Глава 5. Ключи от чердака души

Аркадий Семёнович окончательно распрощался с тоской серых костюмов. Сегодня на нём красовалась рубашка цвета «умиротворённой морской хандры» — так это безобразие окрестил Григорий. Сам доктор тоже изменился: в глазах горел огонёк, напоминающий смесь азарта кладоискателя и тихой радости сумасшедшего учёного, который наконец нашёл свою стихию.

Он больше не «лечил». Он «распутывал клубки». И главной добычей теперь были не симптомы, а те самые хрупкие, как крылья бабочки, моменты, когда простая человеческая боль кристаллизовалась в причудливый психиатрический ярлык.

— Внимание, Аркадий, — прошептал Григорий тоном диктора на ипподроме, — к нам подкатывает «картофелина в пиджаке»!

В кабинет вошёл солидный мужчина с лицом человека, который только что обнаружил, что его жизнь — это дешёвый сериал, а он в нём даже не главный герой, а так, массовка.

— Уверен, что он — ненастоящий, — продолжил Григорий. — Скучнейший сюжет: корни в детстве, когда вместо желанного хомяка подарили энциклопедию.

— Здравствуйте, Игорь Станиславович, — улыбнулся Аркадий, и его улыбка теперь была не профессиональным инструментом дантиста, а искренним интересом. — Расскажите о себе. Но не о подделке. О том, когда вы в последний раз чувствовали себя… ну, хоть чуточку «оригинальным». Хотя бы в очереди за колбасой.

Пациент недоумённо моргнул — видимо, ожидал вопроса «На что жалуетесь?», чтобы выдать заученную тираду. Но слухи о нестандартных методах доктора уже ходили по городу. И он начал говорить. О работе-конвейере, о браке по привычке, о чувстве, будто он играет в пьесе, где все роли расписаны, а его роль потеряли ещё на репетиции.

Аркадий слушал, а его внутренний радар, усиленный «консультантами», сканировал энергетическое поле мужчины, выискивая не дыры, а… грубые швы. Места, где личность сшили на живую, да ещё и нитками не того цвета.

— Теплее, теплее… — ворчала Марфа, наблюдая из своего угла в виде облачка, напоминающего дремлющую кошку. — Видишь тот синюшный фрагмент на ауре? Не эмоция, а воспоминание. Возраст… лет двенадцать. Что-то про выбор. Пахнет нафталином и мужским потом.

— Игорь, — мягко встрял доктор, — в районе двенадцати лет у вас был важный выбор? Ну, там… между двумя увлечениями? Или между тем, чего хотелось вам, и тем, чего ждали от вас?

Лицо мужчины стало каменным. Словно мраморная плита на могиле мечты.

— Я хотел в музыкальную школу. — Голос его дрогнул. — На скрипке играть. Но отец сказал: «Мужчины не дудят, мужчины деньги зарабатывают». И записал в футбольную секцию.

— БАБОЧКА ПРИГВОЖДЕНА! — завопил Григорий так, что у Аркадия чуть уши не заложило. Его настоящий «оригинал» — тот пацан со скрипкой — был сослан на необитаемый остров взросления! И с тех пор он живёт по фальшивому паспорту в стране офисов и обязательств!

Аркадий сдержал улыбку. Сейчас не до смеха. Хотя Григорий уже катался по невидимому полу.

— И вы с тех пор… исполняете отцовский наказ, — мягко сказал доктор. — Даже футбол вы забросили, но «зарабатывать мужчиной» продолжили. А ваш внутренний музыкант так и застрял в двенадцатилетнем возрасте, уверенный, что он — бракованная копия. Вы не поддельный, Игорь. Вы — незаконченная симфония, которую засунули в самый дальний ящик и забыли, как она должна звучать.

В кабинете повисла тишина. Потом мужчина тихо, по-детски, всхлипнул.

— Вот он, ключик, — с удовлетворением произнёс Григорий. — Не рецепт на антидепрессанты, а камертон. Буквально. Дай ему задание — сыграть простейшую мелодию от имени того мальчишки. Назови это «реанимацией оригинала».

Аркадий так и сделал. И увидел, как в момент этой фразы серая, выцветшая аура пациента дала крошечную, но яростную розово-золотую вспышку в районе сердца. Бабочка была найдена. Возможно, летать она ещё не могла, но уже трепетала.

---

С каждым пациентом повторялась одна и та же история. Голоса не просто указывали на причины — они с почти циничным юмором вытаскивали на свет те самые ключевые сцены из личной драмы. Аркадий чувствовал себя Шерлоком Холмсом, только вместо лупы у него были внутренние голоса, а вместо преступлений — застарелые душевные травмы.

Вот, например, женщина, уверенная, что её сердце — птица в клетке. Она пришла с жалобами на тахикардию и чувство сдавленности в груди.

— О! — оживился Григорий. — Классика! Она не ипохондрик, Аркаша! Она буквальщица! В пять лет ей подарили канарейку, а через неделю та умерла. Отец, чтобы утешить, сказал: «Не плачь, у тебя в груди своя птичка, она живая». И она поверила! И теперь каждый приступ тахикардии — это для неё отчаянный стук клюва о прутья. Она боится, что её птица тоже умрёт в заточении, если она не найдёт ей «правильного неба».

Следующей была дама с ОКР: она боялась дотрагиваться до дверных ручек, носила с собой антисептик и мыла руки по сорок раз на дню.

— Это не страх микробов, Аркаша! — заявил Григорий. — Это страх «запачкаться» чужим мнением! Ключ в том, что когда ей было шестнадцать, мама заявила: «Не дружи с той девочкой, она тебя испортит». И психика решила, что «грязь» — буквальная! Теперь она моет руки от любого контакта с миром.

— То есть ей нужно не руки мыть, а слова мамы из головы вымыть? — уточнил Аркадий.

— Бинго! — подтвердила Марфа.

А был ещё мужчина с манией преследования. Он был уверен, что за ним следят спецслужбы, и носил с собой фольгированную шапочку.

— О, это мой любимый типаж! — оживился Григорий. — Он не думает, что за ним следят! Он думает, что за ним ДОЛЖНЫ следить! Потому что в восемь лет он потерялся в парке, и его три часа НИКТО не искал. Его главная травма — равнодушие вселенной. Вот он и достраивает себе слежку, чтобы чувствовать свою значимость.

— То есть ему не таблетки нужны, а чтобы его заметили? — уточнил Аркадий.

— Именно! — подтвердила Марфа. — Пусть запишется на курсы актёрского мастерства. Там за ним точно будут следить. Со сцены. И аплодировать.

Аркадий смеялся. Он хохотал вместе с Григорием над гротескным гением психических защит. Он посмеивался с Марфой над тем, как люди готовы выстроить целую крепость из неврозов, лишь бы не признать простую, как стол, душевную ссадину. Он даже освоил базовый язык Шухера: тот, например, материализовал крошечную паутинку над стулом пациента с социальной фобией, а Григорий тут же прокомментировал: «Он же чувствует себя мухой в паутине чужих оценок!»

Юмор стал его щитом. Да, мир был абсурден. Люди не сходили с ума — они возводили сложные, причудливые карточные домики на краю пропасти травмы, лишь бы не смотреть вниз. А классическая психиатрия часто пыталась сдуть эти домики вентилятором таблеток, даже не спросив, от чего они защищают.

---

Вечером Аркадий взглянул на расписание следующего дня. В списке значилась девушка с редким диагнозом: она считала, что её эмоции — это случайно пойманные радиоволны, а собственных чувств у неё нет.

— О, это будет интересно! — потирал невидимые руки Григорий. — Скорее всего, в детстве её чувства постоянно обесценивали: «Не реви, ерунда», «Не прыгай, как сумасшедшая». И она решила, что её внутренний приёмник бракованный и теперь ловит только «чужие передачи». Будем искать момент, когда заглушили её первую, собственную песню.

Доктор сделал запись в своём блокноте, который теперь больше походил на сценарий абсурдистского сериала: «Пациентка А. — синдром деперсонализации? НЕТ. Синдром „отказа от авторских прав на собственные чувства“. Ключевая задача: найти „первый запрещённый хит“».

Он откинулся на спинку кресла и рассмеялся. Тихим, чистым, освобождающим смехом. Он окончательно перестал быть прежним. Или, наконец, стал собой. И это было самое увлекательное приключение в его жизни. А его команда безумных, ехидных, но мудрых голосов смеялась вместе с ним, заполняя тишину кабинета звонким, невидимым эхом.

— Спокойной ночи, Аркаша, — прошептала Марфа, сворачиваясь клубочком где-то под потолком.

— Сладких снов, — буркнул Григорий. — И не вздумай видеть кошмары. А то мы тебе такое устроим — закачаешься.

Шухер в подтверждение тихонько звякнул чем-то невидимым. Кажется, хрустальным колокольчиком. Или, может быть, скрипичным ключом. Кто их там разберёт…