Глава 4... лучше там

Ночь тянулась густо, липко — вязкая, как отработанное масло. Дворы молчали. Фонари висели редко, редкими гвоздями, и между ними улица проваливалась в чёрные карманы, где глаз сам дорисовывает движение, когда на него не смотрят.
Адам сидел в джипе так, будто машина — продолжение его спины. Через лобовое стекло Искен держался ровно, как в рамке: фигура в куртке, шаг быстрый, но не бег. Плечи чуть приподняты — будто в ткани спрятан холод. До дома знакомых — два квартала, а он уходил именно сейчас, в такую ночь, когда нормальные люди не выходят без причины и не возвращаются без оглядки.
Адам не двигался, пока не увидел: Искен повернул голову. Не назад — вбок, в окна. Короткая проверка: кто светится, кто дышит. Потом снова вперёд. Носки чуть внутрь — привычка человека, который давно ходит так, чтобы не скользить, даже когда под ногами сухой асфальт.
Внутри у Адама зашевелилось то, что обычно лежало тихой тяжестью. Сумрак не голодал и не злился — он радовался. Радость была угловатая, почти детская по форме, но без тепла. Она тянулась не к мясу — к действию: сейчас будет правильно. Под рёбрами прошёл короткий зуд, как предвкушение работы, которую умеешь делать лучше других.
Ниже, в животе, плотным узлом поднялась Марго. Чужая ладонь изнутри — горячая, жадная. Её импульс был другой: дай мне. Она хотела вырваться в руки, в плечи, в голос — ускорить, сделать грубее, сломать по-своему, чтобы потом долго держать вкус.
Адам не сделал ни лишнего вдоха, ни лишнего движения. Просто поставил внутри границу — сухую, привычную, как щелчок замка на ящике с инструментом.
Марго ударило об неё, как об край стола: нервом, без слов. Узел дёрнулся, сжался, откатился. Это было как оплеуха — короткая и унизительная. Осталась тонкая искристая злость, песком на зубах. Она не лезла наружу. Она запоминала.
Адам повернул ключ.
Двигатель завёлся тихо, почти вежливо. Вибрация прошла через сиденье и поднялась по позвоночнику слабым током. Руль был прохладный, слегка липкий — кондиционер пах старым пластиком и чужими руками. Он включил дальний.
Мотор не стал громче — стал плотнее. Низкое «р-р» встало в салоне, как присутствие. Сумрак внутри ответил тем же — заёрзал, будто у него есть лапы и он перебирает ими по полу в ожидании команды.
Искен остановился. Свет выжег ему лицо, и он поднял руку поперёк глаз. На секунду — человек, которого не спрашивают, а отмечают.
Адам подкатил медленно. Колёса прошли по мелкому гравию у обочины — сухой хруст, как если бы кто-то рассыпал стекло. Окно уже было опущено.
— Здорово, — сказал он.
Слово вышло гладким, будничным. От этой будничности оно резануло сильнее ножа: без усилия, без сопротивления ткани.
Искен вздрогнул всем телом — коротко, как от внезапного звука в темноте. Он знал с первой секунды встречи: это не «просто человек». Такие не изгоняют «нечто». Такие не разговаривают с тем, что выходит за рамки, — они работают с этим. И если Адам здесь, рамки уже не действуют.
— Садись, — сказал Адам. — Есть разговор.
Искен хотел отступить. Хотел сказать «нет». Но отказ застрял где-то между языком и зубами. Он сделал шаг к двери — не как выбор, как исполнение — и сел на переднее.
В салоне пахло кожей, холодным пластиком и сухим порошком — так пахнут перчатки, которые долго лежали в бардачке. Воздух был суше, чем снаружи; кожа на тыльной стороне кистей у Искена стянулась. Он провёл языком по губам — губы отозвались шершаво, будто бумага. На затылке выступил пот, и тут же остыл — холодной плёнкой под волосами.
Дверь закрылась мягко. Щёлкнул замок — почти ласково. Как забота. От этого стало холоднее.

Искен попробовал ухватить инициативу хоть чем-то: вопросом, тоном, мелочью.
— Какие новости?
Адам повернул голову. Приборка подсветила его снизу, сделала нос и скулы грубее, как на плохой фотографии.
— Хреновые, — сказал он.
Пауза натянулась между креслами, как тонкая проволока.
— Для тебя.
Кожа на лице Искена побелела так, что это видно было даже в темноте. Он дёрнул ручку двери. Раз. Два. Пальцы соскользнули: пластик гладкий, холодный. Замок не ответил ни щелчком, ни вибрацией. На пластике остались мутные полукруги — потные следы, которые проявлялись в каждом новом «свете» и исчезали в тени.
— Не рыпайся, — сказал Адам.
Педаль. Джип рванул. Искена вдавило в спинку, ремень впился в ключицу, под ним сразу выступило липкое тепло. В животе что-то провалилось, как лифт на тросе. На секунду внутри стало пусто, и воздух забыл вернуться. Пульс ударил в висках тяжело, как шаги на лестнице, когда поднимаются к твоей двери.
Фонари начали рубить салон на полосы: свет — тень — свет. В каждом «свет» Искен успевал цепляться взглядом за новую деталь, и каждая деталь была лишней. Ровное дыхание Адама. Ровная линия руля. Скорость без суеты. Как будто рядом не человек, а груз, который нужно довезти без повреждений.
Сумрак внутри Адама устроился плотнее, довольный. Его радость была почти дисциплиной: наконец-то можно сделать правильно. Марго, притихшая после оплеухи, всё равно шевелилась где-то глубоко — тонким движением под рёбрами, когда хочется смотреть, как кого-то ставят на место. Она тянулась к скорости, но держалась.
— Я много что выяснил, — сказал Адам. — Расскажи, почему вы убили Егора?
У Искена похолодели ладони. Пот выступил под мышками резко — и тут же неприятно остыл. В горле встал сухой комок, мешающий воздуху проходить. Вдох вышел короткий, обрезанный. Челюсть свело, как от перегрыза. Зубы тупо ныли, будто он целый день жевал сахар.
— Мы… не убивали, — выдавил он. — Он сам… умер. Болел.
Адам не поднял голос. Он просто сжал пространство между словами так, что там стало мало воздуха.
— Не зли меня.
Искен уставился на руки Адама на руле.
Они были чёрные.
Желудок дёрнулся, будто его перевернули. Встало кислое. На секунду мелькнуло: кровь. Потом полоска света прошла по салону и показала шов, матовую фактуру, плотные пальцы — перчатки.
От этого стало хуже. Перчатки — это не про мороз. Это про аккуратность. Про то, что делают так, чтобы не оставлять отпечатков и не пачкать себя чужим.
Искен замолчал. Не из упрямства — из пустоты. Слова, которые годами звучали внутри «нормально», здесь становились ватой.
— Молчишь? — спокойно сказал Адам. — Хорошо.
Искен заговорил рывком, будто внутри щёлкнули защёлкой, и всё, что он держал под языком, полезло наружу кусками, без порядка.
Про дом, который был не его. Про то, как он был «помощником», пока муж Полины работал в разъездах. Про деньги, которые удерживали Полину, и усталость, которая делала её злой. Про мальчика, который жил в их комнатах как напоминание о прежнем и как бумага, мешающая переписать жизнь. Про договоры и исчезновение мужа — не драмой, а решением, принятым на кухне, между кружками. Про завещание, которое оставляло всё сыну. Про нотариуса, которому стало «тяжело», и он согласился на подлог за процент. Про их общих детей — и про то, что мальчик всё равно стоял между ними, как лишняя вещь в комнате, которую некуда убрать и которую стыдно вынести на лестницу.
Пальцы на коленях то сжимали ткань брюк до белых костяшек, то разжимали, не находя места. Под ремнём на плече зудело, будто ремень стал наждаком.
— Мальчик стал не нужен, — выдавил он наконец.
«Не нужен» прозвучало не как объяснение — как приговор, вынесенный бытовым голосом.
Адам кивнул один раз. Не жест понимания — отметка, как галочка в списке.
Марго внутри снова попыталась подняться: дай мне. Её импульс ударил в грудь и в кисти, потянулся к давлению, к хищной резкости. Адам отрезал это второй границей. Тише, чем первая, но жёстче: как удар линейкой по пальцам. Марго сжалась, отступила, оставив под рёбрами тонкую дрожь раздражения, зуд, который нельзя почесать.
— Хорошо, — сказал Адам.
Он снял правую руку с руля. Перчатка прошла через воздух без суеты. Ладонь легла Искену на грудь — чуть левее центра, туда, где тело хранит ритм само, без просьб.
Искен потянул воздух.
Грудная клетка пошла, ремень натянулся — и вдох упёрся во что-то на уровне грудины. Не давление. Не «больно». Пустота, которая не пускает. Он открыл рот шире. Из горла вырвался короткий рваный звук, как если бы у него выдернули часть.
Он дёрнулся к ремню — пальцы не слушались. Кисти стали чужими, тяжёлыми. Ладони вспотели, но холодно, как после металла. По краям зрения потемнело; тьма медленно пошла к центру, как занавес. В животе свело — коротко, резко — и отпустило, оставив ватную слабость. Язык прилип к нёбу. Во рту — сухой металлический привкус, будто он прикусил щёку изнутри.
Полоса света прошла по боковому стеклу. В зеркале на секунду мелькнуло лицо Искена: рот открыт, подбородок дрожит, глаза мечутся, цепляются не за выход — за свидетеля. За кого угодно. Там было пусто.
Адам держал ладонь ровно. Не давил. Не напрягался. Как будто выключает лампу.
Сумрак внутри у него перестал шевелиться и устроился. Довольный. Рабочий. Справедливость без эмоций — как чисто выполненное действие.
Искен дёрнулся ещё раз — меньше, слабее. Движение стало коротким, оборванным, будто тело уже не могло добежать до команды.
Ещё секунда.
Голова Искена ушла набок. Подбородок стукнул о ремень. Тело стало тяжёлым и зависло на лямке, как мешок, который забыли снять, и теперь он тянет за собой крепление. Ремень на груди влажно потемнел там, где под ключицей выступило тепло.
Адам убрал руку обратно на руль. Перчатка тихо скрипнула о кожу руля.
Джип продолжал ехать. Свет — тень — свет. В этом ритме салон стал тише, но теснее, будто рядом осталось не тело, а ещё что-то — не выключаемое глазами и словами, только привычкой.
На следующем фонаре на чёрной перчатке, у большого пальца, блеснула тонкая капля — не кровь, не вода. Чужой пот, выжатый из тела. Она не стекала. Она держалась, как отметка.
Адам не посмотрел на Искена. Он выровнял машину по полосе и держал скорость ровно — чтобы ночь не дёрнулась раньше времени.
                * * *
Темнота здесь была не ночной. Плотной. Её натянули прямо на глаза, и она не пропускала ни намёка на форму — только звук и холод.
Искен очнулся рывком — не головой, телом. Снизу тянуло ледяным. Не воздухом — поверхностью: она вытягивала тепло из спины и лопаток, как мокрый камень. Кожа на боку липла и отлипала, будто под ним тонкая плёнка, которая не даёт высохнуть.
Он дёрнул кистью. Ничего. Запястье не «онемело» — сустав упёрся, как в чужую ладонь. Попробовал ногой — то же. Грудь сама дала короткий толчок, сердце стукнуло в горло и тут же ушло вниз, в живот, где стало пусто и тесно одновременно.
Кап.
Пауза.
Кап.
Звук долетал так, будто каждый раз попадал в одно и то же место в черепе. Ровно. Нервно. Как игла.
И ещё — присутствие. Не шаги. Не запах. Просто воздух рядом с чем-то был чуть плотнее, чем должен.
— Адам? — выдавил Искен.
Голос вышел сухой, шершавый. Слова царапнули нёбо.
Ответом было хихиканье.
Совсем рядом, в ухо. Тонкое и липкое, как смех с закрытым ртом. Волоски на затылке поднялись. В животе всё стянулось в узкий узел. Он попробовал вдохнуть глубже — вдох оборвался на середине, грудь наткнулась на преграду, как на чужую ладонь.
Кап. Пауза. Хихиканье.
Что-то коснулось груди.
Холодное. Скользкое. Как мокрая тряпка из раковины. По коже прошёл мурашечный ток, и тут же выступил пот — не согревающий, а ледяной.
— Адам! — вырвалось громче, сорвано.
— Шшш, — прошептал голос. В шёпоте было удовольствие. — Не вспоминай Хозяина… всуе.
И сразу — хохот.
Не «громкий». Оглушительный, будто ему в череп вставили динамик. Ударило по перепонкам так, что свело челюсть. Зубы стиснулись сами, до тупого звона. В горле что-то дёрнулось, как плохо смазанный механизм.
Искен дёрнулся всем телом, насколько мог. Держало — ремни, верёвки, железо, неважно — не дало ни миллиметра. Кожа на запястьях натянулась и загорелась, в плечах пошёл ломкий зуд, как под ногтями.
Хохот оборвался.
Не стих. Не ушёл. Его выключили.
От тишины стало хуже. В ней было слышно, как по языку перекатывается сухая слюна. Как в животе урчит пустота. Как капля снова попадает в одно и то же место.
— Хозяин добр ко мне, — сказал голос уже спокойно. — Не сожрал сразу. Иногда подкидывает таких, как ты, чтобы я не забывал, кем был раньше.
Искен сглотнул. Горло дёрнулось.
— Кто ты? — спросил он почти без звука.
— Кто я… кто я… — пробормотало существо, будто пробует слово на вкус.
Пауза была длинной ровно настолько, чтобы у Искена внутри успело начать биться «не отвечай — беги», и тут же — ничего: бежать нечем.
Присутствие осталось у самого уха.
— Раньше меня боялись все. Я делал так, чтобы люди не могли молчать. Я был… маэстро.
Хихиканье снова — ближе, как дыхание. У Искена дрогнуло веко.
Вспыхнул огонь.
Факел — желтоватый, живой свет, который отрезал кусок пространства и оставил остальное чёрным. Стены были не стенами — неровности, камень, сырой и изъеденный. Воздух пах сыростью, копотью и старой железной пылью. Искен увидел себя: голый, бледный, в мелких пупырышках от холода. На запястьях и лодыжках ремни — широкие, грубые, как упряжь.
Рядом двигался тёмный силуэт. Он перемещался плавно, без веса — как дым, который решил стать человеком, но ещё не выбрал плоть.
— Тебе нравится здесь? — спросил силуэт.
И оказался за его головой так быстро, что Искен даже не успел повернуть взгляд.
— Если нет… может, это понравится.
Капля не успела упасть второй раз.
Пространство щёлкнуло.
Искен уже лежал на металле. Ровном, холодном, с острыми краями, которые сразу обозначили себя через кожу. Свет стал белым и жёстким. Он резал глаза — слёзы выступили сами, зрачки не успевали сжаться. Запах сменился резко: химия, стерильные салфетки, чистящее средство. Воздух сухой — горло тут же стало бумажным.
Над ним висели лампы. Рядом стоял человек в белом халате и маске. Белизна была слишком чистой, как декорация. На руках — перчатки. В правой — скальпель. Лезвие ловило свет и возвращало тонкую линию, как нитку.
— Ну что, больной, — сказал «хирург» тем же голосом, что хихикал в ухо. — Начнём.
Скальпель вошёл в живот.
Искен рванулся — тело не дало. Ремни удержали так, что плечи вспыхнули горячим, как от ожога. Рот открылся, и из него вышел звук, который не был словом: натянутая струна. По спине побежал горячий пот и тут же остыл на металле. В пальцах началась дрожь — мышцы пытались выполнить приказ, который не проходит.
Лезвие двинулось вверх.
Не быстро. Точно. Как по заранее намеченной линии.
Мир сузился до белого света и до точки, где внутри стало слишком много сразу. В ушах встал высокий писк — как от электричества. Ноги тянулись сами, ремни держали, и от этого в бедрах ударила судорога — короткая, злая. Язык прилип к нёбу, а потом сорвался и снова наткнулся на сухость.
— Как мне этого не хватало, — сказал хирург с радостной гадостью. — Это музыка. Хозяин редко балует. Лет сто… наверное.
Он наклонился ближе. Искен почувствовал его дыхание — не тёплое, а сухое, как из вентиляции. Глаза над маской смотрели прямо, без моргания, как у человека, который проверяет инструмент на твёрдость.
— Интересно, что ты такого сделал, что Хозяин не сожрал тебя, а отдал мне, — продолжил он ровно, будто рассматривает редкую находку. — Ничего. У нас много времени. Ты всё расскажешь. Может… мы станем друзьями.
Короткое хихиканье — щелчок.
Искен, дрожа, выдавил:
— Я хочу видеть Адама.
Удар пришёл мгновенно. По губам — сухо, плоско, как по бумаге. Во рту хрустнуло. Передний зуб сместился, язык тут же наткнулся на острый край. Слюна пошла наконец — солёная, с железом.
— Я сказал: не вспоминай Хозяина, — голос стал низким, без веселья. — Ещё раз — и рот будет проще устроен.
«Хирург» отступил на шаг — будто давая время.
— Смотри.
Искен поднял голову, насколько позволяли ремни. Шея хрустнула. Свет бил в глаза. Он увидел живот — открытый, чужой. Внутренности были вынесены наружу, лежали тяжёлыми мокрыми канатами. Всё блестело влажно. Мозг пытался оттолкнуть это как картинку, но тело удерживало: запах химии и крови, холод металла под спиной, зуд ремней на коже, влажная склизкость на животе, которая не могла быть «снаружи».
Он не выключился.
Он всё ещё был здесь.
Грудь ходила мелко и быстро, как у человека, который пытается не вдыхать — потому что каждый вдох тянет за собой ещё ощущений. Пальцы ног свело. Пятки от холода стали деревянными. В висках стучало, как если бы кто-то бил изнутри ложкой по стеклу.
Существо кивнуло удовлетворённо, будто его похвалили.
— Вижу, понравилось.
Искен с трудом протолкнул слова через сухость и железо.
— Почему… я… жив?
— Кто тебе сказал, что ты жив? — ответил голос спокойно. — Ты сдох. Хозяин тебя прикончил. Как, впрочем, и меня.
Он наклонился ближе и сказал почти доверительно — как быт.
— Но я давно мёртв и выполняю функцию. Лучше здесь, чем там. Я так думаю. Хозяин оставил меня при себе, чтобы я практиковал ремесло. А я не жалуюсь.
Он обвёл взглядом лампы, инструменты, стол — как хозяин мастерской.
— Где здесь? — прошептал Искен.
— Не знаю, — ответило существо. — Это знает только Хозяин.
Кап.
Искен дёрнулся взглядом. Здесь было стерильно, бело — капле неоткуда. Но звук был. Тот же. Нитка, переезжающая вместе с ним.
Существо подняло факел — и белый свет мигнул, как моргание чужого глаза.
— Отсюда не сбежать. Иногда мне кажется, что… там… в аду было бы лучше. Там есть с кем поговорить.
Голос вдруг оживился, стал почти бодрым, слишком человеческим в своей жадности.
— А тут я один. Сотни лет. — Он наклонился к лицу Искена, будто считывает дыхание. — Но теперь есть ты. Нам двоим не будет скучно. Я буду делать любимое. А ты будешь болтать. Много.
Слова посыпались быстро, как у человека, который боится, что собеседник исчезнет, если замолчать хоть на секунду.
— Радуйся, что тобой занимаюсь я, а не Хозяин, — добавил он и вздохнул, как будто произнёс важную истину. — Уж я-то знаю.
Щелчок.
Белый свет схлопнулся.
Искен снова оказался в темноте — но уже не лежал. Руки были разведены в стороны. Кожа на запястьях натянулась. Под спиной — дерево, грубое, с занозами; одна уже впилась под лопаткой и зудела, как мелкий гвоздь. Верёвка держала грудь так, что ребра работали коротко. Плечи горели, будто их выворачивают на медленной лебёдке.
Факел справа. Тот же желтый, трепещущий.
Он посмотрел вниз.
Живот был гладкий. Кожа целая. Ни шва, ни крови, ни разреза.
Но тело не верило картинке. На запястьях оставались жгучие полосы. Во рту — острый край зуба. Вкус железа сидел на языке, как монета, которую нельзя выплюнуть. И где-то внутри, на уровне солнечного сплетения, всё ещё стояла память о холодном металле.
Рядом стояло существо — теперь в балахоне, как инквизитор. Лицо скрыто. Голос — тот же, весёлый, почти домашний.
— У меня столько сценариев, — сказал он. — Я не перестану тебя удивлять. Радуйся, нам будет… весело.
Он поджёг дрова у подножия.
Пламя взяло сначала один тонкий уголок, потом пошло шире, как мокрое пятно, только горячее. Тёплый воздух поднялся и ударил Искену в лицо. Кожа на голенях сначала отозвалась благодарностью — и тут же начала зудеть, будто оживает слишком резко. Через секунду тепло стало колким, упрямым. Тело попыталось втянуться, спрятаться внутрь — некуда.
Капля снова упала где-то в темноте.
Существо посмотрело на огонь, как на часы, наклонило голову, прислушиваясь к треску, и пробормотало — смакуя, не спрашивая:
— Что же ты натворил, что Хозяин решил тебя мне отдать?..
Пламя лизнуло подошвы. В кожу вошла первая горячая игла — и не отпустила. Искен дёрнулся, дерево под лопаткой ответило новой занозой, верёвки впились сильнее, и на запястьях снова выступило влажное тепло — не согреть, а отметить.
Запах палёной кожи поднялся быстро, слишком быстро для «постепенно». Он ударил в горло так, что рот сам наполнился слюной — с железом. Искен вдохнул коротко, рвано: воздух стал горячим и сухим, и каждый вдох тянул внутрь треск и жар, как будто лёгкие тоже стали частью костра.
Где-то рядом существо тихо хихикнуло — как ребёнок, которому дали новую игрушку.
Кап.
И звук, как игла, опять попал ему в голову — в то же место — и теперь отбивал ритм вместе с треском пламени, будто это не огонь, а счётчик времени, который будет идти, пока он не заговорит.