледнулось, - удивилась она, улыбнувшись, а внутри дрогнуло: вместо привычного смуглого румянца увидела бумажную белизну лица.
  - Буду яблочки грызть, - с деланным весельем пообещала медицинской сестре, выходя из перевязочной. Теперь Лариса частенько заглядывалась в своё зеркальце и сердце её холодело – никогда прежде не была она такой бледной!
Все оставшиеся дни действительно налегала на яблоки, привезённые из дома, но так и нетронутые. Лариса выросла в яблоневом краю, но яблоки не очень любила. И сейчас, «повышая свой гемоглобин», она вынужденно ела их утром, вечером, в обед… Разрезая яблоко, делила на дольки, убирая тёмно-коричневые зёрнышки. «Надо же, – поражалась она. – яблочные семена, а пахнут вишней!»
При последней перевязке Лариса не удержалась, поделилась с Полиной «обманной выпиской».
  – Я же говорила, что вас не выпишут так рано! – улыбалась Полина, стараясь надёжно закрепить бинты на стерильных повязках. – А Марк Никитич – хирург замечательный! Своеобразный, конечно. У него свои методы работы… - и Полина почти дословно повторила разъяснения Натальи.
 «Странный доктор… Странный метод…» - вновь подумалось Ларисе, но в её душе уже не оставалось того осадка обиды. Ей хотелось отблагодарить доктора. Она должна отблагодарить Марка Никитича! Лариса уже давно продумала, как это сделает, что скажет… Отрепетировала! И уж никак не ожидала от себя дикого волнения, когда при утреннем обходе вручала доктору свой подарок. Все заготовленные слова вмиг исчезли; откуда-то в чётком красноречии её взялось противное косноязычие: - Марк Никитич! Пожалуйста… скромный мой подарок… творческий… Я… я литературой увлекаюсь… - лепетала она. – Простите, это, в общем-то, женская лирика и вам может не понравиться… Но тогда, может, жене вашей… - тут уж Лариса поняла, что совсем запуталась и говорит то, чего не следовало бы.
Марк Никитич спокойно, без эмоций выслушал прерывистую, с придыханием речь Ларисы, взял из её рук папку, достал книгу и тут же красная пластиковая папка с шелестом спланировала на находившуюся рядом койку. Ларисе показалось, что выброс папки доктором…  пренебрежителен. Но возникла спасающая, обнадёживающая мысль: а может, таким жестом Марк Никитич демонстративно дал понять, что в папке не должно лежать ничего кроме книги! Доктор равнодушно перелистывал сборник и уже другая, «крамольная» мысль закралась в голову Ларисы: а может быть, наоборот, среди страниц он  ищет, хочет найти заветную «финансовую бумажку»! Но чтобы и как бы там не было, Лариса оставалась довольна. Она исполнил свой долг – отблагодарила доктора.
Марк Никитич захлопнул сборник и направился к дверям. Ни «спасибо» тебе, ни «насрать!» Ах, Логиновна, Логиновна! Как к месту вспомнилась сейчас Ларисе эта женщина с необыкновенным отчеством. Ведь именно она утверждала, что не такая книжечка нужна нашим докторам в современное время – только сберегательная! Да потолще! Но Ларисе хотелось верить, что Марк Никитич, всё ж, не выбросит её подарок в урну, как уверяла та же Логиновна. На худой конец он оставит сборник в библиотечном уголке, который имеется в клинике: Лариса успела ознакомиться с некоторыми изданиями с этого небольшого книжного развала. А ещё в самой глубине души она надеялась, что Марк Никитич обязательно покажет сборник в ординаторской и его увидит Алёна Игоревна. 
PS: Ларису Ивановну выписывали в четверг. Перед тем как покинуть клинику ей неожиданно пришлось испытать ещё одно потрясение. Выписной эпикриз в палату принесла не Вера Дмитреевна – старшая медсестра, как это делалось обычно, а сам… Марк Никитич.  «Странный доктор»…
 - Ну что, принцесса, домой поедем? – спросил по-доброму и… улыбнулся.
 - Поедем… - растерянно-удивлённо произнесла Лариса.
 «Принцесса!» Как необычно прозвучало это сказочное определение из уст строгого доктора! Непроницаемое, незапоминающееся лицо его, осветившееся улыбкой, в этот момент преобразилось и неожиданно стало по-мужски красивым. Лариса понимала, что теперь оно запомнится надолго.
    
                часть третья

                ЮМОРЕСКА БЕЗ ЮМОРА
                (в двух главах)

                "Всё это было бы смешно, когда бы не было так грустно"
                (М. Ю. Лермонтов)

                ОРТОПЕДИЯ (глава первая)               
               
               
Высокий звонкий смех прервал сон Ларисы. Вскочив, она не сразу сообразила, где находится.  В отблеске огромной оранжевой луны, будто крадучись выглядывающей из-за неплотно занавешенной шторы, в противоположной стороне помещения, оказавшегося палатой ортопедического отделения городской больницы, серебрился белый пушистый шар головы женщины, взад-вперед раскачивающейся на больничной койке.
- Шура! Шура! Что с вами? – испугалась Лариса. Ничего не ответив, женщина продолжала раскачиваться. Лариса внушала себе лечь и уснуть ибо завтра с утра предстояла операция, но, пока не успокоилась и не приняла горизонтальное положение её соседка, ей это не удавалось.
Кратковременный провальный сон Ларисы был вновь прерван громким смехом странной соседки по палате. Этот смех был необычен. В отличие первого – высокого и звонкого, напоминающего молодой, девичий - этот смех был каким-то утробным, низким, даже устрашающим. Ларисе вспомнился подобный смех несчастной возлюбленной мистера Росчестера из романа Шарлотты Бронте «Джейн Эйр», сошедшей с ума и упрятанной им в башне замка. «Может, она специально пугает меня? – мелькнуло у Ларисы. – Но зачем?»
- Шура! Шурочка! Вам снятся кошмары? – вновь  спросила она у сидевшей на койке и опять же раскачивающейся женщины.
- Ты мой кошмар! Так храпишь, что никакого покоя! – грубо отрезала соседка. Лариса знала о своей проблеме – да, она могла и всхрапнуть, но эта ночь для неё была почти бессонной и лишь кратковременный провал в сон мог что-то спровоцировать.
- Но, простите, храпят очень даже многие и я, к сожалению, тоже имею такой грех, - начала объяснения с повиновением Лариса, - но так, как хохочете во сне вы… это не просто странно, но и страшно.
- Испугалась она! Ты мне ещё будешь тут указывать! – оборвала соседка. – Дай лучше поспать – у меня утром операция.
Больше уснуть Лариса не смогла. Она чувствовала, что резко подскочило давление – сердце колотилось, в висках стучало…
- Что такое? Почему у вас высокое давление?! – удивлялась врач-анестезиолог, вопрошая Ларису, лежащую на операционном столе. Лариса молчала. Не  могла же она рассказать про странную соседку, её дикий смех и в целом бессонную ночь. Ни к чему это да и не к месту. Ларису беспокоило, что из-за давления могут отложить операцию, но ей поставили в вену руки катетер, стали вводить лекарства, строго следя за показаниями и контролируя общее состояние. Затем повернули на левый бок, предупредив об уколе анестезии в поясничный отдел. Попросили не пугаться: будет электрический прострел в поясницу, после чего исчезнет ощущение нижних конечностей. Прострела в спине Лариса не ощутила и врач-анестезиолог похвалила:»Ну вот и молодец, вот и хорошо!», будто в этом была заслуга Ларисы. Через какие-то мгновения Лариса захотела пошевелить ногами и … не смогла. Ног не было! Не существовало! Подошёл хирург-ортопед Игорь Сергеевич и операция началась. Лёжа на боку, в самом начале Лариса наблюдала отражение хода действий на кафельной стене операционной. Она видела свою правую ногу с густо окрашенным в оранжевый цвет бедром. Потом её взгляду предстали разверзнувшиеся ткани тела и кровавые перчатки хирурга… Больше Лариса смотреть не могла.
В операционной завизжала пила, запахло жжёной, костью. «Бензопила «Дружба»,  - про себя улыбнулась Лариса. – Только пилит не вековые уральские сосны и лиственницы, а мои бедные, бренные косточки!»
- Рита! Пятьдесят четвёртый! – кричал-приказывал хирург операционной сестре, - Быстро!
Стол под Ларисой ходил ходуном. Теперь Игорь Сергеевич, как знатный молотобоец иль кузнец, вбивал, вколачивал, вдалбливал титановый имплант в пострадавший сустав. Лариса подскакивала на столе и из её ума не выходило: Как так? Как можно ничего не чувствовать при таком вторжении в организм? Никакой боли! Только звуки, стуки, запахи… Это каким же мощным должен быть наркоз и как потом тяжело будет отходить от него… А руки доктора? Насколько ж они сильны…
Не удержалась, произнесла вслух: «Да-а, женщине при подобных операциях здесь делать нечего…» - Вот-вот, всё верно – эта работа не для ваших нежных ручек, - неожиданно ответил доктор. Через некоторое время Лариса услышала: «Всё! Зашиваем! По всему видать девушка вы не вредная – операция прошла отлично!» Лариса осмелилась спросить: сколько же она шла-длилась? Словоохотливый доктор сообщил, что сама операция длилась всего один час и пять минут, полчаса шло накладывание швов, ушивание.
 – Спасибо, спасибо вам огромное! – поблагодарила Лариса.
В предоперационной при вывозе её каталка чуть не столкнулась с другой, направляющейся в операционную. Лариса успела заметить на ней пушистую белую голову с небрежно окрашенным хохолком. Ах, этот красно-рыжий клочок старческих волос! Вчера при заселении в палату он первым бросился в глаза Ларисы. Потом уже она увидела сухонькую маленькую старушку – «божий одуванчик».
– Александра! А лучше и почаще Шурочка! – расшаркалась перед Ларисой старушка. Ларису удивило несоответствие возраста – Шурочке минуло семьдесят шесть, о чём она успела поведать – с подобием театральных жестикуляций и клоунских ужимок. Она была в солнцезащитных очках несмотря на нахождение в помещении. «Светобоязнь!» - объяснила Шурочка. Вообще, «божий одуванчик» оказался вовсе не божьим, каким должен бы быть: скромным, тихим, слабым… Определению «одуванчика» соответствовала только округло-большая, бело-пушистая голова Шурочки. В целом же, она оказалась излишне активной, боевой женщиной. Заселившаяся в палату часом ранее Ларисы, она уже чувствовала себя здесь полноправной хозяйкой. На койках в ожидании отправки в реабилиционный центр сидели Наталья и Светлана, неделю назад перенесшие операцию по эндопротезированию тазобедренных суставов. Новоявленная пациентка с проблемой коленного сустава несмотря на прихрамывание бойко перемещалась по палате и – надо ли – не надо, интересно ли – не интересно – громко, с воодушевлением тараторила, рассказывая свою «лав стори». При этом она зачастую перескакивала с одного эпизода на другой, теряя логическую нить «повествования»  и тогда спрашивала: «На чём я остановилась?» Светлана и Наталья, сидевшие с костылями и ходунками в обнимку, пожимали плечами, улыбались. Лариса же, слушая и не слушая эту белиберду, заметила вслух: « А вы и не останавливались! Поток словесный ваш неиссякаем!»
Ах, не надо бы Ларисе быть такой опрометчивой с показом своей поэтической декламации,  наживать себе  врага!
- Да! Я соскучилась по обществу! Я живу одна. – переключилась Шурочка на нового слушателя. – И я всегда говорю правду! Вот за это меня и не любят.
- За это никого не любят, - Ларисе вовсе не хотелось обижать соседку по палате, ведь им, хочешь-на хочешь, предстояло несколько дней проживать рядом.
- Вот и тебе я скажу правду! Почему ты не назвала своё имя, когда зашла в палату? – наступала Шурочка на Ларису. – Я тебе представилась, а ты проигнорировала?!
- Я поздоровалась\со всеми, - улыбалась Лариса, - А имя… пожалуйста – Лариса Ивановна.
- Гордая, что ли, с лишком? По отчеству надо величать? – не отступала Шурочка, - Дак, мы и не таких гордых видали!
Тут уж Лариса улыбаться перестала – «дело пахло керосином» и распалять его, расплёскивать ни в коем случае было нельзя. Она постаралась перевести разговор в иную плоскость, на роднящую всех присутствующих тему, миролюбиво и сочувственно спросив Шурочку о проблеме с коленом. Удивительно, но та тут же, как ни в чём не бывало, улеглась на койку и стала демонстрировать свои акробатические способности. Задрав кверху под прямым углом обе ноги, она придерживала их за пальцы вытянутыми руками и, задыхаясь, спрашивала опешивших соседок по палате: «Видите, видите, насколько у ноги с больным коленом угол меньше? Видите?» Светлана, Наталья и Лариса в первый момент ничего не могли ответить. Они смотрели на акробатический этюд в столь необычном возрасте и ситуации, где и верхние и нижние конечности «акробатки»  были одинаковыми по толщине и смотрелись тонкими, сухими тростинками… «Вот тебе и божий одуванчик! – подумала Лариса. – Она ведь наверняка была спортсменкой, а может, и в цирке работала…» Но спросить об этом Шурочку не захотела – хватило и без того эмоций, шума, разговора.
На некоторе время в палате наступило затишье – Александра-Шурочка, бедная, то ли устала, то ли обиделась на равнодушие соседок за продемонстрированную ею растяжку. Она молча лежала, отвернувшись к стене. Лариса воспользовалась паузой и спросила у Светланы и Натальи, как прошла операция, сколько времени продолжалась, как они её перенесли….
 – Может, не стоит? – засомневалась Наталья. – Зачем вас пугать?
- Неужели так страшно? – удивилась Лариса. – Нет уж, раз назвалась груздем, то полезу в кузов… - перефразировала она русскую поговорку. Наталья помалкивала, а Светлана искренне, не скрывая всех «подводных камней» поделилась с Ларисой.
Светлану оперировали довольно долго – два с половиной часа. Резали, пилили, долбили… После операции она долго не могла отойти от наркоза. Ног не чувствовала целых полдня. Помимо того, сильная тошнота и длительная чёрная рвота. Аппетита не было двое суток…
- Да перестань, перестань, Света! Не пугай человека! – не удержалась Наталья. – Ты тут наговоришь, а у Ларисы, может быть, всё будет по-другому.
- Я не боюсь операций! – заявила с улыбкой Лариса. – Всего пять месяцев назад мне делали лапароскопию почки. Наоборот, я всё должна знать, ко всему быть готова…
Перед самым обедом Светлана и Наталья покинули палату – пришла машина из реабилитационного  центра, расположенного здесь же, в городе, где им предстояло десятидневное оздоровление. Светлана успела шепнуть Ларисе:
- Держитесь! До этой Шурочки у нас в палате была подобная странная женщина. Инночка. Она сейчас тоже на реабилитации. Не дай бог, нас снова подселят к ней. А с вами мы там встретимся. Обязательно.
… Действительно, как и предполагала Наталья, у Ларисы всё складывалось по-другому. И операция длилась в два раза меньше, и наркоз отошёл сравнительно быстро, и не было ни какой тошноты-рвоты. Более того, в этот же день Ларисе захотелось… есть. С ложечки её кормила супом молоденькая медсестричка, удивившая вопросом ли, утверждением:
- А вы любите покушать!?
«Ах ты, язвочка малолетняя! – укололась об эти слова Лариса, но не подала вида, подумав: -  Корми-корми, раз положено!»
Чуть приподняв голову, лёжа есть было неудобно – суп проливался на грудь и Лариса, отведя руку медсестры, твёрдо заявила: - Кашу смогу сама!
В палату зашёл Игорь Сергеевич.
– Ну, как вы? Самочувствие? – и… поправил подушку под головой Ларисы. Этот добродушный, по-человечески простой жест доктора тронул Ларису до глубины души. Сердце её сжалось от благодарности, в груди защемило сладкой болью, в глазах защипало. Ей, последнее время довольно часто находившейся в лечебных учреждениях и невольно наблюдающей отношение врачей к своим пациентам, ничего подобного видеть не приходилось.
 – Сутки необходимо лежать на спине. Потом можете присесть. А на третий день будьте добры встать и вперёд! – давал доктор указания. – У вас что, ходунки или костыли?
– Костыли, - тихо ответила Лариса.
- Ну и прекрасно. Теперь на ближайшие два месяца это ваши верные кони-рысаки! – пошутил Игорь Сергеевич и удалился. В четырёхместной палате сейчас их лежало двое – Лариса и Александра-Шурочка. Последняя тихо постанывала. Первая послеоперационная ночь прошла относительно спокойно. Лариса опасалась сильных болей после столь мощного наркоза, даже ждала их, но каждые два часа приходила медсестра, ставила болеутоляющие уколы, что спасало, облегчало состояние.
На следующий день, в пятницу в палате появилась новая женщина. Раиса Егоровна, семидесяти трёх лет. Всего полгода назад ей сделали эндопротезирование левого тазобедренного сустава, теперь она приехала делать ту же операцию на суставе правой ноги. Раисе немного не повезло. Впереди были выходные и женщине надо было ждать до понедельника. Лариса с удивлением и восхищением думала о женщинах, подобных Раисе  и той же Александре. Как говорят в народе «жить-то осталось два понедельника…», а они в таком пожилом возрасте ничего не боятся, рискуют… Не удержалась, вслух выразила свою мысль. Раиса промолчала – похоже, по жизни была молчуньей – а оживающая Шурочка тут же  отпарировала:
- Пусть два понедельника, а мои! И без боли!
- И то верно, - согласилась Лариса.
Оперированные в один день Александра и Лариса в силу пятнадцатилетней разницы в возрасте по-разному шли к выздоровлению. Лариса быстро приручила своих «рысаков» - днём более-менее сносно ходила в туалет, расположенный в дальнем конце коридора. Шурочке же ходьба давалась с большим трудом, она просто висела на костылях, но не желая уступать, медленно, шаг за шагом осиливала метраж палаты. До дальнего туалета она ещё дойти не могла. Ларису поражало то, что в ортопедическом отделении больницы, где у людей в основном проблемы с опорно-двигательным аппаратом, в палатах не было туалетов! Ладно, пусть оснащение душевыми кабинами для больных – роскошь, но отсутствие «нужников», нужных, необходимых мест… Конечно же, сразу после операции было не до обыкновенных санузлов – без памперсов не обойтись! Но Лариса не могла обкакавшимся младенцем лежать запеленатой в ткане-фибровом непромокаемом конверте. Уже на следующее утро она отказалась от памперса, попросив у санитарки подкладное судно. Ах, уж это больничное судно! Доказательный атрибут совершенного бессилия человека! И всё ж, для Ларисы эта пресловутая совковая «утка» была эстетичнее новомодного памперса. Но и с этим судном возникли проблемы. Оно представляло собой не простой горшок, романтично называемый «ночной вазой», на котором высидели все советские дети и больные старики, а продолговатое пластмассовое, плоское корытце  с наполовину закрытым верхом. Удобно расположиться на таком устройстве, правильно подложив его под себя, лежачую, Ларисе было непросто. К тому же мешала стеснительность, непривычность ситуации. И в самом начале пользования Лариса допустила оплошность, случился казус – она «промахнулась»! Какой кошмар, какой стыд! Благо, дело было ночью. Лежать до утра в сырой постели она не смогла. Сгребла, скомкала описанные простыни, сбросила их на пол, оставшись на холодном прорезиненном матрасе.
Утром сунула санитарке «извинительную» шоколадку, что не укрылось от «всевидящего ока» Шурочки. Она указала на куль мокрого постельного белья в руках санитарки, произнося со смехом: «Хлебный мешок – нюхай дружок»! Лариса выдержала, промолчала. Она догадывалась, что этот «подкол» Шурочки – своеобразная месть за нежелание общаться с нею. Лариса больше предпочитала решение кроссвордов. Подходила Шурочка, тыкала пальцем в журнал, задавала глупые вопросы: «Что, буквы знакомые ищещь?» О чём было с ней говорить?! Как-то та спросила, почему она с ней не хочет общаться… «Настроения нет,» - ответила Лариса. И это было правдой. Откуда ему, настроению, взяться, если снова наступили бессонные ночи. Опять Шурочка то заразительно смеялась, то устрашающе, с завыванием, хохотала.
- Вы слышите, Рая? – спрашивала Лариса у недавно прооперированной новой соседки.
- Как не слышу… - тут же откликалась тоже не спящая Раиса Егоровна.
Почувствовав себя  намного лучше, Шурочка входила в своё привычное состояние – молчание, видать, ей было противопоказано – вновь тараторила без умолку. Как-то при утреннем обходе врачей она поприветствовала их: «О, и хлопцы наши пришли!» , чем ввела Ларису и Раису в сильное смущение. Засмущались и молодые хирурги-ортопеды такой неожиданной фамильярности пациентки. После их ухода Раиса, как обычно, промолчала, а Лариса, всё ж, высказала Шурочке: «Вы хоть грань-то соблюдайте! Какие они нам хлопцы?! Вы что, на игрище находитесь?!»
Некоторое время Шурочка вообще не общалась с Ларисой, бросая лишь косые взгляды. Она нашла новую слушательницу Раису, повторяла свою «лав стори», рассказывала о сыне. В маленькой палате вольно или невольно краем уха Лариса  слышала эти рассказы и ясно улавливала, понимала, что в отношениях матери и сына далеко не всё хорошо и гладко. Она недоумевала: как это так? Мать даже не знала, не подозревала, что сын воевал в Чечне и там был контужен…
»Быть может, парень очень добрый, щадил, жалел мать, не сообщая ей о пребывании в зоне военных действий… - думалось Ларисе. -  Но всё равно, как-то странно… Странная женщина, странный сын…
В один из дней к Шурочке и приехал этот «странный» сын. Пятидесяти трёх лет. Накануне она названивала ему, с просьбой привезти кое-что из дома. Это был великовозрастный малый. Почему малый? Высокий,  худощавый Евгений не выглядел взрослым мужчиной. Лицо его сохраняло какую-то детскость, даже недоразвитость.  Лёгкая чёрная небритость не придавала  мужественности, брутальности и не скрывала отсутствие  интеллекта. Евгениий стоял перед матерью опустив голову, длинные руки безвольно висели вдоль тела. Она что-то внушала, наговаривала ему, сын стоял с рабской покорностью и каким-то отстранённым взглядом, похоже, совершенно не слушая её, не вникая. Весь внешний вид Евгения говорил о какой-то забитости, неухоженности. Ларисе почему-то сразу представилось безрадостное детство этого несчастного мужчины и стало бесконечно жаль его.
Меж тем Шурочке захотелось в туалет. Она взяла костыли, немного повисев на них, влруг безапелляционно заявила: «Нет, обоссусь, пока докостыляю!» Бросив костыли, она достала из-под койки своё подкладное судно: «Сейчас я покажу некоторым штатским, как можно и нужно пользоваться этим медицинским средством!» На стоявший рядом стул Шурочка воодрузила судно и, задрав халат, стала на него усаживаться. Двигаясь, елозя голой задницей по судну, стараясь попасть в открытую его часть, Шурочка нисколько никого не стесняясь, ещё и давала комментарий: «Чтобы не портить государственное имущество: а именно, не обосрать и не обоссать больничное бельё, необходимо делать так…» Засмущавшаяся Раиса попрыгала на своих ходунках к окну. Молча смотрела на разгорающийся мартовский денёк. Сын Евгений ещё ниже опустил голову, стоял не двигаясь, будто приклеенный к полу. Лариса в этот раз не сдержалась – такой наглости и хамства больше терпеть не могла. И хоть её смущало присутствие Евгения, она дрожащим, но громким голосом произнесла: «Какое бесстыдство! Вам, Александра, необходимо находиться совсем в другом отделении. Специальном! И лечить не ноги, а прежде всего, голову!» Встав на костыли Лариса вышла из палаты. Долго не хотелось туда возвращаться.
Эта ночь для Ларисы была кошмарной. Шурочка хохотала каждые два часа. Лариса встала, пошла на медицинский пост. Объяснив ситуацию, попросила помочь ей.
- Потерпите до утра, - молвила медсестра строго.
- До утра я может не доживу, - Лариса чувствовала себя очень плохо. Сказались прежние бессонные ночи.
Днём, уловив момент, когда у Игоря Сергеевича не было операции, Лариса вошла в ординаторскую. Выслушав её, доктор развёл руками:
- А куда, скажИте, девать таких пациентов? Вы думаете у меня одна такая шизофреничка? Вон, в другом крыле такой же дядька никому покоя не даёт. К тому же у них сейчас весеннее обострение.
- И всё же… - хотела что-то сказать, добавить Лариса, но Игорь Сергеевич перебил, говоря строго и чётко выделяя слова: - И всё же…  нам… необходимо… помогать всем! Они приехали к нам по направлениям и с проблемами нашего профиля. Куда ж деваться? Уж потерпите немного…
Он заглянул в какие-то бумаги и воскликнул:
- О! Да вас завтра мы переводим в реабилитационный центр! Поедете?
- Конечно! – обрадовалась Лариса. – Только, пожалуйста, Игорь Сергеевич, можно я посплю сегодня в другой палате? Там есть свободная койка.
- Хорошо. Я передам медсестре.
Свою последнюю ночь в ортопедии Лариса спала в другой палате, спала как убитая. Собираясь в реабилитационный центр, она уже решила: чего бы ей это не стоило - не размещаться в одной палате с Шурочкой, так как, по логике вещей, на реабилитацию их должны отправить вместе, ибо обе заселились в отделение в один и тот же день, в один и тот же день оперировались. Войдя в перевязочный кабинет на свою заключительную перевязку, Лариса увидела Шурочку. Она уже хотела повернуть обратно, но медсестра остановила её: «Проходите, проходите, мы с Александрой Евграфовной закончили». «Боже мой, а отчество какое! Редко встретишь, - подумалось Ларисе и она тут же вспомнила Евграфа Семёновича, директора своей сельской восьмилетки. Хороший был человек, красивый мужчина и интересный преподаватель истории, но сгубила его исконно русская вредная привычка – сгорел от самогонки.
Шурочка поджидала Ларису в коридоре:
- Что, поковыляем? – с улыбкой спросила она, заглядывая в лицо Ларисы и тут же, переменив тон: - Почему, почему ты бегаешь от меня? Кто тебе дал таблетку «сенны»? Я! Я помогла тебе, а ты прыгаешь от меня по палатам!
- Александра Ев-гра-фов-на! – Лариса чуть не сломала язык, - За таблетку спасибо. Но я прошу вас в реабилитации быть в другой палате, не со мной! Вы меня поняли?
- Ох, нет, Ларисочка, я без тебя никуда! Я к тебе так уже привыкла… Как же я буду…
Шурочка в открытую издевалась над Ларисой, но та не стала усугублять ситуацию, ушла вперёд, оставив неуверенно и осторожно шагающую на костылях Шурочку.

                РЕАБИЛИТАЦИЯ (глава вторая)

В реабилитационный центр Лариса прибыла одна. По широкому светлому коридору быстро передвигалось, будто летело, маленькое женское войско во главе со своим командиром. Распахнутые пОлы белых халатов создавали лёгкий бриз со слабым ароматом дорогих духов и напоминали крылья чаек. Командир этого белокрылого войска – заведующая центром реабилитации, она же главврач Виолетта Витальевна - женщина с железным стержнем  внутри, а может даже и со стальным. Уж каких только прибывших на реабилитацию ей пришлось повидать! Но из-под маски, закрывающей большую часть лица лучезарились, добрым светом горели чёрно-смородиновые глаза. «Красивая, наверное, женщина», - подумалось Ларисе.
На медицинском посту, окружённая бойкой стаей сотрудников женского пола, взволнованная Лариса только успевала отвечать на вопросы: откуда, сколько лет, какой вес, какое заболевание… Одна из сотрудниц со стопкой бумаг в руке настойчиво протягивала ей обыкновенный белый лист А4 с нарисованным по центру большим кругом: «Возьмите, пожалуйста! Что хотите: «Жизнь», «Счастье», «Мечту»?» Лариса не поняла. Похоже, это была педагог-психолог. Она пояснила, что надо раскрасить в центре круга запутанный орнамент, ажурный узор, различные геометрические фигурки. По цвету раскраски, по его расположению и интенсивности будет определено название получившейся картины: то ли «Жизнь», то ли «Счастье» и тому подобное. Лариса всё равно не понимала. Более того, это её насмешило: что за детский сад!
- Вы зря смеётесь! – вроде как обиделась молоденькая психолог. – Это занятие развивает ваши когнитивные способности!
- Вы дайте мне лучше филфорд, кроссвод, ключворд, - попросила Лариса. – Их решение здорово развивает мозг!
- О, пожалуйста! Вот вам и филворд! – вынула откуда-то из-под мышки педагог-психолог журнал с кроссвордами. - Только возьмите хоть одну раскраску!
Улыбаясь, Лариса взяла листок с нарисованным кругом. Заведующая Виолетта Витальевна вовсе ввела в замешательство, спросив, с какой отметкой по шкале от нуля до десяти она сопоставит боль своего тазобедренного сустава.
- Где-то в районе тройки-четвёрки, - чтобы быстрее отбиться от вопросов, ответила уставшая стоять на костылях Лариса. И этой поспешностью допустила большую ошибку.
- О, да у вас уже почти не болит! И это очень здорово, очень хорошо! – глаза заведующей светились доброжелательностью. Ларису поселили в четырёхместной палате, где она оказалась как раз четвёртой. Познакомившись с женщинами, она сразу поинтересовалась, сколько дней они здесь лежат и когда срок их выписки. Обрадовалась, что в ближайшие дни состав палаты будет неизменен, а это значит, что Шурочка, вот-вот дОлжная прибыть на реабилитацию, теряет шанс попать в эту палату. «Почему ж её не перевели вместе со мной?» - думалось, всё же, Ларисе.
В палате лежали разновозрастные женщины, о чём свидетельствовали висевшие на спинках коек таблички: Бася Давыдовна, семидесяти пяти лет; Валентина Геннадиевна, пятидесяти семи лет; Инна Антоновна, сорока шести лет.
Женщины были просты, разговорчивы – разве что Бася Давыдовна мало общалась: читала, уткнувшись в книгу. Она же в первую ночь и заставила Ларису поволноваться. А именно: над изголовьем Баси Давыдовны  продолжал гореть ночной светильник даже после того, как она уснула, прекратив читать книгу. Свет падал прямо в лицо Ларисе, располагавшейся на противоположной койке. Она вертелась и так и сяк, стараясь заслониться; на подъёмное приспособление койки, прямо над собой, накинула халат, но ничто не помогало, мешало заснуть. «Да что же это за напАсти на меня?! – расстраивалась Лариса. – Неужели и здесь придётся мучиться?! Нет, не допущу!» Она встала, подошла к Басе Давыдовне, тронув её за руку.
- Что? Что такое? – вытаращила та испуганно глаза.
- Вы забыли выключить свет над собой, - миролюбиво сообщила Лариса.
- Я всегда сплю со включённым светом! – заявила Бася Давыдовна.
- Но, простите, вы ведь не дома. Вы мешаете другим, - смешалась Лариса. – Выключите, пожалуйста, бра!
Бася Давыдовна непонимающе смотрела на Ларису, затем зло выдернула шнур из розетки.
- В палате не настолько темно, - произнесла Лариса. – Можно спокойно встать и идти – всё видно…
В палате царил полумрак и тишина. Ларису удивило равнодушие ли, спокойствие ли Валентины и Инны: неужели им удобно спать при освещении?! А может, женщины очень скромны и стеснительны – боялись открыто выразить своё мнение.
Среди ночи у Ларисы страшно разболелась нога. От паха до самых кончиков пальцев - невыносимая боль! Она вынуждена была пойти на медицинский пост, попросить медсестру поставить укол или хотя бы дать болеутоляющую таблетку.
- У нас не делают инъекций! – недовольно ответила потревоженная медсестра. – И даже нет таблеток…
- Вот так реабилитация! – горько усмехнулась Лариса. – А как же быть? Что мне делать?
- Свои препараты надо иметь! Да и ведь вы сами сказали Виолетте Витальевне, что у вас боль на самой низкой отметке… почти не болит…
- Простите, я просто не поняла эту вашу шкалу с отметками. В ортопедии мне каждый день ставили уколы и потому боль не сильно ощущалась… А теперь, без уколов, просто спасения нет… - Лариса чуть не плакала.
- Ладно. Дам вам кеторол. Только завтра обязательно поговорите с заведующей…
Утром Виолетта Витальевна со своей свитой совершала обход. В палате Ларисы она стояла как главнокомандующий в центре плаца и проверяла подчинённых на усвоение данных ею уроков и рекомендаций. Её подданные – сотрудники центра: физиотерапевты, логопеды, неврологи, педагоги-психологи, массажисты, инструкторы с блокнотиками в руках толпились у дверей, готовые тут же записать указание своего медицинского босса.
- Так, у всех ножки забинтованы? – осматривала она палату. – Это условие должно быть обязательным! Каждое утро медсестра бинтует вам ножки!
Первой демонстрировала успехи реабилитации Валентина Геннадиевна. Расставив широко руки, она гордо, с прямой спинкой шла по палате.
- Не шататься! Не раскачиваться! Смотреть только вперёд! – командовала Виолетта Витальевна. – Я из вас модель сотворю!
Валентина грустно улыбалась: - Ваши бы мечтам да сбыться!
- Ну, а теперь Инночка! Покажи своё умение и сноровку! – обратилась на «ты» главврач к Инне Антоновне. Та решительно встала на костыли и с твёрдой уверенностью зашагала по палате туда-обратно, туда-обратно…
- Хватит, хватит! Вижу, вижу! – улыбались по-над маской глаза Виолетты Витальевны. – У тебя всё хорошо и потому жди скорой выписки!
- Какой выписки? Когда? – почему-то испугалась Инна. – У меня в паху как болело, так и болит! Рано меня выписывать!
- Как рано? – притворно удивилась Виолетта Витальевна. – Ты у нас уже сколько лежишь? Кто у меня выпросил лишние три дня?
Сникла Инна. Лариса не понимала её: как это не обрадоваться выписке, не хотеть домой?!
Отношение главврача к Басе Давыдовне было несколько иным:
- Как вы себя чувствуете? Как ваш шов, ваша повязочка? Давайте-ка посмотрим…
Бася Давыдовна приспустила на бедре пижамные штаны, показала повязку на шве.
- Всё у нас ладненько. В конце недели будем снимать швы. – ласково, как с ребёнком,  наговаривала Виолетта Витальевна. -  А теперь пройдитесь!
Бася Давыдовна поставила перед собой ходунки. Толкая их вперёд, она ритмично шагала по палате, приподнимая и сгибая оперированную ногу..
- Хорошо, хорошо, Бася Давыдовна! Да вы просто молодчина! Только ножку ещё выше! – чуть не восхищалась главврач, а Лариса не смогла сдержать улыбки – худая и высокая Бася Давыдовна походила на голенастого журавля или цаплю, стоящую на болоте на одной ноге…
Дошла очередь и до Ларисы. – Нет-нет! Так не ходят! – в голос закричала Виолетта Витальевна. – Дайте-ка мне ваши костыли! – она принялась регулировать их высоту.
- Вот так! Вы должны висеть на них – не провисать! Держать тело прямо. Верхняя перекладина должна упираться вам в подмышки! – передала костыли Ларисе: - Вперёд!
Лариса зашагала по палате. – О, нет-нет! – снова закричала заведующая. – Почему носок смотрит в сторону? Носочек вовнутрь!
- Но я так ходила всегда, - старалась объяснить Лариса. - Мне так совсем неудобно!
- Теперь будете ходить  по-другому! Вы видели в коридоре «медвежью тропу»? Так вот, ступайте на неё и учитесь ходить правильно! – Виолетта Витальевна повелительно махнула рукой своей свите и направилась на выход.
- Бася Давыдовна, неужели меня скоро выпишут? – вновь удивила Ларису Инна.
- Ну, дорогая моя, ты ведь не собираешься здесь жить?! – серьёзно ответила Бася Давыдовна. – Радуйся, что выписывают… дома-то ой как хорошо…
- Но у меня всё-равно болит в паху! – тянула своё Инна. – Вы вот хвалите этого доктора… как его… хирурга… этого Луковского, а он меня не вылечил! Болит в паху и болит… – повернулась она уже к Валентине.
- У всех, Инночка, что-то да болит! А у тебя совсем недавно была операция… чего ж ты хочешь… Надо потерпеть, всё когда-то кончается. И боль твоя пройдёт, - успокаивала Валентина.
Лариса не успела спросить Виолетту Витальевну ни об уколах, ни о таблетках, но уже после завтрака её пригласили в физиотерапевтический кабинет на процедуры. Компрессионный тренажёр в просторечии назывался «сапогом». «Сапог»  очень понравился Ларисе. Суть заключалась в том, что прооперированная нога вставлялась в специальный пластиковый мешок, в который постепенно нагнетался воздух, сдавливая ногу сильнее и сильнее; затем шёл обратный процесс – сжатие равномерно уменьшалось. «Сапог» массировал ногу, убирал отёки. После обеда Ларису ждала вторая процедура – «велосипед». В тренажёрном зале она и встретила Светлану и Наталью, с которыми познакомилась в первый день поступления в ортопедию. Женщины искренне обрадовались друг другу. После того, как все трое прокрутили педали «велосипеда», разговорились, присев отдохнуть. Лариса рассказала, как прошла её операция, как не повезло ей с соседкой по палате Александрой Евграфовной… «Кстати, почему-то её пока не видно в реабилитации?» - Лариса поделилась своими переживаниями по поводу предстоящей встречи с Шурочкой.
- А чего вам теперь переживать?! Теперь волноваться нечего, - успокаивали Ларису Светлана и Наталья. – Тормознули Шурочку в ортопедии. Значит, что-то там не так. Не в порядке!
Не преминула Лариса рассказать и о новых соседках в палате реабилитации.
- Инна?! – в один голос воскликнули Светлана и Наталья. – Так это же вторая Шурочка! Мы вам о ней говорили! Нам покоя не было от этой Инночки. И не только нам, а и докторам-хирургам. В ортопедии не знали, как от неё избавиться – перележала все сроки!
- То я и подумала о ней: какая странная! Домой не хочет.
- А что ей дома? Там, поди, и жрать нечего… - с грустью пояснила Наталья. -  Живёт в комнатушке – дали как дворнику.
- Она на какой-то группе, не знаю… - добавила Светлана.
- О, боже, боже! За что ты меня так не любишь?! – притворно-трагически воздела кверху руки Лариса. – Не много ли шизофреников на мою бедную голову!
Наталья со Светланой рассмеялись. И предупредили быть осторожнее и осмотрительнее с деньгами – Инночка любит пошариться по чужим сумкам и тумбочкам. Женщины направились на «медвежью тропу» - на полу одного из секторов коридора красной краской были нарисованы крупные медвежьи следы. Именно, носками вовнутрь. На костылях по «медвежьей тропе» ходить было легче, чем на ходунках. Лариса шла первой, ступая на след медвежьей лапы и, заворачивая носок вовнутрь, декламировала: «Мишка косолапый по лесу идёт…»
Вечером медсестра положила на тумбочку Ларисы маленькую  пластмассовую коробочку с обезболивающей таблеткой. «И то хорошо», - порадовалась Лариса. Но тут же и кольнуло: выключит или не выключит сегодня свет Бася Давыдовна? Ей так не хотелось конфликтов. Всё обошлось миром. Дочитав книгу, Бася Давыдовна щёлкнула выключателем и вскоре послышалось её лёгкое похрапывание. Валентина тоже посапывала. Инна спала, подложив под щеку сложенные ладошки; спала сном младенца,  тихо, умиротворённо… Ларису поразило то, что она лежала на левом боку – именно на прооперированной ноге, положив на неё здоровую правую. Между ног должна быть обязательная ортопедическая подушка-валик, но она валялась рядом с койкой. «Вот тебе и Инночка! Вот тебе и «болит в паху»! – покачала головой Лариса.
Каждый день она выходила на «медвежью тропу», старалась правильно ходить на костылях и всякий раз подбадривала себя детским стишком: «Мишка косолапый по лесу идёт…» Придя как-то на полюбившуюся процедуру «сапог», была удивлена отказом:
- Вам достаточно!
- Как достаточно? Всего четыре сеанса! У меня совсем не уменьшились отёки! Почему так мало?
- У вас ещё «беговая дорожка» и «велосипед», - ответила молоденькая девушка-инструктор.
- От «велосипеда» я отказываюсь. Меня беспокоит шов. После процедуры повязка влажная, в сукровице, - пожаловалась Лариса.
- Всё через заведующую! – отвела глаза инструктор. – А со швом обратитесь к медсестре.
- Мы не делаем перевязок! – заявила очередная дежурная медсестра. – Да у нас к тому же нет материала: ни бинтов, ни пластыря, ни даже, представьте, банальной «зелёнки»!
- Представляю, - с разочарованием, уже вторичным на этом медицинском посту, усмехнулась Лариса. – Но я достану. Я куплю и бинт и пластырь, только сделайте, пожалуйста, перевязку – самой мне неудобно… - просила она, чувствуя себя униженной и оскорблённой. Чувство это было противным, отвратительным…
Расстроенная,  вернулась в палату. У койки Баси Давыдовны суетились люди в белых халатах. Даже сама Виолетта Витальевна присутствовала здесь.
- Что за консилиум? – негромко, будто у самой себя спросила Лариса и дерзнула пошутить: - Уход будто за иранским шейхом!
Наверняка, кучка медиков не расслышала слов Ларисы. И слава богу. Неизвестно, какие последствия могла иметь её дерзость. Оказывается, Басю Давыдовну постигла та же беда что и Ларису – после усердных упражнений на  «велосипеде» повязка пропиталась, промокла сукровицей. Бася Давыдовна устроила панику. Прибежала та же дежурная медсестра с бинтами, пластырем и пузырьком хлоргексидина. Она успокаивала Басю Давыдовну и даже пробовала шутить: - Не переживайте вы так! Это даже хорошо, когда всё ненужное, лишнее выходит наружу!
Лариса сидела на койке и думала: кстати или некстати предъявить сейчас и её проблему, показать свой сырой шов. Она в упор смотрела на медсестру, только что отказавшую ей в помощи за неимением самых необходимых медикаментов и понимала, что промолчит, не скажет ни-че-го! Пусть ей даже будет хуже.
При утреннем обходе Лариса, прежде чем показать ходьбу на костылях, предъявила взору главврача уже засохшую, жёлто-бурого цвета повязку на бедре.
- Отмените, пожалуйста, «велосипед»! – попросила она Виолетту Витальевну. - При движении моё бедро касается боковой стенки кресла и тем самым натирается  шов. – Ведь после операции прошло всего чуть больше недели!
 Красивые глаза заведующей полыхнули недовольством:
- Это ещё что такое? Какое натирание?  У нас прекрасные тренажёры.
- Возможно, - осмелела Лариса. – Но «велосипед» устаревший! При прокручивании педалей назад, больным особенно трудно - он тормозит, а скрипит как несмазанная телега. – Виолетта Витальевна не мигая смотрела на Ларису. Таких замечаний, наверняка, от реабилитируемых она никогда не слышала. А Ларису, как говорится, понесло: - А вместо современного, отдельного, свободного сидения на вашем «велотренажёре» какой-то допотопный стул или кресло… вот боковушки и натирают бёдра – попы-то, задницы у всех разные! – заключила она и неожиданно рассмеялась. Опешившая Виолетта Витальевна только скомандовала: - На костыли!
Лариса пошла, загибая носок вовнутрь, как училась на «медвежьей тропе». Ей казалось, что она вышагивает почти идеально, но заведующая зло закричала:
- Выше! Ногу выше! Почему носки врозь? Куда опять носок ушёл?!
- Но так ходил великий Чаплин! – пробывала пошуть Лариса. На её шутку Виолетта Витальевна не отреагировала.
 С Инной и Валентиной она тоже не церемонилась, разговаривала строго и даже грубо.
 Определённо, заведующая реабилитацией была сейчас «на взводе», в испорченном Ларисой настроении и только к Басе Давыдовне, как всегда, была мила и снисходительна:
- Давайте-ка посмотрим, как там наша повязочка, наш шовчик? О, да у нас всё хорошо, - сюсюкала Виолетта Витальевна. – Завтра можно будет снять шовчики, а послезавтра пожалуйте домой!
После ухода главврача с лёгкой подачи Ларисы в палате возник стихийный бунт.
- Она не понимает, как это ходить с вытянутыми руками и не качаться! – возмущалась спокойная, сдержанная Валентина.
 - А ко мне как привязалась с этим носком?! – не умолчала Лариса. – Я ведь всю жизнь так ходила! Как Чарли Чаплин! – засмеялась она. – И никто не делал замечаний! У неё самой походка не идеальная! – поддержала Валентину, - Сама-то ходит, раскачивается даже без вытянутых рук…
- А меня она хочет скоро выписать! Разве справедливо? В паху как болело, так и болит! – повторяла свою обиду и непонимание Инна.
- Инночка, да что там твой пах, - опять вступила в обсуждение поведения главврача Лариса и представила на обзор обитателям палаты своё бедро. – Вот, смотрите, и никому ни до чего нет дела!
- Девочки! Да не берите вы всё в голову! У каждого специалиста свои недоработки, недостатки, возможно от него не зависящие. – неожиданно вмешалась в этот «бунт» обычно  молчавшая Бася Давыдовна. Радостному её возбуждению наверняка содействовала  послезавтрашняя выписка и поездка домой. – Вы даже не представляете, что я испытала при поступлении сюда! Виолетта Витальевна вообще не принимала мою ходьбу на ходунках. Вернее, больше она была удивлена моими ногами:  «Впервые вижу такие ноги. Как у кузнечика!» Может, она и шутила, но мне-то каково? И разве я в этом виновата?!
- Бася Давыдовна! А вы знаете, что наша эстрадная «примадонна» как-то во всеуслышание призналась, почему носит платья-балахоны? Потому что ножки у неё, как у кузнечика! – сообщила Лариса. – Заявила, не стесняясь, смело! Так что, и вы гордитесь!
Все рассмеялись, атмосфера в палате разрядилась. Конечно же, Лариса умолчала, не поделилась своим самым первым впечатлением о действительно странном строении ног Баси Давыдовны. Она оказалась тактичнее заведующей. Зачем огорчать пожилую женщину. Да и кому понравится, что его ноги, соединённые в коленках, прежде всего, схожи с чуть раздвинутыми ножницами?! Пусть уж будет «кузнечик»! Это, всё ж, как-то милее, по-детски…
Бася Давыдовна порылась в своём огромном бауле и, достав перевязочный пакет, протянула его Ларисе: - Возьмите, пожалуйста. Мне доча принесла. Процедуры мои почти закончились, а этот их хвалёный «велосипед» я тоже больше делать не буду. А вы, такая молодчина, всё верно сказали. И смело.
- Спасибо, спасибо.! Сколько я вам должна за пакет? – спросила Лариса.
- Нисколько. Пользуйтесь на здоровье. – ответила Бася Давыдовна.
- Давайте я вам сменю повязку! – подойдя, предложила Валентина. – Как же вы с ней ходите…
- Да я попросила санитарочку зайти в аптеку, купить стерильные повязки, - объяснила Лариса.  – думаю, что скоро всё заживёт…
- А «бабки» у тебя есть? – неожиданно спросила Инна, - Дай мне «бабки» , я тебе дам сколько хочешь повязок!
- Спасибо, Инночка. Обойдусь своими силами, - как-то растерялась Лариса.
В тренажёрном зале, минуя велотренажёры, она направилась прямо к беговым дорожкам. Обе были заняты и на одной из них упражнялась в беге… Шурочка. «Заявилась-таки!» - Лариса повернулась и пошла из зала. Ей не хотелось встречаться с Александрой. Лариса торопилась попрощаться со Светланой и Натальей – их сегодня выписывали. Также, как и десять дней назад в ортопедии,  они сидели на койках в обнимку со своими костылями и ходунками. В палате находились ещё две женщины. Лариса сообщила Светлане и Наталье о прибытии Шурочки, рассказала о своём огорчении при отказе ей "сапога", на что Светлана заявила: "Да он, этот "сапог" у них один-единственный и тот на ладан дышит! Слышала я разговор девочек-инструкторов. Вот они и берегут его. Не нас с вами, а тренажёры!" Тут же Лариса поделилась и своим отказом от «велосипеда» и откровенном объяснении причин этого Виолетте Витальевне: "Прямо поставила перед фактом!"
- Ну, Лариса Ивановна! – удивились и Светлана и Наталья. – Ну и рисковая вы женщина!
- А чем мне рисковать? Домой всё равно отпустят. Только вот бы швы здесь сняли, а то придётся ползти в свою поликлинику, подниматься на третий этаж... из-за её придирок… - и Лариса подробно поведала о "придирках" Виолетты Витальевны.
- Да не страдайте вы об этом! Нашли о чём переживать! - засмеялась Наталья. – У вас Виолетта Витальевна придирается к носочкам, а у меня к моей, представьте, жопе!
- Как? -  Не поняла Лариса.
- А так! Кричит: не отклячивайте зад! Подтяните свою попу! Не оттопыривайте, не выпячивайте! А куда я её подтяну, куда дену? - пышнотелая Наталья хлопала себя по заднице, которая действительно у неё была выдающаяся; далеко не каждую женщину природа так щедро награждает! Лариса не удержалась от вопроса:
- А вы крутили «велосипед»?
- Да плевала я на него! Раза три всего попробовала – еле влезла в это кресло! У вас, Лариса, простите, попа в два раза меньше и то не обошлось без проблем. Зато потом при каждом утреннем обходе она обязательно корила меня моей пятой точкой, не оставляла без внимания…
- Да ведь Виолетта Витальевна просто позавидовала! Понятное дело… - сказала одна из находившихся в палате незнакомых женщин и все весело расхохотались.
- Девочки, девочки! Я самого главного не сказала, - призывала Лариса к серьёзности. – Больше всего меня удивило и расстроило неодинаковое отношение к нам, больным. Вот, например, в нашей палате уж так ухаживают за Басей Давыдовной, так её обихаживают! По первому её зову бегут  на помощь. Именно ей принесли приспособление надевать носочки на больную ногу. Вовсе не сгибаясь! Такая интересная штука, - изумлялась Лариса. – Видели?
- Нет-нет, ну-ка, расскажите! – хором попросили женщины.
- Значит так, на специальную колодку с двумя длинными шнурками надеваешь обыкновенный носок. Затем вставляешь ступню в эту колодку… потом дёргаешь за шнурки-верёвочки и – готово! Колодка слетает, носочек остаётся на ноге, - Лариса не переставала изумляться новшеством, но всё ж, вернулась к своей проблеме: - А у меня шов «кровит» - и никакого внимания!
- Ну вы даёте, Лариса Ивановна! – воскликнула Светлана. – Вы знаете, кто такая эта Бася Давыдовна? Это же бывший прокурор города!
- Она лежала в ортопедии вместе с нами, - подхватила Наталья. Только у неё была отдельная палата. Не знаю, почему в реабилитации она лежит с вами…
- Ну тогда всё понятно, Картина мира ясна! – вздохнула Лариса. – В России-матушке нельзя уравнять прокурора и дворника. Никак! Даже в бане. Даже в больнице. Правда, Бася Давыдовна делится с нами этим приспособлением. Кому надо надеть носочки – всегда пожалуйста!
Светлана и Наталья уехали, а на следующий день в центре реабилитации появилась Раиса Егоровна, лежавшая с Ларисой и Шурочкой в одной палате ортопедии. Она-то и поведала, что в отделении ортопедии временно приостановлены операции по протезированию - причина в отсутствии имплантов. По слухам, все «запасные части» распределяются по  военным госпиталям. – Что ж, понятное дело, - вздохнула Лариса. – Наших дорогих мужчин-воинов нужно спасать в первую очередь. Мы же, старушки, можем и подождать…
Раисе не повезло: она опять находилась в палате с Шурочкой, прибывшей в реабилитацию днём раньше.
- Переходите к нам! У нас выписываются сразу двое! – предложила Лариса.
- Нет-нет! Я всё равно здесь до конца не буду. Дома швы снимут, – отказалась Раиса.
- Как вообще вы её терпите? Бежать надо от этой Шурочки! Хоть на один-два дня! – горячилась Лариса. Раиса молчала.
Вечером Инна Антоновна обнаружила у себя на тумбочке специальную баночку для сбора мочи. – Это что такое?  Зачем? – спрашивала она.
- Затем, что, похоже, тебя завтра выпишут. Нужно сдать анализ, вот и баночку принесли, - объяснила Бася Давыдовна.
- А у вас почему нет такой банки? – возмутилась Инна, - Вас ведь тоже выписывают?!
Бася Давыдовна на минутку замешкалась, затем выдала: «Потому что я старая! Зачем им моя вонючая ссака? А ты у нас самая молодая, о твоём здоровье надо позаботиться…» Такой комплимент удовлетворил Инну. Она включила на всю громкость свой телефон со звучащей музыкой, заявив: - Хочу веселиться! Хочу танцевать!
- Да, Инночка, нам на костылях да ходунках только и осталось «па» выделывать! – грустно улыбнулась Лариса. Инна же, встав на костыли посреди палаты, круговыми телодвижениями изображала «танец живота». При этом она старалась делать мах и здоровой и больной ногой.
- Инна, прекрати! Не дай бог, упадёшь! – вскрикнула, испугавшись, Валентина. – Побереги себя!
Инна остановилась, повисла на костылях, глубоко дыша. Затем выключила музыку и, неожиданно став серьёзной, командным тоном произнесла:
- Значит так! Завтра вы все: Лариса, Валентина и Бася Давыдовна в обед, завтрак и ужин берёте по три, нет, по четыре куска хлеба. И этот хлебушек отдаёте мне! Договорились?
- Конечно, Инночка, конечно! – немного растерявшись, невпопад согласились все названные персоны. – Только удобно ли будет просить так много хлеба, - засомневалась Бася Давыдовна. – Я ведь его вообще не ем!
- Ну, Басечка, ну, Давыдовна, - подкостыляла к ней Инна, - ну, постарайтесь ради меня…
Ларисе вспомнилось предполагаемое Натальей и Светланой: «…жрать нечего…» и ей до глубины души стало жаль Инну. Шурочка и Инночка… То, что эти женщины больны шизофренией поймёшь не сразу. С виду совершенно обычные… может, излишне разговорчивы, навязчивы… Но Инночка как-то безобиднее Шурочки несмотря на её экстравагантные выходки. Она спокойнее, уступчивее… Шурочка при своих истеричных припадках хохота ещё и агрессивна. Считает себя во всём всегда правой…
Интересно, что было бы, если этих женщин поселить в одну палату?!
- О чём задумалась, девчина? – прервала мысли Ларисы Валентина. – Думай, не думай – сто рублей не деньги!
- Раз сто рублей - не деньги, то и скиньтесь мне на дорожку! – тут же нашлась Инна.
- Ну и хитра и нагла же ты, мать! Почему я тебе их должна давать?! – получилось почти в рифму у Ларисы. Та повесила голову, вроде как засмущалась: «Пенсия ещё далековата, надо как-то перебиться», - тихо произнесла Инна. Теперь неудобно стало Ларисе: какая там пенсия у неё на группе?! Она вынула из кошелька бумажный полтинник, протянула Инне. То же сделала и Валентина. У Баси Давыдовны мелких купюр не оказалось.
Ранним утром у Инны и Баси Давыдовны взяли на анализ кровь из вены, в обед сняли швы с прооперированных суставов и вскоре обе женщины получили на руки выписные эпикризы. Бася Давыдовна уже давно была готова к отправке домой, жаждала этого и потому без промедления покинула реабилитационный центр. Инна же Антоновна не торопилась, тянула с уходом из палаты. Она дождалась обеда, полдника, а затем и ужина. Благо, никто не выгонял. «Укостыляла», наконец, с полным кулёчком хлебных кусочков…
На следующий день выписали и Валентину. Лариса в палате осталась одна. Ортопедических больных в палату не поступало – эндопротезирование по-прежнему было приостановлено. «Слава богу, нам повезло! – радовались Лариса и Раиса. – Мы успели попасть в последний вагон – ещё оставались импланты!» Теперь они вместе учились ходить по длинному коридору реабилитации – Лариса на костылях, Раиса – с ходунками.
- Вы не слышали сегодня ночной концерт? – спросила Раиса.
- Какой концерт? Что случилось? – не поняла Лариса.
- Наша Шурочка концерт давала! – принялась рассказывать Раиса. – Я уже как-то к этому привыкла, а вот новенькую положили, после инфаркта… Та испугалась, да как заорёт! Шурка наша хохочет, как дикая и эта новенькая орёт, как бешеная… В соседних палатах люди проснулись, некоторые заглядывают к нам, тоже напугались… Прибежала медсестра, поставила уколы одной и другой… Я – опять не спать до утра!
- Раиса! Переходите ко мне! Я же одна сейчас! – вновь предложила Лариса.
- Да уж перетаскивать вещи неохота. Буду завтра проситься домой…
Но совсем недолго Лариса находилась в палате одна. На коляске привезли женщину, перенесшую инсульт. Татьяна Алесеевна. Судя по табличке, незамедлительно появившейся на спинке кровати, Татьяна Алексеевна была ровесницей Ларисы. У неё была парализована левая часть тела – не работала рука и нога; присаживалась Татьяна Алексеевна только с чьей-то помощью. Речь тоже была нарушена и Лариса старалась не утруждать её разговором. Узнав от медсестры, что у женщины недавно в специальной военной операции погиб сын, Лариса даже боялась смотреть в её сторону. Было невыносимо больно за неё. Тоска поселилась в палате. Тоска поселилась в душе Ларисы. Ей теснило, давило грудь за всю жизнь теперь непроходимое, непроходящее горе матери. Она долго не могла находиться в палате с Татьяной Алексеевной с остановившимся взглядом, лежавшей как мёртвая. Вечером она встречалась с Раисой в одном из секторов обширного коридора центра, считавшегося зоной отдыха. Тут стоял работающий холодильник, куда реабилитируемые складывали свои продукты и неработающий телевизор. Также в этой зоне находился и длинный стол, за который днём приводили и усаживали больных с последствиями инсульта. На столе лежали, стояли, казалось бы, детские игрушки: мячики разной величины, теннисные шарики, цветные пирамидки, какие-то замысловатые фигурки и даже крошечный клавесин. Лариса делилась с Раисой своей тоской-печалью.
- Да-а, много гибнет наших парней! И за что? – возмущалась всегда спокойная Раиса. – Скоро девкам рожать будет не от кого! Какого нового поколения нам ждать?!
- Ой и не говорите! – поддерживала Лариса. – И когда же только прекратится эта война, это мракобесие?! Ведь пятый год воюем и с кем? Со своими бывшими братьями!
- А говорят, что с нацистами воюем, с фашистами, - усомнилась Раиса.
- Да какие нацисты?! Тех нацистов давно раздербанили, - начинала горячиться Лариса. В каждой бывшей советской республике, думаешь не найдутся подобные нацисты?! И что, воевать с каждой?!Лишать жизни молодое поколение – основу будущего общества?!
Раиса молчала.
– Я - пацифистка! Ведь как нас в школе учили: «Нет войне!», «Мы за мир!» - взволнованно продолжала Лариса, - Как вбивали в наши юные головы: «Никогда, ни за что не допустить новой войны!» А сейчас что выходит?
- Херня выходит! – пожилой мужчина, подошедший с пакетом к холодильнику, услышав беседу женщин, не смог остаться равнодушным. – И, главное, никто не произносит слово «война»! Вот только сейчас от вас услышал, - обратился мужчина к Ларисе. - СВО! Специальная военная операция. – возмущённо продолжил он. - Но что ж это за операция, что идёт уже пятый год?! – он подошёл к Ларисе и Раисе, отставил в сторонку свои костыли, вежливо спросил: - Можно к вам на диванчик, девочки?
«Девочки» заулыбались: - Да пожалуйста! Места не жалко.
- Так вот я и говорю… С немцами воевали четыре года. Но то ж Германия, чужая страна, -  не успокаивался мужчина, представившийся Борисом Николаевичем. – И она ж, эта Германия на нас первая напала, вероломно… А тут…
- Я вот тоже не пойму, - прервала Бориса Николаевича Лариса, - Почему вроде как запрещено СВО называть войной?! Негласно. Более того, тех, кто против этих военных действий объявляют какими-то иноагентами. Предателями! Но это же бред! Это дикость! Мы что, вновь возвратились в тридцать седьмой год?! – уже не на шутку взволновалась  Лариса. – Да эти так называемые предатели, наоборот, как раз и есть настоящие патриоты! – и продекламировала: - Их единицы! Нас же тьмы и тьмы… Но как трусливы и продажны мы…
- Это  что ж, твоя Пугачиха – патриотка?! – не удержалась, подошла к разговаривающим женщина с тростью. – Все они, уехавшие, предатели. Кинули свою страну, взрастившую их. А что было, если бы хохлы на нас напали, а? – наседала она на Ларису. – Они уже на границе нашей стояли… готовые…
- История не имеет сослагательного наклонения! – ответила Лариса. – Если бы да кабы…
- Девочки, не ссорьтесь! Это самое страшное, когда не хотим понять друг друга. Вот из-за этого и вспыхивают войны, - успокаивал Борис Николаевич. Женщина зло отмахнулась от Ларисы, продолжила прогулку по коридору. Подошёл ещё один мужчина, оказавшийся сопалатником Бориса Николаевича: - А я потерял тебя, Николаевич! Ушёл к холодильнику и пропал.
- Да я вот девочек интересных  встретил. Интересные девочки, не пустышки! И разговор наш необычный – важный!
- Да я издали понял, о чём речь. О политике говорите. А это – опасно, – предупредил сопалатник Бориса Николаевича.
- О жизни мы говорим, дорогой Пётр Иваныч! О жизни! А в ней  куда ж без политики? Мы же в обществе живём и вроде как не совсем глупые люди,и вроде как не совсем и рабы,  – Борис Николаевич придвинул к диванчику рядом стоявший стул, усадил Петра Ивановича.
- Политика у нас сроду неправильная, - заявил, присаживаясь, Пётр Иванович. – А сейчас так и вовсе продажная. Вспомните, вроде Ленин так говорил: политика как продажная девка, проститутка! Вот сейчас во время этой СВО купили, свели с ума народ миллионами, да не малыми… За погибшие души оставшимся семьям заткнули рты этой огромной деньгой.  А когда русский человек видел такие деньги?! – Пётр Иванович не на шутку разгорячился, раскраснелся от волнения. Похоже, тема эта его сильно тревожила. - И народ развратился, испортился, всё,  что было человеческого – потерял! Это ж надо, не успеют предать земле тело так называемого героя, погибшего на СВО – как уже делят-дербанят эти миллионы, дерутся, грызутся из-за них!
- Ох, Пётр Иваныч! Девочек предупреждаешь, а сам-то не опасаешься за такие речи? – улыбнулся Борис Николаевич.
- А чего опасаться? Это же не навет какой, а истинная правда. Посмотри-ка по каналу НТВ,  почти каждый день показывают, как дерутся за деньги после гибели родного человека, тут же забыв о нём! Истинно, собаки…звери…
- Зачем смотреть по телевизору, если у меня под боком эта самая трагедия, - вступила в разговор долго молчавшая Раиса Егоровна. – У моей соседки сын почти всю жизнь провёл в тюрьме. Ворюга несусветный! И вот он ушёл на СВО – сейчас и из зоны берут воевать. А какой из него вояка?! Через месяц ухлопали, убили. Теперь она мать героя. Был преступник – стал герой! Объявились наследники, о которых она и слыхом не слыхивала… все претендуют… От всего этого слегла баба...
- Никакие миллионы не заменят матери сына! – дрогнувшим голосом произнесла Лариса. – Будь он даже преступник. А если ещё парень был надеждой, опорой матери, то вообще не перенести этого горя. Вон, со мной в палате нестарая ещё женщина… встанет ли, поднимется ли после гибели сына…
- А всё ж, за что идёт эта так называемая специальная операция? Во имя чего? – спросила Раиса Егоровна. – Неужели ради присвоения территорий?
- А ради чего же? – удивился вопросу Раисы Борис Николаевич. – Не ради же людей. Люди, вон, молодые мужики наши, парни на российских кладбищах под траурными триколорами лежат. Ладно, Крым оттяпали как-то без больших жертв, а тут…
- Борис! Ты не совсем прав, – прервал Бориса Николаевича Пётр Иванович и улыбнулся известному подобному замечанию в один из политических периодов в стране. – Дело не только в территориях – хотя, конечно и в них! Вспомни, когда мы сами развалили Союз – кстати, даже фашистской Германии это не удалось! - твой тёзка говорил бывшим советским республикам: «Бе-ри-те сво-бо-ды сколь-ки хо-ти-те!» Взяли! Мы сами подарили им свободу. Естественно, республики захотели жить свободно. И что из этого вышло?! Войны…
- Согласен, согласен с тобою! – Борис Николаевич встал, собираясь уходить. - Что тут говорить. Дали свободу – пусть живут, как хотят. Захотели в НАТО – вступайте!  Наше теперь какое дело?! Ан, нет, испугались… зассали… простите, девочки, – Борис Николаевия присел снова, не мог успокоиться:  - А чего бояться этого НАТО?! Мы же мощнейшая страна! Надо только ещё больше поднять, усилить нашу мощь, укрепить границы. Чтобы нас боялись! И... уважали... Вот и вся недолга! – резанув рукой воздух, мужчина встал и, ни на кого не глядя, отправился в палату. Вслед за Борисом Николаевичем ушёл и расстроенный Пётр Иванович, сронив на прощание то, чем и начал животрепещущий разговор: «Сроду неправильная политика, - добавив: - Когда-нибудь эту СВО назовут преступлением. Жаль, до этого не дожить…»
Оставшиеся на диванчике Лариса и Раиса тоже находились в расстроенных чувствах.
- Хотя бы кого-то мне подселили, - тихо произнесла Лариса, приподнимаясь. – А то в палате такая напряжёнка!
- Да, подселять особо некого. Разве что опять какого-нибудь инсультника, инфарктника, - ответила Раиса. А потом, улыбнувшись, предложила: - Может, Шурочку?
Лариса чувствовала себя перед Татьяной Алексеевной виноватой: оставила в одиночестве. Придя в палату, она предложила ей попить, положила на тумбочку шоколадку. Татьяна Алексеевна замахала здоровой рукой: не надо, не надо! На следующий день после завтрака к ней пришла массажистка. Затем знакомая психолог принесла пачку листков для раскраски. Улыбаясь, оптимистично предлагала:
- Что желаете: Мечту, Радость, Счастье? Выбирайте, пожалуйста!
- Простите, вам не кажется сейчас совсем неуместным и даже бестактным ваша игра-тестирование? – не сдержалась Лариса. – Вы понимаете?
- Я то понимаю! А вот вы – нет! – возмутилась психолог. – Человеку необходимо отвлекаться, развиваться… Бревном она бы и дома лежала! – положив на тумбочку Татьяны Алексеевны листок с нарисованным внутри кругом, психолог вышла из палаты. «Зачем, зачем я опять сунулась?! – корила себя Лариса. – Нет, чтобы смолчать! Может, действительно я неправа, не понимаю…»
Раиса Егоровна покинула центр раньше Ларисы. Не выдержала всё-таки, выпросилась домой. Теперь после прохождения «медвежьей тропы» в зоне отдыха Лариса сидела одна. Наблюдала, как инструкторы-педагоги занимались с больными, разрабатывали, развивали плохо подвижные части тела. И удивлялась, насколько по-разному к своей непростой ситуации относятся реабилитируемые. У одних чувствуется такая воля к жизни, такая устремлённость, тяга выжить! У других – полная апатия, равнодушие, разочарование…
Прилично пожилой мужчина – лет, этак, под девяносто – радуется, как ребёнок, у которого получается сдавить, сжать в своей слабой ладони теннисный шарик; поиграть мячиком; составить из цветных пластмассовых колец невысокую пирамидку.
Такая же пожилая женщина тычет пальцем в игрушечный клавесин и, услышав извлечённый музыкальный звук, улыбается… Люди хотят жить! Люди радуются жизни!
А вот в коляске привезли довольно молодого человека. В уголке этого сектора отдыха стоит отдельный тренажёр для таких, совершенно неходячих больных. Высокое металлическое сооружение похоже на обыкновенный пенал, поставленный «на попа». Лариса наблюдала, как две медсестрички резким рывком сдёрнули молодого человека с коляски и, поддерживая под руки, «внедрили», вставили его в этот «пенал». Створки «пенала» задвинулись, плотно прижав, будто расплющив больного. Молодой человек в «пенале» стоял! Из тренажёра торчала только его голова. Медсестра нажала на какую-то кнопку и «пенал» стал раскачиваться: взад-вперёд, влево-вправо… Зазвучала музыка… Молодой человек стоял в необыкновенном тренажёре, раскачиваясь вместе с ним, и будто… танцевал… Картинка! Удивлёнными глазами Лариса смотрела на этакое чудо медицинской техники, не могла оторваться… Она старалась уловить взгляд этого молодого человека. Заметить какие-то эмоции на его лице… Лицо ничего не выражало, ничего не отражало. Никакой, ни единой эмоции! Лариса видела полное безразличие ко всему, полнейшее безверие во что-то лучшее, хорошее… Во взгляде молодого человека не жила надежда – он и сам, по сути, уже не жил…  Это её поразило. «Боже мой, - думала она, - никуда не скрыться от этой боли и тоски. Домой! Скорее домой. Бежать, как сбежала Раиса… Спрятаться в своей родной «нырке» - так называли норУ на её родине…»
… Утром Ларисе сняли швы, наложив на бедро её собственную повязку. После обеда она направилась за выписным эпикризом к заведующей. И не узнала её. Разве это Виолетта Витальевна?! На её лице не было медицинской маски. И это была совсем другая женщина. Лишь глаза, красивые глаза оставались узнаваемыми. Именно эти глаза и способствовали разыгравшейся фантазии Ларисы. Изумлённая, она смотрела на главврача и понимала, что самолично, невольно создала в своём воображении образ заведующей, совершенно не совпадающий с настоящим, истинным. Виолетта Витальевна тоже с недоумением смотрела на Ларису:
- Что с вами? Вы чем-то напуганы?
- Мне бы домой… Мне бы выписку, - всё ещё под эмоциями попросила Лариса.
- Ваша выписка пока не готова.
- А когда, простите, будет готова? – спросила Лариса. – За мной должны приехать через два часа.
- Вы мне ещё время будете устанавливать? – возмущённо сверкнули необыкновенные глаза Виолетты Витальевны. Озадаченная Лариса постояла минуту и вышла из кабинета. «И впрямь, зачем я ляпнула про эти два часа? – думала она с досадой. – Опять нарвалась…»
В палате логопед занималась с Татьяной Алексеевной. Зашла психолог и, забрав с тумбочки Татьяны Алексеевны так и нераскрашенный листок, направилась на выход. Лариса приостановила её: - Вы извините меня, пожалуйста, за ту несдержанность, - попросила она. – Я не должна была…
- Нет-нет, это вы меня простите. Это я не должна была так разговаривать; не должна повышать тон. – улыбнувшись, прервала Ларису психолог. – Забудьте и не переживайте!
Прежняя досада с души Ларисы улетучилась. Она сидела на койке в полной «боевой готовности» к отправке домой. Но вот только когда это случится? Когда Виолетта Витальевна подготовит выписной эпикриз?  И будто услышав Ларису, главврач возникла в дверях палаты.
- Лариса Ивановна! Вот ваш документ! – бодрым весёлым голосом сообшила Виолетта Витальевна. – Желаю вам скорейшего выздоровления!  - и через паузу добавила: – Хоть мне очень нравится великий Чарли Чаплин, но, всё ж, не забывайте – носочки внутрь!
- Хорошо, - засмеялась Лариса. - Буду стараться.
- А современные велотренажёры мы, всё ж, скоро приобретём! Доходит очередь наконец и до нашей провинциальной реабилитации! – по-над широкой, объёмной медицинской маской лучились улыбкой необыкновенные глаза Виолетты Витальевны и в этот миг она была неотразимо красива.
                апрель-май 2026