Глава 4 Доктор-проводник в страну метафор

Если после вчерашнего макаронного пациента Аркадий Семёнович чувствовал себя слегка переваренным, то это утро он встретил в состоянии человека, которому выдали 3D-очки в кинотеатре жизни. Мир перестал быть чёрно-белым и скучно-серьёзным. Он стал кислотно-психоделическим, слегка вибрирующим на грани восприятия и до неприличия откровенным. Внутренний профсоюз голосов объявил сегодня «Днём тотального просветления с элементами производственного сарказма».

— Смотри-ка, Аркаша, приближается наша фламинго-леди! — проскрипел Григорий, назначивший себя сегодня энергетическим экскурсоводом. — О, сегодня в зелёном! Её розовые мысли-птицы мечутся, как тараканы перед дезинфекцией. Видишь эти малиновые всполохи над макушкой? Это тревога высшей пробы! Концентрат! Можно разбавлять — и натурой!

Пациентка, Ольга Анатольевна, женщина с глазами загнанной лани и нервным подёргиванием плеча (будто отгоняла невидимых мошек), устроилась в кресле.

— Доктор, они сегодня невыносимы, — пожаловалась она голосом человека, который уже смирился с тем, что его проглотят, но надеется, что хотя бы не будут жевать. — Эти фламинго. Упёрлись лапами прямо в извилины и орут. В голове — пустота и птичий базар. Я даже свои мысли не слышу, только это розовое горлодерство!

В сознании доктора зазвучал не монолог, а целое заседание кафедры альтернативной психиатрии.

Григорий (запальчиво): «Орут они от голода, а не от злобы! Это же не птицы, а её нереализованные творческие способности! Она держит их на сухом пайке бытовухи и ипотеки, и они от отчаяния клюют её мозги! Требуют акварельных червячков!»

Марфа (озабоченно): «И мёрзнут, ироды. Посмотри на эту сизую дымку вокруг — это же страх критики чистейший, первого мороза. Она боится, что её идеи окажутся недостаточно розовыми и изящными. Боится, что засмеют. Вот и держит птичку в клетке, пока та не одичала».

Шухер выразил себя лёгким шелестом, похожим на звук роняемых в суп перьев, и материализовал у доктора на колене одно розовое перо.

Аркадий Семёнович посмотрел на Ольгу Анатольевну… и увидел ярко-розовые пульсирующие сгустки, запертые в ажурную, но прочную клетку из серебристо-серых нитей страха. Раньше он бы поставил диагноз «обсессивно-компульсивное расстройство с элементами дереализации» и выписал рецепт. Теперь он кашлянул и произнёс, осторожно подбирая слова, как сапёр — провода, которые могут бабахнуть:

— Ольга Анатольевна, а если допустить крамольную мысль? Что эти фламинго… не мучают вас, а… ну, скажем так, чего-то требуют? Может, их нужно… выпустить на волю? В какое-то конкретное русло? Хобби, например?

Женщина замерла, будто её на мгновение заклинило.

— Вы знаете, я… — она замялась, и розовые сгустки над её головой встрепенулись. — В юности я обожала рисовать. Акварелью. Но потом… работа, семья, рутина… Когда тут махать кистями, если суп убегает, а муж носки разбрасывает?

Григорий (ликующе): «БИНГО! Идеи хотят в акварельные болота! Хотят плавать в красках, а не в прокрустовом ложе быта! Выпусти стаю, женщина, дай им поплавать, пока они тебе всю черепушку не загадили!»

— Может быть… — Аркадий Семёнович почувствовал себя немного шаманом, вызывающим дождь, — может быть, просто купить краски? Чтобы подкормить пернатых. Акварельными червячками, так сказать.

Ольга Анатольевна расплакалась. Но это были светлые, омывающие душу слёзы. Она ушла, сжимая в руке листок с адресом художественного магазина, а на прощанье Шухер материализовал ей на плечо ещё одно маленькое перо.

«Видишь? — торжествовал Григорий. — Ты годами лечил бы её от „навязчивых состояний“, а надо было просто вручить кисть! Вся ваша классическая психиатрия порой напоминает попытку потушить пожар, отбирая у огня спички, но не замечая самого костра!»

— Не вся… — слабо возразил Аркадий, но его уверенность таяла, как мороженое на солнце. Его профессиональная вселенная треснула, и в щели пробивался странный, но яркий свет.

Следующим был юноша лет двадцати, который вошёл в кабинет с грацией человека, несущего в руках бомбу замедленного действия, а в душе — целый хрустальный завод. Максим был убеждён, что его скелет сделан из тончайшего богемского стекла и треснет от любого неосторожного взгляда, чиха или дуновения ветра.

— Здравствуйте, — прошептал он, присаживаясь на краешек стула с таким видом, будто стул был противотанковой миной. — Вы только, пожалуйста, не делайте резких движений. И не смотрите слишком пристально. У меня от этого позвонки звенят.

Марфа (фыркнула с карниза): «Хрусталь! Да у него не кости хрустальные, а самооценка! И она уже вся в сколах, вон, глянь, как сияние-то прерывается, как свет в плохой гирлянде. Его ломают не слова, а его же собственный ужас перед этими словами. Замкнутый круг паники!»

— Максим, — сказал Аркадий, наблюдая призрачный, переливающийся всеми цветами радуги, но густо испещрённый трещинами каркас вокруг парня. — А вы пробовали посмотреть на ситуацию… с другой стороны? Вы боитесь не за хрусталь. Вы боитесь, что ваша внутренняя суть… слишком хрупка для этого мира. И поэтому сами держите её в таком напряжении, что она готова звенеть и сыпаться от малейшего сквозняка.

Парень остолбенел. Его челюсть медленно поползла вниз, и Аркадий на мгновение испугался, что она тоже хрустальная и сейчас разобьётся об пол. Никто из прежних врачей (а их было немало) не говорил с ним на таком языке. Ему всегда ставили диагноз «диссоциативные расстройства» и выписывали успокоительное, от которого хотелось спать, но боязнь хрусталя никуда не девалась.

Григорий (зашептал в ухо): «Говори ему про закалку! Давай, Аркаша, жги! Настоящий хрусталь не просто бьётся, его в огне закаляют, чтобы он прочнее был и звенел красиво! Жизнь — это и есть та самая печь! Пусть не боится звенеть!»

— Знаете, Максим, — осторожно начал Аркадий, внемля внутреннему консилиуму, — есть такая штука. Настоящий хрусталь не для того создан, чтобы лежать под стеклянным колпаком. Может быть, попробуем… переплавить этот страх? Вместо того чтобы бояться разбиться, начать звучать?

К концу приёма Максим уходил с задумчивым лицом человека, которому только что предложили не лечить переломы, а научиться красиво звенеть. А на прощанье Шухер, вдохновлённый успехами, материализовал у него в кармане маленький хрустальный колокольчик. Правда, невидимый. Но Максим, выходя, почему-то улыбнулся и звякнул.

К обеду Аркадий Семёнович чувствовал себя эмоционально выжатым, как лимон, но умственно переполненным, как мусорное ведро после вечеринки философов. Он теперь видел корни проблем так же ясно, как яркие этикетки на банках с консервами. И это было одновременно восхитительно и убийственно для профессиональной гордости.

Синдром Котара (когда пациент уверен, что он уже умер или не существует)? «Это не бред! — хохотал Григорий. — Это душа орёт так громко, что её никто не слышит! И человек решает: раз меня никто не замечает, значит, меня и правда нет. Экзистенциальный вопль в безвоздушном пространстве, а они его — в дурку!»

Ипохондрия? «Это не поиск болезней, — ворчала Марфа, закутываясь в невидимый плед. — Это поиск внимания к той части себя, которая по-настоящему болит. От одиночества, от невысказанности, от нехватки тепла. Они ищут диагноз, потому что не могут назвать настоящую боль. Им бы не томограмму, а обнимашки и разговор по душам!»

Панические атаки? «А это, Аркаша, — объяснял Григорий тоном профессора, — твой внутренний Шухер в масштабе всей вегетативной системы! Полтергейст непрожитых эмоций! Накопилось столько всего, что психика устраивает погром. Бьёт тарелки твоего спокойствия, рвёт занавески душевного равновесия!»

Аркадий сидел в потёмках кабинета, глядя, как за окном зажигаются фонари. Его руки слегка дрожали — то ли от невыпитого кофе, то ли от масштаба катастрофы. Он столько лет, так уверенно, так по-научному… лечил симптомы. Боролся с голосами, вместо того чтобы расшифровать их послания. Успокаивал панику, не пытаясь понять, какая буря рвётся наружу.

— Я был слепым поводырём у слепцов, — прошептал он в тишину. — Вёл людей по минному полю, не видя мин, но зато имея отличную карту звёздного неба.

Григорий (буркнул, но без привычной колкости): «Ой, хватит самобичевания, Станиславский наш. Ты был учёным, изучавшим молнию по ожогам на дереве, а не по вспышке в небе. Теперь ты видишь вспышки. Это не твоя вина, что тебе выдали новые глаза без инструкции. Это твой новый инструмент. Неудобный, незаконный в научных кругах, но чертовски эффективный. Как молоток для нейрохирургии».

— Они все… — Аркадий горько усмехнулся, — они не больные в традиционном смысле. Они поэты, чьи метафоры сбежали со страниц черновиков и воплотились в симптомах. А мы вместо того, чтобы прочесть стихи и восхититься образом, пытались стереть ластиком транквилизаторов эти шедевры с лица пациентов.

Марфа (вздохнула): «Ура! Эврика! Наконец-то дошло. Теперь главное — не утонуть в чувстве вины за прошлое, как в прокисших щах, а использовать новый взгляд для будущего. И… можешь мысленно представить мне плед? А то от всех этих сегодняшних тревог здесь сквозняк, как в вечности».

Аркадий встал, подошёл к окну. Город сиял огнями в домах — жёлтыми, оранжевыми, холодно-белыми. Но теперь он видел не просто окна, а видел мерцающие сгустки человеческих историй: синие сгустки тоски, красные всполохи гнева, бледно-жёлтые облачка надежды, серые комья отчаяния. Огромный, дышащий, страждущий, смеющийся, любящий и ненавидящий организм. Город-пациент.

Завтра к нему придёт женщина, которая уверена, что её сердце — птица в клетке. Птица бьётся о прутья, и это слышно даже окружающим, хотя они думают, что это просто тахикардия.

Григорий (тихо, почти серьёзно): «Готовься, док. Эта будет со сложной архитектурой. Нужно будет найти ключ. Настоящий или метафорический — это уж как пойдёт».

— А вы… знаете, где этот ключ? — спросил Аркадий у пустоты.

В ответ в его сознании разлилось тёплое, чуть терпкое чувство, похожее на улыбку дедушки, который знает, где спрятал конфеты, но не скажет, пока внук не догадается сам.

Григорий (с хитринкой): «Мы знаем, где может быть дверь. А ключ… ключ всегда при пациенте. В кармане, в сумочке, под подушкой, в старом дневнике. Наша задача — помочь нащупать его в потёмках собственной души. Ну, или, на худой конец, вместе тихонечко спилить прутья. Импровизируя».

Аркадий Семёнович кивнул, глядя на своё отражение в тёмном стекле. Отражение кивнуло в ответ и, кажется, подмигнуло.

Он больше не был просто психиатром. Он стал переводчиком. С зашифрованного языка симптомов — на понятный язык человеческих нужд. И его личными словарями служили три безумных, невыносимо точных и до смешного правдивых голоса, которые теперь не казались ему врагами. Скорее, соавторами.

Было страшновато, но было чертовски интересно.

И, кажется, это даже работало.